Реквием по мечте

      В гримёрке было душно. Тесно и душно. Итэр не сказал бы, что помещение было маленьким, просто с того момента, как они спустились за сцену в узкий коридор, Вен так и застрял прямо в дверном проходе, прислонившись к деревянному наличнику. И воздух здесь был каким-то тяжёлым. Лидер группы рвано и глубоко дышал, как утопающий, его косички отчасти растрепались ещё на самом выступлении, а сейчас те казались покинутым птицами старым гнездом. Он в целом был похож на загнанного хищником кролика, полусознательным, и в какой-то момент Итэр искренне забеспокоился о его самочувствии.       За считанные минуты до их дебюта юноша искренне думал, что больше всех нервничал именно он — Казуха пару раз справлялся о нём обеспокоенным тоном, Сяо деликатно предложил бутылку воды, — но по итогу именно Венти едва не отдал концы с концами, как только всё завершилось. Едва музыка стихла, едва отзвучали громоподобные овации, Венти низко раскланялся, — Итэру в тот момент показалось, что тот вот-вот упадёт и потеряет сознание, — и дикой ланью за кулисы метнулся. Потому сейчас, пока остальные ленивыми и уставшими нерпами распластались на широких диванах, Итэр ободряюще похлопывал вокалиста по трясущемуся плечу. Тот до невероятного хрупким казался, почти что тонкий фарфор: лишний раз надави, и он пойдёт витиеватыми трещинами, а приложи силу — разверзнется сотней осколков, вовек не собрать. Не понять нервничающего было сложно: Итэр и сам на ватных ногах едва не повалился на лестнице, ступал словно в забытьи, в ушах звенел белый шум, думать до того было сложно, и, спускаясь последним, в тот момент он успел ещё и побеспокоиться, спотыкаясь, не потащит ли вниз при падении и остальных — как домино или карточный домик. Вот вышла бы стаффу потеха.       Венти отклеился от двери с выдохом очень протяжным, будто бы птица на издыхании последнем, привалился к итэровскому плечу и страдальчески простонал ему куда-то в ключицу, трясущимися руками обвивая чужую талию довольно некрепко; юноша с трудом успел перехватить его поудобнее, стать надёжной опорой. Вен фыркал устало, сетовал на длинную шаль бубнежом непонятным, мол, «мешается, богохульная», справлялся с ней как несмышлёный котёнок, но всё равно звучал очень счастливым. Итэр извернулся лисом пластичным, высвободил руку одну и старшему решился помочь. Щёлкнула заклёпка на чужом адамовом яблоке, и короткий плащ плотной завесой из зелени скользнул прямо на пол. Венти оттого ещё ближе прижался, носом уткнулся ему в шею и прошептал слова благодарности, ногой отпинывая костюм подальше куда-нибудь — тот зашуршал недовольной парчой.       Они простояли так пару минут, пока дыхание старшего не вернулось к норме, пока тот не смог говорить внятной речью. Вен помог Итэру отстегнуть его шаль, та на лопатках крепилась, как крылья, с сетчатой материей он обращался куда аккуратнее, чем со своей; юноше стало заметно проще стоять. Он скользнул ближе к одному из косметических столиков, резинку для волос там нащупал и стянул свои локоны в небрежный пучок, те, закреплённые, легонько шею ему щекотали. Пучок держался слабенько-слабенько, уставшие руки на большее способными не были: прядки то и дело выползали по бокам от лица, чёлка лезла в глаза, но теперь хотя бы не было жарко. Итэр грузным мешком плюхнулся рядом с распластанным Казухой, тот развалился пятиконечной звездой и таким умиротворённым казался, будто заснул: то заблуждение эфиром рассеялось, когда он приоткрыл один глаз, сверкнул ярким в свете лампы рубином, в личности преступившего территорию его лежбища удостоверился и вновь расслабился. Из всех четверых на дебюте ему было хуже всего: в плотном костюме выступать за ударными тяжко — динамичность движений отдыха на сцене напрочь лишает, а толстая ткань наверняка делу не помогает, только мешает. Собственным сценическим образом в этот раз Итэр был очень доволен, хвала группе стилистов. Доволен всем, кроме шали. Та свадебной фате подобно струилась за ним, и юноша до ужаса боялся запутаться в ней ногами и сверзиться со сцены прямо в океан зрителей. То было бы самым красочным фиаско за последнее десятилетие, и помочь ему с реабилитацией статуса не смогла бы даже сама Асмодей.       Вспоминая о ней, юноша горько морщился, словно вместо воды вкусил лимонного сока. Она пусть и не давила морально, как то произошло на прослушивании, но смотрела из-за кулис так красноречиво, с методичным прищуром и чертей омутом в золотых искрах взгляда, что Итэр искренне ужаснулся возможности экзекуции по завершении всего этого предприятия, если не выступит на должном уровне. Из всей группы самым спокойным на сцене оказался, что не удивительно, Сяо: тот был невозмутим, будто змей на солнце согретый, поднимаясь на выступление, и был непоколебим, спускаясь с него. Как айсберг, как нескончаемая мерзлота. Его сдержанности Итэр завидовал: сам он дважды споткнулся на тех злополучных ступенях и единожды просчитался во время самого концерта — в тексте песни забылся, настолько атмосфере поддался, и ему не должно было подходить настолько близко к краю сцены, вплотную к мареву слепящих софитов. Асмодей говорила, то небезопасно для самих выступающих. Но зрителям эта оплошность явно пришлось по душе — столь громких возгласов одобрения Итэр не слышал ни разу, то грело и душу, и тело.       Входная дверь резво скрипит, и в помещение просовывается голова кого-то из персонала. Итэр искренне старался поимённо запомнить каждого из стафф-группы, но сбился со счёта уже на восьмом. Венти оборачивается на вошедшего нарочито медленно, с грацией ото сна очнувшейся кошки, шипит шумно и дико, надрывно, отчасти — и дверца захлопывается с той стороны. У старшего была невероятнейшая способность понимать всё без слов и отсылать всех подальше — тоже без слов, зачастую одними лишь звуками. Иногда в его искрящихся весельем изумрудных глазах поднималась такая пучина, кромешная и глубокая, будто чёрное море, где чертей полны омуты и чёрен грот; в такие моменты Вен самим собой не казался — был кем-то иным, словно тенью себя самого.       Впрочем, сейчас его тёмной сути Итэр был рад: контактировать с кем-то вне группы не хотелось совсем. Казуха под его боком промычал что-то невнятно, на живот ленивой куницей перевернулся, и старший хмыкнул на него добродушно. Барабанщик движениями мудрёными вывернулся из камзола багряного, тот громко вниз ухнул с диванчика, расшитыми агатами гулко звеня — по полу побежали киновари каменья. Рукава чёрной атласной рубашки он закатал почти до локтей, с протяжным стоном усталым стянул одну единственную перчатку, руку, утянутую бинтами, разминая неловко, до хруста в запястье. Самые кончики пальцев, неприкрытые сетчатой марлей, у него покраснели — то следы от ударных палочек, их Каэдэхара оставил на входе.       Венти присаживается рядом с ними, задом теснит альбиноса, почти как таран, и тот нехотя двигается чуточку в сторону, место освобождает. Старший одобрительно похлопывает его по пояснице, на что Казуха беззлобно фырчит, лицом в диван утыкается, будто котёнок нашкодивший. Причитает себе там что-то под нос, — Итэр слух напрягает, но ничего, кроме китового урчанья не понимает. Вен локоть собственнически закидывает ему на плечо, и юноша заинтересовано голову к нему поворачивает; выбившиеся из пучка прядки неприятно стегают по шее открытой, пахнут павильоном концертным и пряной ванилью.       — Я хочу это отпраздновать, — говорит Венти, а в глазах его черти беснуются, пляшут неистово, блуждают дикие огоньки. Тем предложением Итэр привлечённый отчасти, но усталый сейчас он до талого, и думать о чём-то подобном ему простецки лень.       Вен подбирается ближе, чует загвоздку, смотрит просяще, как прирученный соловей, и Итэр почти готов признать поражение, как в лицо старшего прилетает пиджак. Тот белым ворохом падает вниз, как в замедленной съёмке, а на удивлённой физиономии рядом сидящего невероятное исступление: глазами он хлопает, как олень в свете фар, целое ни черта понимает.       Преступление совершивший, Сяо на него только фыркает добродушно, в голосе отголоски нравоученья:       — Ты всегда хочешь что-то отпраздновать.       Старший хмурится наигранно очень, брови к переносице сводит, те дрожат почти как от смеха, тот явно сдерживается, и Итэр, не удержавшись, сцеживает мягкий смешок: на правду не обижаются, но Венти на то и Венти — лишний раз выслужиться он не упустит. Как, впрочем, и вляпаться, и во что — вещь маловажная.       — Дебют — отличный повод! — заявляет он, всплескивает руками очень эмоционально. По носу задевает рядом сидящего Итэра, тот отшатывается немного назад и уже не смеётся. Зато смеётся Казуха позади них — ему-то пока не досталось.       Сяо глаза закатывает так глубоко, что, возможно, видит собственный мозг, — самый рациональный на их сквад разношёрстный, между прочим, — но благоразумно молчит. Бегло осматривает итэровское лицо нечитаемым взглядом, прищуривается на долю секунды, мол, «не беспокойся, на тебя не буксую», цепко ищет следы повреждений. Таковых не находит и снова взгляд переводит на старшего. Также не говорит, и то Венти расценивает как собственную победу.       Итэр ушибленную переносицу потирает легонько, вниманием гитариста отчасти смущённый, массирует косточку подушечками пальцев, интересуется сразу у всех:       — Асмодей против не будет?       Каэдэхара на локтях приподнимается, колени под себя подбирает, корпусом поднимаясь, и прижимается к Итэру со спины. Проделывает всё это бесшумно до ужаса, мебель почти не скрипит.       — Резонный вопрос.       Он свои руки пропускает вперёд над чужими плечами и подбородок кладёт ему на макушку. Гнездится, как самая настоящая норка. Казуха тёплый до жути, а Итэр только-только остыл, но сбрасывать товарища не хочется вовсе. Он ёрзает самую малость, чтобы обоим было удобнее, спиной ощущает чужое дыханье глубокое и спокойное, как мерно его грудь опадает. В который раз задумывается над влиянием барабанщика, тот источает умиротворение почти что буддистское, словно только что вышел из застарелого храма. Кончиками собственных пальцев холодных Итэр задумчиво играется с тугими бинтами на запястьях чужих, самой подкоркой чувствует пронизывающий взор алых глаз, сейчас испытующе сощуренных наверняка, но занятия своего не прекращает. Казуха как куница весело пофыркивает у него где-то над ухом, но руку свою не отдёргивает, наоборот, разворачивает кверху ладонью, мол, «давай же, рискни». Каэдэхара в принципе любил идти на попятную, но до прямой провокации не доходило ни разу.       Сейчас рисковать Итэр не хочет, и Казуха выдыхает облегчённо отчасти и щекой благодарно трётся ему о макушку.       — Навряд ли, — плечами пожав, отвечает Вен на ранее поставленный ими вопрос. Пристально наблюдает за рядом сидящими, изучая новую атмосферу, краешком губы улыбается. — Если только не устроим революцию в каком-нибудь баре.       Сяо усмехается с дивана напротив, когда сесть он успел — остаётся загадкой:       — Что, вероятно, будет непосредственно твоей заслугой?       Вен, кажется, уязвлён: он ахает с актёрским энтузиазмом, в защитном жесте руки приподнимает, и Итэру с Казухой приходится в сторону накрениться опасно, чтобы не попасть под раздачу. Со стороны они наверняка похожи на Шип небесной стужи на Драгонспайне, что падает вечно, с трудом равновесие держат, друг за друга цепляются в лёгком испуге, как суслики — упасть с дивана им вовсе не хочется.       Венти всё возмущается, щурится от нападок, как подбитая иволга:       — Да такое было всего-то один раз!       — Ровно потому что в тот раз ты был трезвым, — опровергает Пэн, руки скрещивает на груди. Усмехается он как-то с вызовом, в янтарных очах застыла непрямая насмешка.       — И другие разы ты просто не помнишь, — вторит ему Казуха.       Итэру даже интересно немного. Он на старшего рядом косится, голову ближе склоняет, спрашивает тихонько и аккуратно, слово выведать государственную тайну старается:       — А что было в «тот» раз?       У Венти на лице выражение скорби вселенской ежесекундно сменяется на проблеск стыда. Итэр прищуривается: «Любопытно». Вен морщится и взгляд уводит в противоположную сторону, мнётся неловко и шею потирает рукой, другой — отмахивается от вопроса. Уши у него заалели. Видно, как начать он не знает.       Ведущий вокалист негромко присвистывает, пораженно брови вздымая. В голосе его чистый кураж и веселье:       — Что-то мне подсказывает, что ответ выйдет более многообещающим, чем я ожидаю.       Напротив хриплый смех раздаётся, тихий и мягкий, как трель снегиря. Сяо облокачивается на спинку дивана и лицо трясущейся прикрывает рукой, голову вверх задирая — на адамовом яблоке пульсирует жилка, — себя приглушить он старается. Он щурится по-кошачьи от всплеска лукавства и взять себя пытается под контроль, да не выходит. Зрелищем этим Итэр заворожён, словно фокусом, на долю секунды забывает, что ему, вообще-то, нужно ещё и дышать. Зверем голодным прослеживает содрогание мышц на его шее и спохватывается, когда Казуха сверху фыркает, как енот, ёрзает взбудоражено и, наконец-таки, рядом садится:       — Венти сорвал чью-то свадьбу.       — Венти что?       Старший насупился, удручённо глаза прикрывая; сгорбился самую малость, но так важно приподнял указательный палец, что засмеялся уже и сам Итэр:       — Я кто, вообще-то.       Сяо, кажется, не хорошо, потому что не сдерживается он уже от слова совсем, распластавшись по спинке дивана. Сотрясаемый смехом, он похож на просветлевшего под светом Персефоны Гадеса, таковым его видит Итэр. Тот, в облачении вечной тени, извечно холодный и малословный, сейчас был ярок, как солнце, как снизошедший в мир Хорс.       Насупившийся Вен хмыкает как-то беззвучно, в глазах у него нечто блестит. Старший локтем невесомо толкает Итэра в бок, одному себе лишь понятно играет бровями и сощуривается, словно только что ему задал вопрос. В голове у Итэра настоящая каша: в ворохе ощущений он путается, как слепец, мысли разбегаются, как напуганные кем-то лани, и на лице у него наверняка пишется вселенское неразумение. У Вена созрел какой-то план, дивный и дикий, как и всегда, но озвучивать его он не торопится отчего-то. Сверкает своими изумрудными глазами отчасти таинственно, в большей мере — до ужаса оживлённо, словно задуманное им в тайне от остальных окажется в будущем наверняка судьбоносным. И для кого — Итэр предпочёл бы не знать.       — Если уж и будем где праздновать, — говорит Казуха, погодя. — То подальше от Монда. В других районах Тейвата не было нашей трансляции, значит, и отдохнем без проблем, если поторопимся.       Венти глядит на него с минуту задумчиво, по истечении времени словно светлеет. Щёлкает пальцами, наверняка одарённый идеей. Вопрошающе смотрит на Каэдэхару, голову набок склоня, почти птица.       — Инадзума? — интересуется он осторожно. Итэра этот тон удивляет: он мягкий и неторопливый, льётся будто звенящий ручей, обволакивает и успокаивает, мантра почти.       Выражение лица Казухи нечитаемое, на нём застывшая маска. Не движем ни один мускул, шея подозрительно напряжена. Видно, барабанщик хочет оспорить, но самую малость вертит головой отрицательно, — волосы пеплом взметаются в воздухе, пахнет кленовым сиропом и вольным ветром, — словно отдёргивает сам себя.       — Почему нет? — отвечает он, в то же время уйдя от ответа. Юноша сгорблен немного, что непривычно: извечно держащий осанку, издали похожий на Гипноса, сошедшего с древних фресок. — Но я против Наруками.       Итэр из всех этих названий мало что понимает, но старается делать вид, будто хотя бы наслышан о прочих районах. Однажды он бывал на ежегодном фестивале Ли Юэ, посвящённому сошествию местного божества, но на том его знания о культурах и этносах Тейвата кончались.       Вен, между тем, молчит, ожидая помощи со стороны. Каждый знал не понаслышке, что старший лично испробовал меню каждого мондского бара, — найдите бармена, что не знал бы его лица, — но почти не высовывал нос в прочие заведения и был далёк от того же сакэ.       — Я слышал, — подаёт голос Сяо. Тот уже успокоился, в голосе ни герца дрожания, нет ноты веселья. — В Ватацуми открылся клубный бар.       Венти заинтересованно переводит взгляд с него обратно на Казуху, но тот вертит головой отрицательно, мол, такого не знает.       — Собраться можно и там, — подхватывает Итэр, когда молчание затягивается. — Если отзывы, конечно, хорошие.       Сяо молча кивает ему, тянется за своим телефоном, оставленным здесь же ещё до начала концерта, и быстро что-то печатает в поисковой строке.       — Я скину сайт в наш чат, — оповещает он всех, и, как по сигналу, ещё несколько телефонов в гримёрке стройным рядом звенят, об уведомлениях заявляя. — Разберёмся с этим вечером. Лично я очень устал.       И, своим словам в подтверждение, он протяжно зевает, в сторону отвернувшись. Ситуации это помогает сравнительно мало: Итэр, словно бы по команде, внимание обращает на прокол его языка и медленно сглатывает. Во рту у него стремительно вяжет, приходится самому отвернуться остервенело: шею печёт, он наверняка покрылся пунцовыми пятнами — вдруг кто заметит. С этими странными ощущениями Итэру бы разобраться, но они щекотливы настолько, он смущается поднять эту тему даже с самим собой, пресекает мысли подобные на корню, словно провалится, если задумается чуточку глубже. По коже прокатывается каскад лёгких мурашек, и юноша передёргивает открытыми плечами неспешно.       Полностью незамеченной его возня не остаётся: Венти боковым зрением замечает нечто необычное для их ведущего вокалиста.       — Наш Грю прав, — сам себе он кивает и одним движением ловким поднимается с места, потягиваясь, на носочки поднявшись. — Давайте собираться и по домам. Асмодей сегодня всё разрулит сама, рано нам на пресс-конференцию.       Следом за ним поднимается и Казуха, сразу же тянется к одному из платяных светлых шкафов, где они ранее оставляли собственную одежду под строгий замок. Итэр протяжно вздыхает и с мученическими звуками, как пленный апостол, заваливается набок, заняв собой всё свободное место. Сейчас похож он на котика морского, разве что ласт не хватает да полярного солнца. Вен косится на него со смешинкой в глазах, но против ничего не имеет, весело себе под нос пофыркивает, дальше себе переодевается, сценические вещи аккуратно вывешивая в личный свой шкаф — дальше стафф со всем разберётся. У Итэра сильно мышцы гудят, свинцом будто литые, тот ещё не остыл, он всё ещё словно на сцене, разве что не ослеплённый рёвом толпы и палящим светом софитов; он переворачивается на спину и взгляд упирает в натяжной потолок, глаза слегка прикрывая устало, светлые ресницы мелко трепещут — почти крылья бабочки на лёгком ветру. Дышать он старается глубже, под собственный счёт, ему говорили, то успокаивает и расслабляет, но, если честно, сейчас он искренне боится заснуть. В какой-то момент перед глазами тёмным пятном расплывается нечто мало подвижное, словно тень из Диюя, свет загораживая, и Итэр вздрагивает невольно, уже разморённый. В нос бьёт сильный аромат кофе и миндаля — так пахнет чужой кожаный плащ. Уже полностью собравшийся, Сяо руки скрещивает на груди отчасти придирчиво, — чёрная кожа одежды протяжно скрипит от движения, — смотрит с лёгким упрёком, и Итэр нехотя поднимается не без его помощи. Протянутую руку принимает он с облегчением, отмечает холодность его пальцев, свои на ладони его неловко сжимая — по собственной коже разбегаются разряды мурашек, как искорки маленькие, противоречивым теплом выжигаются на подкорке костей, неизгладимые следы оставляя. Касания невольные, казалось, за столько-то времени должны были стать чем-то привычным, но юноша всё никак не приспособится ни к ним, ни к нему. И на то, — Итэр ёжится отчасти смущённо, — определённые есть причины.       Он наспех влезает в свои сменные вещи, — те холодные, леденят разогретую кожу, — пока уже готовый Каэдэхара помогает ему разобраться с костюмом со знанием дела. Итэр с вешалки снимает своё кашемировое коротенькое пальто — осень началась с холодов и долгосрочных дождей, — и руки просовывает в просветы бежевой мягкой ткани. Застегиваться не спешит, наспех шнурует утеплённые мехом кроссовки и Венти кивает, мол, готов, остатки своих вещей с телефоном сгружая в хлопковый рюкзак за спиной. Тот тут же звонит кому-то из персонала и глазами стреляет в сторону выхода, процессию замыкает, когда все выходят. Старший парой слов перебрасывается с охраной в выделенном под гримёрные коридоре, те улыбаются ему как родному, по плечу невесомо похлопывают, пока остальные осаждают автомат с кофе.       Итэра морозит немного, по плечам крадётся озноб неприятный — в концертном холле невероятно сквозит, — и в руки ему опускается стаканчик с горячим американо. Его он перехватывает аккуратнее, не обжечься старается, а на его непонимающе нахмуренное лицо Каэдэхара только пожимает плечами, рубинами своими сверкает таинственно, немного лукаво, как лис, недвусмысленно мотнув головой в сторону Сяо. Тот стоит немного поодаль, бледными губами зажимает тонкую сигарету — прямо под знаком, то запрещающим. Итэр тепло усмехается, губы растягиваются в улыбке широкой; он плотнее сжимает ладошки на боках бумажного стаканчика. Терпкий аромат тяжёлого кофе смешивается с лёгким шлейфом древесного запаха куркумы. Сяо курит в основном травяные, никотиновым дымом от него не пахло ни разу. Во всяком случае, думает Итэр, при нём такого не случалось в помине.       Расходятся парни у чёрного входа: первым уезжает Казуха, за тем прибыл личный автомобиль, лакированный в пурпур. На капоте машины изображено созвездие — Итэр заинтересовано голову набок склонил, по-птичьи, — Большой Медведицы. За тонированными стёклами различить образ водителя сложно, в салоне, кажется, девушка в тёмных одеждах; подъехавшей барабанщик улыбается очень тепло и приветливо машет рукой, когда автомобиль приветственно сверкает им фарами — только свет у тех, отчего-то, лиловый. На прощание кивает оставшимся и напоминает о нерешённом с баром вопросе, в салон залезая. Итэр присматривается: на водительском сидении женщина азиатской наружности, возможно, из Ли Юэ, — в её волосах их местное украшение, аналог шпильки.       А вот Сяо впервые покидает их не на собственном байке, отбывает на машине вместе с Венти, тот любезно предложил подвезти. Итэр отказался, огорчённо приулыбнувшись, сославшись на другую компанию. Старший охнул удивлённо отчасти, глаза округляя, как филин, хотел подшутить, но получил невесомый тычок в бок от попутчика. Сяо едва качнул головой и первым сел в подъехавшую машину по вызову. Во взгляде янтарных очей Итэр уловил некое предостережение: через опустившееся с тихим шипением боковое стекло переднего сидения бас-гитарист попросил его отписаться всем в чате, как только прибудет домой. Юноша краснеет стремительно, удивлённый заботливому вниманию, и надеется, что в сумерках вечера цвет лица его не заметен. Венти тихонько смеётся, улыбку пряча в сгибе руки; в глазах у него читается одобрение и нечто, горящие где-то на глубине, словно бы тот строит план многоэтапный. Старший приобнимает Итэра легонько за плечи, прощается и просит быть осторожным на обратном пути, — блондин кивает на то согласным болванчиком, — и скрывается в недрах салона, подмигнув напоследок.       Их автомобиль ещё не успел скрыться за поворотом, взвизгнув тяжёлыми шинами, когда на Итэра вылетела пышущая жаром Люмин. Вынужденная чудеснейшим образом выбраться из забитого зала, она задержалась. Юноша вообще настаивал, чтобы сестра дома осталась и лучше бы посмотрела прямую трансляцию, но у той внутри кострищем пылал энтузиазм — та, твёрдо настроенная, наотрез отказалась оставлять брата в вечер дебюта. Первым делом Итэр её к себе ближе притягивает, девичью куртку застёгивает до конца, на что Люмин фыркает вздыбившейся кошкой и открещивается от него, как от чумой прокажённого. После юноша ближе склоняется, короткие светлые волосы заводя за её ушки, путается в сложный серёжках и беззлобно шипит — проверяет слуховой аппарат. У того индикатор мигает светом голубоватым через каждые пять секунд, и Итэр отсчитывает не меньше трёх интервалов — только после удовлетворённо вздыхает, из цепкой хватки сестру выпуская. Та бубнит себе что-то под нос, сетует на дотошность своего брата, но улыбается очень счастливо. Сколько бы врач не просил её не перенапрягать аппарат громкими звуками — без толку всё.       Итэр вздыхает, анализируя вечер, на сестру смотрит с консенсусом обречённым: как бы сильно он не хотел в такие яркие моменты видеть рядом сестру, беспокойство о её здоровье было сильнее.       Девушка радостно щебечет, выступление нахваливает, картинно взмахивает бровями, описывая свои ощущения от того или иного воспоминания; между словом спрашивает об участниках группы — лично с ними она не знакома, лишь по братским рассказам наслышана. В основном, о каких-нибудь мемных историях: Итэр однажды поведал ей, как Вен напару с Казухой в студийной микроволновке взорвали попкорн. Юноша громко смеётся, проступившие слёзы утирает кончиками свободных пальцев: образ — прости, господи, — таких идиотов с происходящим получасом ранее посреди сцены не вязался конкретно. И тут же передёргивается: во второй руке всё ещё зажат стаканчик злополучного кофе. Итэру больше нравился чай, конечно, но — свободной рукой он бьёт себя по лбу, Люмин тихо ойкает, — он что, проебался и забыл вернуть ему чёртов кофе? или то изначально был хитросплетённый план Сяо? Блондин жмурится до цветастых фейерверков в глазах, внутри тысячами огней взрывается бенгальская палочка; Люмин понимает ровное ничерта, но глаза закатывает к тёмному небу так, словно бы поняла все симптомы и вынесла несложный вердикт. Вопросы о парнях из группы как-то сами собой деликатно сворачиваются.       Домой они едут на до улитки медленном такси, то плетётся как черепаха по оживлённой магистрали; водитель так сонно пошмыгивал носом на светофорах, и это вызывало приступы истеричного смеха Люмин каждые пару минут. Итэру приходилось зажимать ей рот рукавом своего пальто — «Люм, это не вежливо, угомонись!» — отчего та всяческими образами отплёвывалась. Эффекта его попытки не возымели и, когда автомобиль остановился в очередной пробке под красным светом и гудением соседних машин, а водитель отвлёкся на телефонный разговор — юноша брюзжит шёпотом в сторону, что то не по правилам. Сестра смотрит на него, честно, как на праведного придурка, наверняка представляет в монашеской рясе и забавном чепце, и ближе склоняется, за шиворот брата притягивает: «Блиц-Блиц, скорость без границ!» Итэр беззвучно трясётся, давит смешок, но в следующее мгновение готов застонать и вылезти в окно прямо посреди трассы, потому что таксист шарманкой включает радио, до того доисторическое — на волне играет некий Ра-ра-распутин. Этого мракобесия Люмин слышать не может, но страдальческое выражение лица брата доставляет ей явное удовольствие. А Итэр только и делает, что утыкается носом в крышку стаканчика с кофе, словно ищет спасение, пусть тот уже и напрочь остыл.       Люмин преследует его каждую секунду: пока юноша разувается, пока вешает пальто в шкаф, пока заваривает себе в кухне чай, пока нарезает на двоих бутерброды, потому что, уставший, не способен на более сытный ужин. Девушка, кажется, прокомментировала каждый сценический чих, пока не задумалась на пару минут, подозрительно притихнув. Вид у неё был до пущего мрачный, словно бы она, как в школьные годы, корпела над уравнениями. Итэр с шуршанием подвинул ей ближе тарелку, на той горкой свалены бутерброды с тонкими рыбными слайсами и сливочным сыром, сверху присыпанные кунжутом, но сестра не реагирует вовсе. Она руку подносит к лицу, в забытьи прикусывает ноготок, и глаза медового цвета мечутся из стороны в сторону, будто бы хватают ниточки ускользающие.       — Люм, вылезай из чертогов разума, — Итэр тычет в её локоть боком плоской тарелки. Пофыркивает, когда та реагирует отстранённо. — Посвяти меня в свои думы.       Девушка прядки светлых волос заводит за уши, заколку с пышными лилиями закалывает повыше, путается пальчиками в своём аппарате и сцапывает кусочек рыбки с одного из бутербродов. Телефон свой достаёт из кармана светлых джинсов чистой рукой и быстро вводит пин-код, ритмично отзываются виртуальные клавиши. Краем глаза Итэр наблюдает, как та быстро ленту галереи листает в папке свежесделанных фотографий, — скорость невообразимо высокая, как она только разглядывать успевает, — на них узнаётся только прошедший концерт. Экран разворачивает к брату, — на нём парни запечатлены под конец своего номера, — и пальчиком указывает на юношу в белых одеждах.       — Я, кажется, слышала его раньше, — говорит она, вздыхает раздражённо отчасти, озадаченная собственной неуверенностью. — Но не могу вспомнить, где именно.       Итэр понятливо ей кивает, соглашаясь: конечно, забыть голос Сяо сложно, тот похож утробное мурчание, сопоставим с низким рычанием — от него подкашиваются колени. Парень передёргивается самую малость: холодит поясницу, содрогается позвоночник, словно бы тот под электрическим облучением. На стаканчик остывшего кофе он бесконтрольно косится, глаза прикрывая под наваждением. Трясёт головой секунду спустя, разгоняя сладостный морок.       — Может, бегло пересекались?       Люмин мотает головой из стороны в сторону негативно, серебристым шёлком взметаются волосы:       — Нет, ты не понимаешь, — она глаза округляет, как подстреленная кем-то птица, подчёркивая масштаб её личной проблемы. — Я знаю этот голос. Но откуда, чёрт его подери?       Итэр хмурится, уже и сам озадаченный: так сестра выражается о временах, когда могла слышать без своего аппарата, а с такой интонацией — только о в действительно произошедшем. Но Тейват ведь огромен, как такое вообще могло получиться? Будь они знакомы, Сяо наверняка бы сказал — близнецы дело нечастое, он точно бы узнал предположительно знакомую ему Люмин в Итэре. Юноша взгляд свой в натяжной потолок упирает, руки скрещивая на груди: значит, они всё-таки не знакомы? тогда как?       Та тщедушная вероятность, что согруппник мог подобное и утаить — кажется абсолютнейшим нонсенсом. Собранные в пучок волосы нервно дёрнулись вместе с головы поворотом, ослабело опустились к основанию шеи, — в этом Итэр отчего-то уверен.       Парень трепыхнулся, как потревоженная хищником жертва; у Люмин негодующий взгляд. Он подрывается с места, вспомнив своё обещание, несётся в прихожую за телефоном, оставленным в кармане пальто ещё по прибытии, и уже по пути обратно пишет в групповой чат, что добрался до дома. Сконцентрированный на устройстве, едва не врезается в косяк арки; а в интерактивном окне уже светится ряд сообщений: парни разговаривают о том самом баре, и оповещение Итэра смотрится мало уместно, но в ответ на него тут же прилетает стикер от Венти с машущим Скоттом Лэнгом. Юноша старается пролистать ряд в чате написанного достаточно быстро и вникнуть во всё, параллельно слушает сестринские мысли всё о том же: Люмин огорчена собой же, потому что не помнит, и то её тяготит неприятно, осадком ложится на девичьи плечи. Итэр просит её оставить эту тему до лучших времён, ведь сейчас не так важно, и девушка, неуверенно самую малость, кивает, принимается за скудный ужин.       — Слышала что-нибудь о «Сангономии»? — интересуется юноша, носа не воротя от телефона. Он забрался на стул вместе с ногами, свернулся почти в позу лотоса и напряжённо шею размял. Та хрустнула при наклоне, и Итэр поморщился, немного сощурившись. Сестра на его вопрос не реагирует, размешивая кубик сахара в холодном чае, тот чёрен, как ночь.       Музыкант раздосадован: снова не слышит. Он хмурится огорчённо, супится как ребёнок, веселья лишённый — не переживать за Люмин становится всё сложнее с каждым повторившимся рецидивом.       Итэр вперёд тянется, почти ложится на поверхность стола, в пояснице прогибаясь, как уличный кот, ребром ладони легонько касается локтя сестры:       — Люм?       Та отзывается сию же секунду, заинтересованно к нему поворачивается, от лица оторвав кружку, и голову склоняет вопросительно набок и немножко по диагонали, словно дрессировке поддавшаяся канарейка, — аппарат оказывается к Итэру обращён, помигивает своим цветным датчиком немножко чаще. Юноша отмечает: требуется подзарядка.       — Знаешь что-нибудь о «Сангономии»? — повторяет он свой вопрос.       Сестра рот приоткрыла самую капельку, облизнула пересохшие губы и согласно моргнула.       — Слышала от Аяки, — она глоток отпивает, забавно причмокнув с видом до того важным. — Клубный бар в Ватацуми.       На лице у Итэра расцветает выражение самого настоящего топографического кретинизма, и Люмин с того зрелища расплывается в сытой улыбке, превосходством своих знаний довольная. Она продолжает, месторасположение объясняя, но брат быстренько взмахивает рукой, мол, сейчас не столь важно.       — А что с ней? — в ответ вопрошает девушка, в медовом блеске глаз просыпается огня запальный контекст. Она ближе подаётся немного, локтями опираясь на поверхность стола. В её позе читается открытый допрос, в глазах сквозит лукавство с озорством вперемешку. Итэр краешком губы усмехается: ей податься бы в детективы, да слух слабый помеха. Видят святые, она готова подорваться в клуб прямо здесь и прямо сейчас хотя бы из чистого любопытства. Или из принципа, — смешок не подавляется вовремя, — что вероятнее.       — Вен предложил отпраздновать, — юноша экран разворачивает к сестре, та пробегается бегло по вороху печатанных слов и взгляд снова сосредотачивает на брате. — Голосуем в чате.       Люмин кивает понятливо, назад отстраняясь и нормально садясь, словно дело их уже в шляпе, решено и не хватает лишь трости на выход.       — Отличный выбор. Слышала только хорошее.       Мнение сестры Итэр транслирует в чат оживлённый, и Венти на то тут же её нахваливает всячески. Он строчит многочисленные эпитеты и прилагательные в восхваляющей форме, шлёт волну стикеров со звёздочками и бокалами всевозможных напитков, явно не безалкогольных. Итэру кажется, у того абонемент на виртуальные бары, потому что за всё время общения он насчитал уже по меньшей мере семь различных стикер-паков с одним только вином. Обратившая на эту вакханалию внимание Люмин заливается хохотом, тонким пальчиком тычет на профиль Венти со словами, что «этот пришибленный ей нравится!» и заливается звонким смехом, то почти перезвон колокольчиков мягких, как летний пух. Юноша сцеживает улыбку в ответ: в сравнении они со старшим словно бы вылезли из-под одной ветки, потому что в хорошем настроении сестра так же спамит ему в личку — стикерами с агрессивным Лораксом и не менее феерическими выражениями.       В чат прилетает вопрос от Вена, его Итэр зачитывает вслух отчётливо, слега повысив голоса своего тон:       — Не хочешь с нами?       Сестринский смех обрывается, за секунду стихает, словно колокольчик разбит. Черты её лица медленно расправляются, выравнивается кожи тонкий фарфор в свою первозданную форму. Она неторопливо мотнула головой из стороны в сторону, прядки волос выбились из-за ушей — до юноши добрался шлейф цветочных духóв, он словно посреди в зените раскрывшегося поля жасмина.       — Не хочу вам мешать, — улыбается она искренне, честно, Итэр то чувствует дрогнувшим сердцем, но так слабо, будто эфир в наваждении. — Да и не стоит злоупотреблять этим.       Сестра кончиком крашенного в белый цвет ногтя постукивает по корпусу слухового аппарата, тот почти сразу пищит дважды с небольшой паузой между — почти разряжен. Итэр печально кивает, плечи поникли; ссутуленный, он похож на смертном одре восседающего монаха. Люмин тепло треплет его по предплечью, подмигивает, привлекая внимание:       — В другой раз, — обещает она, мизинец протягивая, тот даже не дрогнул. — Только ты и я.       Итэр вздыхает, сестре дарит улыбку и обхватывает её тонкий пальчик своим, осторожно сжимая. В отличии от неё, его рука вовсе не твёрдая. Люмин улыбается довольным котом, широко-широко, встряхивает братские волосы юрко, тот среагировать не успевает. Резинка расплетается, слабенький узел расходится сам собой, и по итэровским плечам цитриновым каскадом струится шёлк мягких волос, те вьются на кончиках, плавными волнами идут. Юноша дуется самую малость, больше ради эффекта, чтобы сестра руки не распускала, но той хоть бы что: тянется ближе, льнёт ласковым зверем, запуская тонкие пальчики глубже в прядки волос. Желание возражать отпадает, как только Люмин недлинными ноготками проходится по коже головы круговыми движениями; лицо у её брата блаженно расслабляется. Краем глаза он посматривает в чат и краешком губы усмехается, когда Венти задвигать начинает тираду о пользе и плюсах совместных попоек. «Все, кроме тебя, будут там в качестве подстраховки?» — всплывает сообщение Сяо, и следом отправленный текст Казухи демонстрирует, как тот смеётся.       И, пока в чате не произошла очередная интерактивная гражданская вакханалия, быстренько строчит, клавиши мерно отзываются на нажатия:

Вы, 22.07: Так, когда и во сколько?

пэн, 22.07: бар открывается в пять ☆ Вен-вен, 22.07: Вечера? :0 пэн, 22.07 нет, блять, утра

Вы, 22.08: Я смотрел сайт, он работает без выходных

пэн, 22.08: да К.К, 22.09: Но в выходные там аншлаг

Вы, 22.10: Встретиться в будни?

☆ Вен-вен, 22.10: И побыстрее бы ☆ Вен-вен, 22.10: Иначе Асмодей запряжёт нас на альбом и всё ☆ Вен-вен, 22.10: Фигли нам, а не бар (μ‿μ) пэн, 22.11: решайте сами       Брови юноши, отчасти нахмуренные, поползли к переносице; нос нерадостно дёрнулся, словно у кролика, почуявшего засаду. Согруппник почти что Такседо Маск: закинул идею и готовится смыться. Но, шуток кроме, от Сяо действительно сквозит холодом за километры, зябнут у Итэра плечи.

Вы, 22.12: Ты разве не с нами?

пэн, 22.12: ?

Вы, 22.12: Твоё мнение важно

Вы, 22.13: Не отмалчивайся

пэн, 22.14: мхм пэн, 22.14: мне удобно после семи пэн, 22.14: и нет, вен, не утра ☆ Вен-вен, 22.15: Но я даже ничего не сказал! :0 пэн, 22.15: но подумал, тебе вредно К.К, 22.15: Мне бы тоже попозже вечером       Люмин протяжно зевает над ухом у Итэра. Тот и не заметил, как его волосы переплели в аккуратную косу. Привалившаяся к его плечу, девушка с полуприкрытыми глазами также всматривалась в экран телефона, сквозь усталость следя за их перепиской. Итэр не был против её внимания; юноша уголки покусанных губ приподнимает в нежной улыбке, ненавязчиво клюёт сестрицу в висок, и та вошкается, потревоженная, как пышнопёрая неясыть. Хлопает затуманенными глазами, как сонный зверёк на рассвете, ладошкой щеку потирает — на ней отпечаток крупной вязки братского свитера.       Итэр локтем осторожно попихивает её по рёбрам, та вздрагивает от каждого третьего прикосновения, растормошённая, но всё же кивает, мол, намёк она поняла. Поднимается и потягивается, распушилась как белка, треплет по плечу брата, одними губами шепчет ему: «Не засиживайся». Парень ей мягко кивает, заверяя, что в этот раз, наконец-то, завтрак возьмёт на себя. Люмин тому искренне радуется и требует утром невесомые блинчики себе прямо в постель. Когда она, зевающая, будто котёнок, скрывается в темноте коридора, Итэр возвращается к своему телефону.

Вы, 22.16: Не хочется после репетиций катиться шаром ещё и в бар

Вы, 22.17: В ближайшие дни?

К.К, 22.17: В Инадзуме быстро разлетаются новости, нам не нужны лишние проблемы ☆ Вен-вен, 22.17: Мейби завтра? пэн, 22.17: пиздец радикально ☆ Вен-вен, 22.17: Ну а чего откладывать :0

Вы, 22.17: Завтра так завтра

Вы, 22.18: Если это не проблема?

пэн, 22.18: не проблема К.К, 22.19: Предлагаю встретиться возле «Сангономии» около восьми? пэн, 22.19: не утра, вен ☆ Вен-вен, 22.19: Блять, да что ты такой душный сегодня <(￣ ﹌ ￣)> пэн, 22.19: послеконцертное обострение       Итэру, вообще-то, кажется, что с ним что-то не так. Юноша супится, ссутулившись на своём стуле, босые ноги спускает на пол. Ему некомфортно — даже когда все эти остроты обращены не к нему. Он почти как наяву представляет, как Сяо руки скрещивает у груди, напрягая костяшки, как его пальцы пуще бледнеют. Недовольный Сяо всегда смотрелся внушительно, как озлобленный матёрый волк, одинокий и гордый, однако Итэр никогда не становился объектом его неприятия — лишь видел со стороны. И со стороны в такие моменты он казался до того одиноким, словно бы в группе ему как-то не место, словно быть он должен вовсе не здесь, а здесь он — случайно. Глаза у Сяо всегда были печальными, тёмными, как холодный застарелый янтарь, и эпизодически Итэру в них было больно смотреть.

Вы, 22.19: Не нагнетайте?

Вы, 22.19: Пожалуйста

К.К, 22.19: Итэр прав пэн, 22.20: мх, ладно пэн, 22.20: до завтра       И тот из сети исчезает, словно устал от их общества. На языке у Итэра скользким комком катается горечь, в горле нечто скребёт. Ему подозрительно резко становится холодно, морозит кончики пальцев, как если бы он коснулся ледяной кромки — или уголка чьей-то замёрзшей души, — и ухнул туда с головой, лёгкие отказываются расправляться во всю свою силу, дышать он способен только отчасти. Изо рта вырывается хаотичный смешок, сухой и короткий. «Боже мой, Итэр, ты взял сраный фальцет перед сотнями зрителей, но коробишься с этого?» — юноша истомлённо рукой провёл по лицу, к шее спустился в медленном жесте и дрогнувшими пальцами обхватил её основание, под ладонью забилась кровью полная жила. Музыкант давится непрошенной пересмешкой — «Ну что за жалость?» ☆ Вен-вен, 22.21: Вот чертила (；￣Д￣)

Вы, 22.22: Что это с ним?

☆ Вен-вен, 22.22: Ничего из ряда вон ☆ Вен-вен, 22.22: Бесоёбит под вечер       «Ага, как же», — про себя фыркает Итэр. Ему казалось, нужно хорошенько постараться, чтобы вывести из себя Сяо, и, по его скромному мнению, каким-то чудовищным образом Венти то удалось. Юноша измождённо возводит глаза к потолку, с очередной дилеммой столкнувшись: но Венти не был похож на того, кто стал бы изводить своих близких — таковым он абсолютнейше не являлся. Грудь тяжело опадает, и из его горла вырывается потасканный стон: отгадывая все эти шарады, он находит всё новые и новые загадки. Конечно, у каждого человека обитает в шкафу скрупулёзно сокрытый скелет, но — Итэр морщится, — у этих ребят за спиной целое кладбище. К.К, 22.24: Я, наверное, спать. Устал с этими пробками. Всем спокойных ☆ Вен-вен, 22.24: Споки-ноки! (´꒳`)♡

Вы, 22.24: Спокойных снов

К.К, 22.25: chu~ ☆ Вен-вен, 22.25: Ну расходимся, пати свернули ☆ Вен-вен, 22.25: Споки, мой лучик! (⇀ 3 ↼)♡

Вы, 22.25: Спокойных!

      Заблокированный телефон словно бы разблокирует ему второе дыхание, расправляются плечи. После наспех принятого душа он направляется спать с подозрительно в узел свернувшимся ворохом мыслей, те жужжат, словно взбешённые пчёлы. Обдумывать произошедшее не хочется вовсе, но кажется отчего-то, что в том есть зацепка, есть некий ключ. И пусть Итэр ещё не обнаружил замка — быть готовым он должен.       «Я надумываю?» Парень сворачивается в комочек на холодных простынях, путается в одеяле тяжёлом и глазами упирается в потолок своей комнаты — на ней танцуют звёзды и туманности, полные тайн. Искусственный свет ночника оплетает тьмой объятые стены, сверхновыми оседает на веснушчатой коже, и Итэр жмурится, как новорождённый, под ярчайшим светом древнего Альтаира. Шестерни механизма дробно шуршат, разливается холодное масло по металлическим зубьям, купол рукотворного неба вращают, и птичья звезда оседает на корпусе стаканчика из под нелюбимого Итэром кофе. Отдёргивается, мотнув головой: однако тот не тронут стоит, и в этом есть вес.       На стаканчик Итэр смотрит как на древние перья Маат, словно пред ним вот-вот разверзнется истина, словно перед ним почти открыта не хоженная дорога. Юноша губу прикусывает в раздумьи, на языке смакует каплю железа, ожидая, отчего-то, падения в бездну. Что произойти может завтра, он не знает. И ведь всё абсолютнейше хорошо, но... Всегда есть чёртово «но». Он набок переворачивается, в комочек сворачивается и зажмуривает глаза. Конечно, он нервничает, конечно, страшно самую малость, и это нормально, так ему говорят, в том он себя старательно убеждает, как епископ зовёт непосвящённого в новую веру. Итэр фыркает нарочито громко, словно вызов бросая, обрывает поток навязчивых мыслей и резво утопает в перине мягкой подушки: в конце концов, что такого может случиться?       Но сердцу его всё равно не спокойно.