Пицца

— Блять, ты можешь быстрее? — Юнги задыхался, стонал, не мог больше терпеть эту пытку. Сильные руки Чонгука держали его дрожащее тело крепко, но вертлявый зад мятного всё равно извивался так, что было невозможно сосредоточиться. — Могу, если ты, сука, заткнёшься и перестанешь ёрзать своей задницей, — этот старикан просто невыносимый. В руках у доставщика — маленькие щипчики, вата пропитанная перекисью и ягодица Мин Юнги с надоедливой занозой. — Будешь много шевелиться, я просто раскрошу твои булки. — Просто уже закончи, — Юнги устал голышом лежать на чужих коленях, сверкая сочными персиками. Он уткнулся лицом в руки с глухим стоном и тихо зашипел, морщась, когда Чонгук медленно начал вытаскивать зачинщика представления. С гордым «готово», заноза была отправлена в мусорку, зад Юнги обработан и отшлёпан, а сам мятный старикашка залез на парня, обвивая его ногами и руками. Чонгук откинулся спиной на кровать, чтобы Юнги оказался сверху. Такой ракурс приносил нескрываемое удовольствие довольному сытому коту внутри Чонгука, он счастливо оскалился, неотрывно глядя в глаза любимому, замерев. Юнги с трепетом смотрел в ответ. Не дыша. Боясь спугнуть прижившихся бабочек. Всё это внезапно стало похоже на любовь. Чонгук стал появляться в квартире чаще, под конец смены, принося коробку пиццы. Он стал занимать пустующую комнату, донимать старшего разговорами, а Юнги начал привыкать. Начал привыкать, что в доме регулярно чисто, есть пицца и наглый доставщик, заявляющий свои права на хату и требующий компенсации. Начал привыкать, что тексты его песен больше не сочатся болью и потерей, постепенно приобретали нежность и лиричность его мелодии. Начал привыкать, что сердце непременно совершит кульбит, если Чонгук снова выйдет из ванной с мокрыми прядями, прикрываясь одним лишь сползающим полотенцем. Первая компенсация произошла у них после очередного визита Чонгука с пиццей, и вместо того, чтобы смотреть фильм, уютно греясь после душа перед сном, Юнги отработал первую уборку в квартире и моральный ущерб. Но, сказать по правде, Мин был совсем не против отработать ещё раз, особенно узнав, какой большой весомый у Чонгука при себе аргумент. А Чонгук взял на заметку, что в квартире очень хорошая звукоизоляция, через неделю притащил в дом цифровое пианино с наглым «а что? научи меня». Доставщик переехал к пиццадрочеру окончательно через три месяца, притащив три коробки пиццы и «меня выперли с общаги», сказанное абсолютно с сожалеющее-радостной манерой накосячивших щенков. Он перестал спать в уже ставшей его комнате, каждую ночь лаская мятного диджея до рассвета. Про Берген и обоссаные-обосранные почтовые посылки никто не вспоминал. И сейчас, они неотрывно глядят в души друг друга, ничего из прошлого, настоящего или будущего не имеет для них ни малейшего значения. Для кого-то время линейно, но для мира влюблённых его не существует. Что бы они ни делали, как бы друг с другом не ссорились, грудь всё равно будет сжимать об одной только мысли друг о друге. Такое душевное счастье не может уместиться в маленьком человеческом теле, старается разорвать его на мелкие части, давая ощутить единство с самой вселенной. Чонгук протягивает руку и обжигает теплом мягкую щёку Юнги, слабо поглаживая её большим пальцем. Он помнит, как его кулак стремительно приземлился на эту нежную кожу, разрывая и оставляя ссадины и зияющий синяк. Чонгук не хотел, мятный просил. Но именно эта крупная ссора настолько обнажила их друг перед другом, что теперь ничего не имеет значения, ни одно обидное слово, ни один дурной поступок. — Чонгук, забудь уже об этом, — Юнги опустился, нависая над ангельским лицом, легко чмокая любимого в губы, оставляя на них горячее дыхание. — Не могу, мой лепесток, ты же знаешь. Не прощу себе, — с этими словами он сильнее сжал старшего в объятиях, отправляя руки на его талию. У Юнги табун мурашек по коже, и шарики за ролики от такого Чонгука. Он резко увлёк доставщика в размеренный, чувственный поцелуй, отчаянно показывая, что он принадлежит только ему одному. Они изучили губы друг друга вдоль и поперёк, но каждый поцелуй заставляет сердца разбивать грудную клетку, как в первый раз. Глубже, судорожно вдыхая воздух, сплетая языки, наслаждаясь сладким вкусом. Слышится тихий скулёж мятного и после гортанный стон доставщика. Дыхание сбивается, между их опухшими влажными губами ненадолго повисает тонкая ниточка слюны. Они коротко смотрят друг другу в глаза, по новой бросаясь в бездну страсти. Внизу жадно концентрируется жар, а руки с упоением блуждают по каждой клеточке любимого тела. Юнги не выдерживает первым, отстраняясь и яростно срывая с Чонгука всю одежду, громко «почему только я голый?» и шёпотом «хочу тебя». Чонгук посмеивается в возобновившийся поцелуй, бросая «нетерпеливая сучка», пока Юнги опускается с поцелуями ниже, втягивая бархатную кожу, оставляя новые следы среди старых. Он прикусывает каждый чувствительный сосок, наблюдая за тем, как Чонгук слегка жмурится и откидывает голову назад, шумно выдыхая. Громкий рык вырывается из его горла, когда Юнги без предупреждения вбирает всю длину, погружая Чонгука в свой тёплый мокрый рот. Выпускает, обводя горячим языком головку и чмокая, возвращая пульсирующую плоть за щёку. По квартире снова и снова раздавались стоны Чонгука, он не сдерживал себя. Не в силах бороться с собой, он запустил пятерню в мятные волосы, сжимая их. Звёзды перед глазами почти начали свой танец, но Юнги внезапно остановился, садясь на бёдра любовника под его прищуренным тёмным взглядом. Он вернулся к губам Чонгука, давая ему попробовать самого себя на вкус. Им уже не нужны слова, чтобы понимать, чего желает другой. Язык тела и трепет души может сказать намного больше. Доставщик кончиками пальцев ласкает тело Юнги, снова покрывая его молочную кожу мурашками, спускаясь по его хребту ниже, точно к самому пожару, вводя два пальца сразу. Мятный со стоном их принимает, покидая губы Чонгука, утыкаясь головой в его крепкое плечо. Тяжело дышит. Пальцы доставщика привычно растягивают чувствительные стенки, нарочно их царапая, пытаясь добраться до той самой точки. — Знаешь, Юнги, ведь у каждого в жизни бывает череда таких дней… — Чонгук добавляет третий палец, надавливая на чувствительное место, заставляя Юнги вскрикнуть и показать гибкость своего тела. — …когда чувствуешь несказанное счастье… — сбитым дыханием, высокой нотой отвечает мятный, закатывая глаза от удовольствия, наконец наполняясь, чувствуя себя целым. — …смотря в глаза тому, кто стал… — Чонгук мягко двигает тазом, крепко впиваясь пальцами в бёдра своего лепестка. — …для тебя целым светом. Дней… — Юнги распахивает веки, последнее слово приправлено новым громким стоном. Он выгибается до хруста в позвоночнике, и его приходится держать ещё крепче. — …когда кожей чувствуешь, что всё правильно… — отрывисто продолжает Чонгук, отмечая, что на бёдрах его любовника снова будут синяки. Он постепенно наращивает темп, входя в Юнги под нужным углом. Возвращая друг друга с земли на небеса, они оба почти отключаются от реальности, находясь на грани сознания, впитывая всепоглощающее счастье и эйфорию, растекающуюся по венам. — …чувствуешь, что умиротворён и спокоен… — возобновляет мятноволосый, падая на Чонгука, обхватывая того, вжимаясь, не замечая размазанное липкое семя между их животами и между собственных ног. — …и на этом череда не закончится… — с мягкой улыбкой отвечает, и Юнги чувствует, как его, словно главное сокровище мира, сжимают сильные руки Чонгука и слышит бешеный грохот его сердца, рвущегося к сердцу Юнги. Получает нежный чмок в мятную макушку. — …а будет продолжаться дальше… — Юнги с благодарностью судьбе коснулся губами трепещущего сердца любовника, поднял глаза, теряясь в космосе напротив. — …сейчас и до скончания веков, — снова поцелуй в макушку. Юнги глупо заулыбался, и прежде, чем Чонгук успел закончить фразу «только посмей сказать это и испортить момент», выдал громкий… «Аминь».