Пицца

— Ведь у каждого человека в жизни бывает череда таких дней, — Юнги отпил из бутылки. Жижа неприятно обожгла саднившее горло. Орать любимые, и не очень, песни три часа без передыху — этого его глотка не выдерживала никогда. Толстый член Сокджина держала, а от высоких нот рвалась. — Дней, когда подпираешь ноющей, голой поясницей холодную, серую стену, — он продолжал орать свою угнетающую тираду, — настолько же серую, как твои мысли, слова и жизнь, в принципе. Протираешь дыры старыми джинсами на и без того драном паркете и заплатанной судьбе. Пятая затяжка двадцать третьей сигареты «Marlboro» далась ему ой, как нелегко. Невольно закашлявшись, потерев глаза, наклонился вперёд. Хлопья пепла упали в потрескавшуюся пепельницу, стоявшую перед ним на полу. — Дней, когда сидишь один. Абсолютно. В пустой, ни цветов, ни котов, твоей собственной квартире, которая провоняла сигаретным дымом и дорогим для дырявого кошелька алкоголем, на который ты отвалил всю стипендию, придурок. Сидишь среди окурков и стеклотары, зажимая в первый раз в своей жизни между тонкими бледными, замёрзшими пальцами кусок верной смерти — «табачное изделие», а другая рука неверяще сжимает бутылку «виски». Затяжка. — А мог бы сейчас сидеть и попивать этот блядский «White Horse» с ним. Отмечая, как бы пятую нашу годовщину. Новая сигарета. — Надо бы сдать пустую, теперь пустую, комнату кому-нибудь. Снова затяжка, снова слезятся глаза. Но плакать Мин Юнги не хотелось. Он был зол. Прежде всего — на самого себя. — Где ж я, блять, оступился. Когда сука? Когда я начал терять тебя, мразь? Вот он сидел и пялился потерянно в одну точку с чувством, что что-то нужно делать со всем этим. В первую очередь, с недописанной музыкой, с разбросанными по дому четверостишиями и с акриловыми красками. А ещё для начала неплохо бы разъясниться со стоящим справа сокджиновым мольбертом (который, между прочим, раздражает ужасно). Юнги бы выкинул его к чертям прям с балкона, но сил нет даже на очередной глоток «лошади». — Да, но с холодом огромной квартиры и остатками моей тёплой жизни в ней, я должен тоже что-то сделать. Но что конкретно делать, он не имел ни малейшего понятия. Однако делать-то надо. Но вдохновляет, он точно уверен, огромное ничего. Разве что пыль, прилипшая к босым ледяным ступням, вдохновляет на желание надеть носки. — Однако единственная вещь, которую ты в состоянии сделать, Мин Юнги, — это составить настолько грустный и наркоманский плейлист, что в пору блевать, насколько всё плохо. Он готов умереть прямо сейчас. Он готов с разбегу и точно в эту ненавистную точку на стене напротив головой приложиться. Но он не приложится. — Потому что слаб, никчёмен и никому нахрен не сдался. Потому что все твои стремления, все твои мечты, всё это (в том числе многочисленные, крепкие, как ты считал, мосты) горит ярким и высоким пламенем. Горит как закат. Стоп. Нет, — он нажал на кнопку «домой» телефона. Тот загорелся пятью ноль шестью утра и целым нулём оповещений за прошедшие двое суток, — рассвет из окна над твоей головой, выплёвывая остатки табака, алкоголя, твоих чувств и тебя самого на грязный дрянной паркет. Его вывернуло. Он пару раз сплюнул, провёл рукой по губам, отпил ещё. Завалившись на бок, размазывая лужу алкогольной блевотины джинсами, он смотрел, как догорает его смерть между бледными пальцами. Лёгкие уже болят, горло дерёт нещадно, и он, кажется, минуты две назад уже решил послать всё к чёрту. — Хочу пиццу, — Юнги резко поднимается, отчего у него темнеет в глазах и тело не слушается. Он хватает телефон, с пятого раза правильно набирая пароль, заказывает через приложение три пепперони и одну с ананасами. По привычке. Её любил Сокджин. Юнги решает нассать на неё и отправить мудаку и его новой подстилке «Чиминни» почтой в Берген. Колонки, ради которых Юнги работал и ел одни макароны три месяца, которые он купил в том самом музыкальном, где встретил любовь, как он думал, всей жизни, разрываются от скрипучих звуков гитарных рифов и шершавого голоса солиста его любимой группы. — Хьюстон, я резко почувствовал разливающийся по телу похуй и твёрдую решимость. Живём же один раз. И даже если этот один раз закончится прямо сейчас, меня не то, что не волнует, я бы очень даже не против. Две ровные, ослепительно белые дорожки на стекле круглого журнального столика мозолят уставшие, красные глаза. Эти самые дорожки он выпросил у накуренного чувака в намджуновской «Дыре», когда тот увидел, что «бледный совсем, отчаялся от расставания», отдав последние деньги на волшебную соль или муку, это не важно, от которой «хорошо», только ты не уверен. Не уверен, но наверняка знаешь, что эффект будет, только не тот, который ты ожидаешь, пробуя эту диковинку первый раз. Юнги, как в замедленной съёмке садится на диван, снюхивая сразу две со стола, втирает порошок в ноздри («видел тысячу раз как это делают, Намджун, всё норм»), не парясь и надеясь не проснуться от кайфа. В нём и умереть. Две дорожки считаются смертельной дозой для новичка? Он готов был поймать зайчика, птичкой стать, но никак не мог ожидать такого эффекта. Ощущение удара по голове. Удара сладкого и долгожданного. Глаза сверкают сотнями новых цветовых оттенков, вертятся в калейдоскопе выплывших внезапно сокджиновских картин с его первой выставки в Сеуле. Его уносит, причём конкретно так и далеко. Тело немеет и искренне не понимает, почему кипит кровь, чешутся губы и непреодолимо хочется целоваться, но лучше — трахаться до потери пульса. Кожу неприятно стягивают резко ставшие узкими и тесными джинсы, он из последних сил стягивает их с себя и кидает с размаху куда-то, попадая в лужу высыхающей рвоты. Прежде, чем его сознание выходит на конечной, он успевает подумать: «Нужно будет отдать пиццу с ананасами доставщику. Сделаю ему приятное». Ему действительно хорошо. И сейчас он и правда не понимает, плачет или смеётся. Счастлив он, или убивается горем. Вроде как, и слёзы льют, а вроде и челюсть болит. Бешеный поток эмоций и чувств накрывает с головой. Половины этих эмоций он никогда не испытывал. Сознание уже присутствует в качестве стороннего наблюдателя с бутылочкой пепси и попкорном с карамелью и солью (для любителей остросюжетного кино). Через секунду сознание с самого дальнего ряда «для поцелуев» сморит в прямом эфире в HD, как Юнги в одних боксёрах бегает по квартире, мотает в ритм песен головой, кувыркается, а потом плюхается на диван то ли с воем, то ли со стоном. Ему ужасно понравился этот недозвук и он решает повторить его, уже громче, чтобы точно понять. Юнги стонет, свисая с дивана вниз головой, задрав ноги на стену. Стонет, не жалея обожженного и сорванного горла, громко и чувственно. Он распалён и возбуждён, и не только потому, что мягкая, но холодная обивка узкого и неудобного дивана касается нежной и горячей, мгновенно ставшей в разы чувствительней кожи. С чувством, с толком, с расстановкой он научился дрочить, смотря Сокджину в глаза. Тогда он думал, что это лучшие дрочки в его поганой жизни, все посвящённые ему. Но в жизни всегда много но. И пока она не закончилась, ты не можешь сказать, что было лучшим. Лишняя ткань исчезла быстро. Юнги несколько раз медленно провёл рукой по напряжённой плоти, чувствуя каждый нерв и каждую венку, или артерию, хуй знает. Ладонь была ледяным айсбергом, таяла, стоило ей соприкоснуться с горячим возбуждением. Он закрывает глаза. Он стонет и переключает перед глазами многочисленные картинки порно, секс с Сокджином, с мутным парнем в баре, с тремя девицами у Намджуна дома. Он чувствует. Сейчас. Эйфория. Сейчас он взберётся на пик. Движения становятся резче, быстрее и размашистее, под веками — фейерверки взрываются, душа готова выйти и исчезнуть во мраке эмоциональной бури. Он хнычет и распахивает глаза в подступающем пиковом наслаждении. И встречается с глубокими чёрными глазами. Напротив стоит паренёк в форменной кепке, поло и с коробками пиццы в ослабевающих руках. Блять, он же заказал… — Пицца, — громко и протяжно стонет Юнги, заканчивая предложение, обильно кончая, пачкая живот. Последнее, что слышит и видит Юнги — «Блять…только не…» и кинувшегося к нему доставщика, думает «миленькое личико» и отключается.