I'm shutting down my brain

Тревор был странным, абсолютно непредсказуемым и поначалу совершенно непонятным. Он заходился истеричным смехом без причины, злился без причины, рыдал без причины. Его настроение скакало вверх и вниз, словно вагонетка на американских горках. За пять жалких минут он мог испытать огромнейшую палитру разнообразных эмоций, начиная с настоящего счастья и заканчивая апатией, пришедшей на смену сжигающей его изнутри ярости. Он был живым и, в отличие от всех людей, которых Майкл встречал за 23 года своей жизни, банально интересным. Может, именно поэтому, вопреки здравому смыслу, Таунли предложил ему работать вместе. А потом ещё раз, даже после фиаско с почтовым отделением, из-за которого Тревор подарил четыре месяца своей жизни тюрьме. Сначала их отношения больше походили на отношения дрессировщика и дикого животного, причём животное это было строптивым. Тревор чисто из принципа, по природе своей не признавал никаких авторитетов, никого не слушал и творил всё, что ему заблагорассудится. И, разумеется, ему не нравилось, что Майкл пытался держать его на поводке. Ладно если бы Тревор напоминал пугливую, но дерзкую лошадь, которую можно заарканить и насильно навязать отношения с наездником, которые позже перерастут в менее насильственные и более доверительные. Но нет, Тревор был самым настоящим волком, с острыми зубами, неутолимой жаждой крови и, похоже, бешенством. Он убивал, не думая о последствиях, словно он здесь царь и Бог, вершащий своё животное правосудие. Смотря на то, как Тревор копошится во внутренностях очередного бедолаги, пытаясь выудить оттуда дробь, словно какой-то извращённый трофей, Майкл невольно задумывался, что это животное лучше усыпить, пока оно не усыпило его. Майкл долго изучал его, пытаясь понять, как взять под контроль нечто настолько неукротимое. Он наблюдал, запоминал, экспериментировал на свой страх и риск и терпел последствия своего любопытства; как дрессировщик не может без укусов и царапин, так и Майкл не обходился без синяков и ссадин. Постепенно Тревор перестал быть таким непостижимым. Майкл начал понимать, что его злит, что успокаивает, что радует, но точной уверенности в том, как он отреагирует, Майкл не чувствовал ни разу. Тревор был револьвером с отсыревшими патронами: никогда не знаешь, когда выстрелит, а когда даст осечку. Гнев Тревора был не только проклятием, но и даром. Он мог бесстрашно лезть под свинцовый дождь, стискивать зубы и терпеть боль, идти напролом к своей цели со стойкой уверенностью, что он непобедим. Майкла это качество восхищало и пугало одновременно. Как и всё остальное в Треворе. Филипс был весьма хорош в необходимых для криминала вещах. Он был силён, умён (но только в числах и редко в стратегии), хорошо водил, особенно если нужно было от кого-то сбегать, отлично управлял самолётом и впечатляюще играл необходимые роли. Хромала у него только стрельба, и мешал характер. Но на то Майкл и был его дрессировщиком. Если с характером всё было сложно, то подкачать стрельбу с личным тренером в лице Майкла Таунли, человеком, родившимся с пистолетом в руках, было плёвым делом. Тревор упирался, брыкался и категорически отказывался слушать советы, потому что он «прекрасно стреляет», но на деле это касалось только стрельбы из дробовика в упор кому-нибудь в лицо или грудь. После долгих уговоров и даже угроз он, скрипя зубами, согласился, и они поехали в лес, где устроили импровизированный полигон с распечатанными на бумаге мишенями и бутылками. Именно в этот момент Майкл впервые сумел взять Тревора под контроль: когда тот принял помощь и позволил направлять себя. Для него это было высшей степенью проявления доверия. Причём не того показного, что он изобразил при их первой встрече, а самого настоящего. Для их отношений этот момент стал стремительным взлётом и началом затяжного падения. Постепенно Майкл осознал, что они с Тревором похожи больше, чем ему бы хотелось. Жажда адреналина, мятежность, это странное удовольствие от страха смерти, ощущения тяжести оружия в руках, веса зелени в сумке и вида боли, что они доставляют тем, кто встаёт у них на пути, — всё это было для них общим. Только после дела, когда эта адреналиновая пелена спадала с глаз, Майкл чувствовал убийственную вину, а Тревор — истинный восторг. Пожалуй, это было одной из немногих вещей, что их отличала. Чем больше крепла их связь, чем больше городов они объездили и мест ограбили, тем очевиднее становился тот факт, что ближе Тревора у него никого не будет. Тревор был единственным, кто его понимал, а Майкл единственным, кто понимал Тревора. Они научились доверять друг другу, несмотря на то что оба считали, что на такое не способны. Майкл наконец скинул все свои маски и позволил себе открыться. По большей части. (он отказывался признать, что жаждет, чтобы им восхищались, а Тревор был средством утоления его потаённых желаний. Когда Майкл видел, с каким обожанием Тревор смотрит на него в действии, ему напрочь сносило голову от этого неопределённого чувства… Он ощущал себя Богом) Если ты хочешь доверять кому-то, и чтобы этот кто-то доверял тебе, вам нужно быть честными друг с другом. Абстрагироваться больше нельзя, играть роли — тоже. Теперь ты — это ты, и информацию всю воспринимаешь не как кто-то другой. В связи с этим появляется новая потребность. Майкл начал игнорировать многие вещи тогда, когда доверие Тревора достигло своего пика. Потому что игнорирование было единственным спасением от зарождающегося внутри безумия. Майкл игнорировал сотни кличек, что давал ему Тревор. Они проходили эволюцию от обычных «жирдяй, жиртрест», направленных на банальное оскорбление, до изощрённых «сладкий, пирожок» и прочей сахарной дури, назначение которых оставалось загадкой. Слышать это со временем стало какой-то новой пыткой. Майкл пытался играть по своим правилам и игнорировать любые попытки вывести себя из душевного равновесия, но Тревора это только больше распаляло. Майкл игнорировал странные случайные и не очень прикосновения, которыми Тревор его одаривал. Будь то дружеский хлопок по спине, заканчивающийся почему-то в районе поясницы, горячая рука на бедре, которую Тревор оправдывал своей возрастающей после пары бутылок крепкого тактильностью, или странные проявления «братской привязанности» в виде неловких объятий и прикосновений к его лицу в те моменты, когда они были слишком рады хорошему кушу, и чувство вседозволенности кружило им голову. Майкл игнорировал очевидную ревность Тревора. Тот пытался её скрывать, иногда даже успешно, но ты не можешь соврать человеку, для которого ложь — это жизненное кредо. За его умело выстроенной маской из равнодушия скрывалась злость, за наигранным безразличием — невысказанные желания. Майкл мог прочесть это в его взгляде, интонации, движениях. Тревор буквально искрился от распирающего его негатива. Но ничего не делал. Ну да, типичная дружеская ревность. Ничего особенного. Ему просто скучно. Мы ведь все хотим, чтобы наши друзья проводили больше времени с нами, чем с другими людьми, верно? — Иногда мне кажется, что у него есть кое-какое расстройство, — сказал как-то Лестер, когда они сидели у него в квартире, лениво обсуждая будущее ограбление ювелирного магазина. Тревор как раз вышел за пивом, так что в тусклой комнате остались только они вдвоём и сотни мониторов. — Надо же, открыл Америку, — усмехнулся Майкл, растягиваясь на скрипучем кресле. Лестер неожиданно перестал стучать по клавиатуре. — Прибереги свой сарказм для кого-нибудь другого, Таунли. Я серьёзно. Ты когда-нибудь слышал про пограничное расстройство личности? — Просвети меня. — Люди с таким расстройством чувствуют эмоции и переживания сильнее обычных людей. Они импульсивны, легко выходят из себя, склонны к саморазрушающему поведению. Больной находит себе человека, к которому сильно привязывается, и начинает его идеализировать, — Лестер поправил сползающие на нос очки и повернулся лицом к Майклу. — Смотрю я на вас и вижу именно такую картину. — Какую? — Идеализация. Вы как… пёс и хозяин. Эту слепую верность больше ни с чем не сравнить. Он ради тебя готов на всё, а ты, кажется, этому только рад, — Лестер повернулся к компьютеру, и тон его снова стал слегка насмешливым и скучающим. — Просто хочу предупредить тебя: такие люди склонны разочаровываться в своих идеалах. И как это может обернуться в случае с Тревором, никто не знает. Майклу было гораздо проще думать, что Тревор псих, чем принять более очевидное объяснение его поведению. Так что с Лестером он согласился. И в первую очередь Майкл игнорировал самого себя: все его ненужные ощущения, вопросы, на которые он подсознательно мечтал найти ответы, и скрываемые потребности. Но голод Майкла только рос, а единственный источник удовлетворения его пугал. Так что приходилось искать новые. Только вот игнорировать их качество не получалось.

***

Закусочная «Жуй с аппетитом» могла похвастаться аппетитной едой, аппетитными ценами и аппетитными официантками. Одна из них (судя по бейджу, Маргарет), завидев, как двое привлекательных парней заняли столик, распустила светло-русые длинные волосы и продефилировала к ним. Маргарет создавала впечатление страдающей барышни, запертой в бесперспективной закусочной в ожидании принца на белом Progen*, но пока вынужденной довольствоваться редкими более-менее симпатичными посетителями, коими она посчитала Майкла и Тревора. Первый по достоинству оценил её стройную фигуру, милое круглое личико и пару расстёгнутых пуговиц блузки. Не слишком откровенно, но оставляло просторы для воображения. — Доброе утро. Готовы сделать заказ? — радушно спросила она, сжимая в руках небольшой блокнот, на фоне которого хорошо выделялся её ярко-красный маникюр. — Да, сейчас… — Майкл пробежал глазами по меню. — Я буду бургер с беконом, картошку фри и кофе. А ты, Ти? — А тебе не пора задуматься о фигуре, жирдяй? — съязвил Тревор, разваливаясь на сидениях. — Ему всё то же самое. Через сколько минут заказ будет готов, милая? — улыбнулся Майкл, повернувшись лицом к официантке. Судя по тому, как Маргарет скользнула языком по губам и кокетливо двинула бёдрами, она тоже не смогла устоять перед его легендарным обаянием. — Через пятнадцать минут. Когда официантка ушла, Тревор продолжил свой язвительный марафон. Так как он лежал на сидениях, Майкл мог видеть только его поднятые активно жестикулирующие руки. — У тебя что, член отвалится, если ты не будешь валить в постель каждую встречную? — И об этом мне говоришь ты. — У меня хотя бы есть стандарты. — И что, по твоим стандартам эта крошка по уровню сексуальности ниже, чем старые шлюхи и изголодавшиеся по теплу заросшие с ног до головы моряки? — И-мен-но. В моряках за месяцы скитаний копится пылкая страсть, а что касается представительниц благородной профессии… С возрастом приходит опыт. Дальнейшее обсуждение проституток преклонного возраста прервала Маргарет с кофейником в руках. Когда она наклонилась, чтобы налить им кофе, Майкл заметил, что расстёгнутых пуговиц на блузке стало ещё больше. Через некоторое время она принесла на удивление прилично выглядящие бургеры и политую сырным соусом картошку. Поставив тарелки, Маргарет ушла в другой конец закусочной, где вытирала столы другая официантка. Вместе девушки начали что-то бурно обсуждать и, хихикая, периодически посматривали в сторону парней. Под своей тарелкой Майкл обнаружил салфетку, на которой был аккуратно выведен номер телефона с маленьким сердечком на конце. Джекпот. Неожиданно салфетку буквально вырвали из его рук с такой силой, что она чудом осталась цела. Майкл негодующе воскликнул, глядя на то, как Тревор задумчиво всматривается в набор цифр. — Ти, завязывай. Но он и не думал. Вместо этого, изобразив на лице высшую степень отвращения, Тревор порвал салфетку на две части и небрежно кинул в тарелку с остывающей картошкой. Остатки салфетки моментально пропитались соусом. Майкл на своём опыте знал, что для него же будет безопаснее, если он не станет докапываться до мотива убийства салфетки, потому что в противном случае Тревор устроит скандал похлеще пятилетнего ребёнка. Таунли молча вытащил части салфетки из тарелки и отложил их в сторону. Тревор как ни в чём не бывало принялся поглощать бургер. — Вместо того, чтобы искать приключения в сомнительной дыре, — Тревор многозначительно указал рукой на Маргарет, что уже оставила подругу и пыталась протереть дыру в соседнем столике. — Погнали лучше наконец отдохнём по-мужски. — Мы и так каждый день бухаем. — А сегодня пойдём бухать в хорошей компании. Ты, я, Лестер, куча силиконовых сисек и депрессивных тёлок, делающих вид, что они без ума от тебя не из-за бабла, а из-за твоего глубокого внутреннего мира. — Мне казалось, ты наоборот хочешь, чтобы я сегодня удержал член в штанах, — Майкл проигнорировал странное возникшее внутри него ощущение, напоминающее смущение и отвращение одновременно. — Я не предлагаю тебе шпилить стриптизёрш, я предлагаю нажраться, посмотреть пару приватных танцев и в завершение банкета нюхнуть немножко беленького с корешами. Можем позвать с собой Мозеса, если он ещё в городе. Ну давай же, Майки, соглашайся. Майкл поразмыслил над вариантами. Но если учесть, что он спорит с Тревором, выбора у него особо не было. — Скажи, ты меня чисто из принципа обламываешь? — недовольно вздохнул он. Но в итоге согласился. Когда они собирались уходить, Майкл невольно посмотрел в сторону Маргарет. Та что-то рисовала в блокноте у стойки, раз за разом убирая непослушную прядь волос за ухо. Неожиданно она оторвалась от своего занятия и заметила его взгляд. — Заходите ещё! — улыбнулась она и жестом показала «позвони мне». Майкл улыбнулся в ответ и положил разорванную салфетку себе в карман.

---

— Клянусь, если какой-нибудь урод ещё хоть раз назовёт меня Хосе или Энрике, я сожгу это место к чёртовой матери, — прокричал Мозес, поднимая бокал над головой. Его крик поглотила играющая в клубе попсовая песня. — О да, amigo, спали тут всё! — поддержал Тревор. Мозес был относительно постоянным членом их банды. Могло бы быть и не «относительно», если бы его вольная душа постоянно не жаждала путешествий и новых знакомств, так что к ограблениям он присоединялся в основном только тогда, когда душа его начинала жаждать денег, и он был неподалёку от тех мест, куда судьба закидывала Майкла и Тревора. Мозес Толедо, будучи латиносом с еврейским именем и неприемлемой для мужика длиной волос, был идеальной мишенью для оскорблений и основанных на предрассудках шуток. Его с Тревором роднила ненависть к индивидам, оскорбляющим других людей по национальному признаку, но в отличие от Филипса Мозес знал рамки дозволенного и обладал куда большим запасом терпения. Разумеется, пока не напивался. В стриптиз-клубе «Клубничные мечты» было многолюдно, душно и очень сильно пахло клубничным ароматизатором, что в сочетании с запахами разнообразных фруктово-ягодных масел для тела, пота и алкоголя вызывало у Майкла противное головокружение. А вот все остальные, похоже, наслаждались вечером: Лестер во всю глазел на пляшущую у шеста большегрудую блондинку, Мозес ратовал за братьев своих мексиканцев, постепенно переходя на испанский, Тревор активно кивал и поддерживал товарища, попивая уже третью бутылку пива. А вот Майклу было скучно. И количество выпитого его настроение никак не поднимало. Он сфокусировался на сцене: красотка с каре сделала три полных оборота на пилоне, изящно выгибая спину. Когда она выпрямилась, её пока скрытая розовым лифчиком грудь соблазнительно подпрыгнула. Стриптизёрша прислонилась к пилону спиной, окинула взглядом клуб и послала воздушный поцелуй в сторону мужика, кинувшего ей под ноги двадцатку. Как там говорил Тревор, «твои бабки, а не твой внутренний мир»? Весьма точно. К слову, о Треворе. Он оставил Мозеса наедине со своими размышлениями и, прищурившись, пристально вглядывался в лицо Майкла. Таунли чуть не подавился пивом, когда посмотрел в его сторону. — Меня сейчас вырвет от вида твоей кислой физиономии, — объявил Тревор, наклоняясь вперёд и пародируя унылое выражение лица друга. Майкл недовольно щёлкнул его по лбу. — Ну так не смотри на меня. — Тебя слишком много, чтобы на тебя не смотреть. Майкл чистосердечно показал ржущему Тревору средний палец и сделал ещё один глоток пива. — Мужики, есть наличка? — спросил появившийся перед ними раскрасневшийся от алкоголя Лестер. За его спиной, скрестив руки, стояла укутанная в розовое боа стриптизёрша. — Держи, ковбой, — Тревор протянул ему купюру. — Повеселись там. Лестер благодарно кивнул и, лыбясь, ушёл в сторону кабинок со своей спутницей. — Видишь? Умеет же парень веселиться. Не то что ты. — Ти, да мне обоссаться как весело, — ни в коем разе не весело ответил Майкл, протягивая бутылку в сторону друга. Тревор легонько стукнулся о неё горлышком своей бутылки. Играющая в клубе песня закончилась, и ей на смену заиграла узнаваемая с первых секунд «You Can Leave Your Hat On». Толпа приветственно загудела, когда на сцену вышла новая девушка. У Майкла хоть какого-то интереса к происходящему так и не возникло. Эта внезапно нахлынувшая меланхолия начинала бесить его самого. — Приветик, мальчики. Кто-нибудь из вас хочет приватный танец? — спросила подошедшая блондинка, что недавно танцевала на сцене. Сначала она кивнула в сторону Мозеса, но тот отрицательно покачал головой, так что стриптизёрша переключилась на Майкла и Тревора. — Обслужи-ка моего приятеля, принцесса, — ответил ей Тревор, выталкивая Майкла со стула. Она мягко улыбнулась, кивнула и протянула Майклу свою блестящую от масла руку. Он поначалу замялся, не особо горя желанием принимать предложение, но в итоге рассудил, что кроме сорока долларов ему терять нечего, и согласился. Когда Майкл вытаскивал бумажник, он заметил, что из его кармана торчит край салфетки. В его полупьяном мозгу закрутились шестерёнки. — Знаешь, милая, я сейчас не в настроении. Давай ты лучше его развлечёшь, — Майкл указал на Тревора, виновато улыбаясь, и протянул ей две купюры по двадцать долларов. Стриптизёрша пожала плечами и взяла деньги. Тревор, хмурясь, вопросительно взглянул на Майкла, но всё равно встал и молча взял стриптизёршу за руку. Майкл проигнорировал то, как Тревор взглянул на него, когда исчезал в кабине. — Всё нормально? — Мозес подсел ближе, протягивая Майклу бокал с виски. — А похоже, что нет? — Отвечаешь вопросом на вопрос, ese, — Мозес как-то грустно улыбнулся и сделал глоток. — Я, конечно, не твой mejor amigo, как Тревор, но вижу, что тебя что-то гложет. Майкл задумчиво покрутил бокал в руках. От шума и запахов этого места у него начинала болеть голова, и это мешало ему сосредоточиться на собственных мыслях. — Я просто слишком много думаю о всякой ерунде, вот и всё. — Так почему бы тебе не перестать думать и просто начать получать удовольствие? Если бы это было возможно, Майкл сейчас не был бы второсортным депрессивным грабителем и адреналиновым наркоманом. А если и был бы, то хотя бы счастливым. Майкл допил виски, встал и похлопал Толедо по плечу. — Пойду я. Хреново себя чувствую. Передашь Тревору и Лестеру? — Ладно, — слегка озадаченно ответил Мозес. — Пока, Майкл. На свежем воздухе, подальше от толпы и этого отвратительного запаха клубники, в голове у него немного прояснилось. Майкл вытащил из кармана пачку Redwood, достал сигарету и закурил. Горький дым обычно позволял ему успокоиться и думать рационально. Время уже восемь вечера, будний день. Какова вообще вероятность, что Маргарет согласится встретиться? Тут и хорошим аналитиком быть не надо, чтобы понять, что шансы стремятся к нулю с каждой минутой. Но несмотря на это, когда Майкл докурил, он взял в одну руку потрёпанный кнопочный телефон, в другую не менее потрёпанную салфетку, что ещё больше смялась и наполовину размякла от соуса, и принялся вводить номер. — Кому звонишь? Ну конечно, кто бы мог подумать. — Эй, Ти, — Майкл быстро спрятал телефон в карман, будто его поймали за чем-то непристойным. — Почему ты не с парнями? — К тебе такой же вопрос, — легко ушёл от ответа Тревор. Он стоял, прислонившись к стене клуба, и в почти полном отсутствии освещения выглядел зловеще. — Чувствую себя не особо хорошо. — Но достаточно хорошо, чтобы устроить ночное рандеву? Не ври мне, Майки, мы же договаривались. Они обещали, что не будут врать друг другу. Но старых псов новым трюкам не обучишь. Майкл уж точно никогда не был полностью честен. — Я хотел вызвать такси. — По подозрительно знакомой мне салфетке? Майкл пытался быстро придумать ещё один подходящий аргумент, но… какого чёрта он вообще оправдывался? — Ладно, ты победил, молодец. Я звонил официантке. Тревор громко выругался, отлип от стены и сделал пару угрожающих шагов вперёд. — Если тебе так нужно кому-то присунуть, то у тебя есть целый сраный клуб с кучей тёлок! — Не в этом дело. — А в чём тогда? — Какого хера тебя это вообще волнует? — Потому что я твой лучший друг, и забочусь о том, чтобы ты не наделал того, о чём потом будешь жалеть! Майкл проигнорировал. — Слушай, я уже решил, что хочу провести время с ней, а не здесь. Так что отвали. — Да почему с ней-то?! — Тебя. Это. Не касается. — Ещё как касается! Что ж, полуправда лучше, чем ложь. — Потому что я хочу чего-то настоящего! Понимаешь? Увидеть, что кто-то не притворяется и действительно испытывает ко мне интерес. И чтобы за этот интерес не нужно было платить. — Тебе сколько лет, Майкл? Пятнадцать? — Тревор начинал по-настоящему злиться. — С каких пор тебя это вообще заботит? Ты же всегда любил всё фальшивое: тупые нереалистичные фильмы, города побольше да побогаче, клубы с силиконовыми бабами. Да ты сам одна большая фальшивка. Сейчас что изменилось? (мне просто слишком мало искреннего обожания) — Может, я просто понял, что хочу, чтобы кому-то нравился я, а не мои деньги. Они оба недолго помолчали. Потом Тревор засмеялся: — Она, — он указал на спрятанный в кармане Майкла телефон. — Не даст тебе того, чего ты хочешь. Никто не даст. Им нравится лишь твоя маска «хорошего парня», за которой ты вечно прячешься. А стоит им узнать тебя настоящего, как тебя возненавидят, потому что, как бы тебе не хотелось этого отрицать, ты убийца и вор, а они, как правило, людям не нравятся. Майкл хотел проигнорировать эти слова. Он хотел прямо сейчас, стоя перед Тревором, набрать номер этой треклятой официантки и назначить встречу, свидание, да хоть предложение ей сделать, лишь бы стереть эту тупую ухмылку с его лица. Лишь бы перестать чувствовать себя так херово. Потому что Тревор был прав. Потому что Майкл боялся, что станет зависим от единственного источника удовлетворения, что у него был. Он молча вытащил из пачки ещё одну сигарету, зажёг её и глубоко затянулся. Тревор ждал ответа. Из клуба доносились приглушённые звуки музыки. — Спасибо тебе, дружище. Спасибо, что прямым текстом сказал, что никто меня никогда не полюбит. Тебе бы психологом работать. На удивление, реакция последовала совсем не та, что Майкл ожидал. Вместо того, чтобы в очередной раз съязвить, Тревор внезапно перестал улыбаться и опустил взгляд. А потом затрясся. Сложно было сказать, от чего именно. Майкл попытался дотронуться до его плеч, как делал всегда, когда Тревора нужно было успокоить, но тот ожидаемо дёрнулся в сторону, а затем начал толкать Майкла в сторону парковки. — Тревор, чт… — Поехали, — перебил он. — Напились, на девок посмотрели, теперь переходим к третьему пункту программы — кокаину. — А Лестер и Мозес? — Не маленькие, догонят. Залезай быстрее в тачку. У Майкла возникло стойкое ощущение дежавю: вот уже второй раз за этот день ему не оставляют выбора. Он выкинул недокуренную сигарету и сел за руль. Ища по карманам ключи, Майкл снова наткнулся на салфетку. Он вытащил её, поглядел на цифры с красивыми хвостиками и на маленькое ровное сердечко. Майкл проигнорировал довольный звук, который издал Тревор, когда помятая салфетка вылетела в окно.

---

Как только они ввалились в квартиру Лестера, что служила их временным пристанищем, пока они искали потенциальную работу, так сразу начали поглощать всё с опьяняющим эффектом, что попадалось под руку. Майкл хотел заглушить назойливые ненужные мысли и исправить дерьмовый вечер, а Тревор просто был профессиональным наркоманом в третьем поколении, и особых причин хорошенько обдолбаться не искал. В ход пошли немногочисленные банки пива, практически пустая бутылка водки, которую хватило на два глотка, и король всех приличных тусовок — кокаин, умело запрятанный Лестером в потайном отсеке сейфа (ёбаный параноик). Когда порошок оказался на столе, Тревор нетерпеливо сделал в пакете большую дыру и высыпал две параллельные полоски наркотика. Взяв в руки по купюре, парни впустили первую дозу в свои организмы. С жжением и слезами пришёл кайф. Уже после второй линии Майкл почувствовал себя гора-а-аздо веселее. Поток мыслей, что грозился снести его, наконец исчез, оставляя блаженную пустоту и эйфорию. Отсутствие мыслей. Наверное, это и есть счастье. Майкла несло на волнах кайфа, что периодически накрывали его с головой. Лестер, Мозес, та баба из закусочной (Мэри?) быстро вычеркнулись из уравнения. Остались только он, Тревор, задыхающийся от смеха справа на диване, плывущая гостиная и лёгкость, лёгкость, лёгкость. 15-ти минутный персональный Рай в Аду. Они смеялись, потирали зудящие носы, вскакивали с дивана и кружили по комнате в непреодолимом желании действия. Что-то они совсем не напоминали Майклу тех пиджаков из фильмов, что с деловым видом вдыхали кокс и после этого медитировали в своих кожаных креслах. Когда эффект потихоньку спадал, они начинали говорить, прислонившись спиной друг к другу, потому что кокаин всегда развязывал язык и заглушал смущение. Делились своим прошлым, пересказывая одни и те же истории раз за разом. Оба знали, что уже слышали их, но всё равно слушали. Это как священная традиция, которую нельзя было нарушать. — Ещё по одной? — прошептал Тревор. — Давай. И он продлевает своё время в Раю. Майкл игнорирует, какой приятной тяжестью Тревор ощущается на его коленях. Тепло его тела чувствуется даже через два слоя джинс. Тревор что-то неразборчиво шепчет, и слова его превращаются в один сплошной поток несуразицы, который Майкл не может как следует расслышать из-за звука пульсирующей в ушах крови. Они оба тяжело дышат от наркотического возбуждения. Места, в которых дыхание Тревора обжигает его кожу, начинают покрываться пузырями и лопаться. Майкл игнорирует то, как Тревор хватается за его плечи, и как из-под его ладоней начинает струиться дым. Запах точно такой же, как при их первой встрече. Майкл недовольно мычит что-то про Лестера и Мозеса, пытается спихнуть с себя ношу, но Тревор упёртый. Был и всегда будет. Он держится за Майкла так, будто от этого зависит вся его жизнь, и выделяет столько тепла, будто горит. Майкл игнорирует то, с каким упорством скользит по его шее язык. Словно хищник пытается отделить плоть от кости. — Тревор, перестань. — А ты разве не этого хотел? — спрашивает Тревор, и голос его звучит за сотни километров. — Чего я хотел? — Чтобы тебя оценили по достоинству. Проявили неподдельный интерес. «Да» — кричит всё его естество. «Нет» — кричит рассудок. — Ну так я и проявляю, — дышит Тревор ему на ухо, и от него моментально остаются одни хрящи. Майкл знает, что к нему проявляет Тревор. Проявлял и будет проявлять. Но всё равно игнорирует. Он игнорирует биение сердца, своего и чужого, невыносимый жар, дрожь, звуки, хрипы и всё, всё, всё… …Но не губы. Майкл открывает глаза, которые не помнит, когда закрыл, и видит перед собой две бездонные пропасти зрачков, вокруг которых едва угадывается радужка. И в пропастях этих плещется безумие, желание, обожание. Во всём этом можно захлебнуться. И Майкл тонет, открывая рот, чтобы набрать больше воздуха, который ему заботливо предоставляют. Тяжесть исчезает, и Майкл почти облегчённо вздыхает, но тут же слышит голос между своих ног. — Чего ты хочешь, Майкл? — Я хочу, чтобы ты прекратил. — Ответ неверный. Звук молнии на ширинке доносится с другой планеты. — Чего ты хочешь, Майкл? — Хватит. — Ответ. Неверный. Джинсы едут вниз, словно там им самое место. — ЧЕГО. ТЫ. ХОЧЕШЬ. МАЙКЛ? — Я НЕ ЗНАЮ! — ОТВЕТ НЕВЕРНЫЙ. Эти мысли, их так много, они кружатся, они копошатся внутри него, они жужжат, словно рой пчёл, они сводят его с ума, они убивают его. Господи, пожалуйста, хватит, заткнитесь, заткнитесь, ЗАМОЛЧИТЕ! И голос, подобный маяку во тьме, указывает ему путь. — Просто перестань думать. Тревор нежно выводит круги на его коленях, выжидающе. А затем шепчет, почти ласково: — Ты готов дать ответ? И Майкл отключает свой мозг.

ЛЮБИ МЕНЯ

Наверное, он сказал это вслух, потому что Тревор сорвался с цепи. Страх, удовольствие, отвращение, обожание. Какая соблазнительная боль. Майкл чувствует что-то внутри. Что-то новое, неизведанное. Какой-то дефект в его ядре. Как они это называют? Он боится вспоминать.

---

Наутро Майкл хотел умереть. Для него это было не впервой. Обычно после ограблений, убийств, насколько бы оправданными они не были, и употребления наркотиков он чувствовал стойкое желание застрелиться. Чувство вины выедало в нём дыру. Так что неудивительно, что когда Майкл проснулся и обнаружил себя полуголым в обнимку с лучшим другом, а повсюду красовались последствия «снежного шторма», он начал искать глазами ближайший пистолет. Только вот его приступы ненависти к себе проходили весьма быстро, и ему приходилось жить с осознанием того, что он натворил. Первое желание, что возникло у Майкла, — сбежать. И у него почти получилось: он аккуратно отодвинул от себя Тревора, натянул подозрительно липкие (сука) джинсы и сделал пару шагов в сторону двери, как пружины дивана заскрипели. — Куда собрался с утра пораньше? Ну конечно. Кто бы, блядь, подумал. Майкл втянул воздух сквозь стиснутые зубы, пытаясь замедлить бьющееся на всех скоростях от стыда сердце, и, не поворачиваясь, ответил: — Перекурить. Тревор фыркнул, как всегда делая вид, будто сигареты ненавидит, и, судя по звуку, встал с дивана. — Тогда подожди меня. Он пошёл в сторону ванны, шлёпая босыми ногами по холодному полу. Майкл принципиально не смотрел в его сторону. Тревор мычал себе под нос какую-то мелодию, которая отдалённо Майклу что-то напоминала. Но он не мог вспомнить, что. Мычание заглушили звуки воды. Когда Тревор вышел из ванны, Майкл уже стоял у двери, нервно сминая в руках пачку сигарет. Они молча накинули куртки и вышли из квартиры. Курили в тишине. Смотрели на то, как красиво в морозном утреннем воздухе клубился дым. Наслаждались моментом. Один из них. — По поводу вчерашнего… — начал Майкл. Говорить ему не хотелось, но надоедливый зуд в затылке вынуждал. — Вот я так и знал, что ты опять начнёшь выдумывать какие-то проблемы. Что на этот раз? — Я, кажется, уже говорил, что я не гей. — Для натурала ты слишком наслаждаешься, когда тебе сосёт мужик. — Господи, Ти, — прошипел Майкл, ощущая, как внутри него снова просыпается приступ отвращения к себе. — Ты можешь говорить тише? — А что, бедняжка, тебе стыдно? Боишься, что кто-то узнает, что мы с тобой ПОТРАХ… — Тревор! Тревор выкинул сигарету и повернулся к Майклу лицом, обвиняюще тыча пальцем ему в грудь. — В этом твоя проблема, Майкл: ты думаешь только о себе. Ты эгоист. Тебя волнуют только собственные удовлетворение и достоинство, и ничьи больше. — Я был под кайфом и не контролировал свои действия. Тревор проигнорировал. — И дело ведь не в отрицании. Ты всегда был таким. В чём угодно. Тупой Золотой Мальчик, которого все должны любить. — О чём ты… — О, можешь не притворяться тупым. Я знаю, что на самом деле у тебя на уме. Играешь свои тупые роли, ебёшь людям мозги, а потом купаешься в… как ты там сказал, в обожании? — Знаешь, что? Это ты начал. — И вот опять! Всегда винишь во всём других, а свою вину признать отказываешься. — Так теперь ещё и я виноват? — Ведёшь себя так, будто весь мир тебе что-то должен, и ничего не даёшь взамен. — Чего ты от меня хочешь?! Чтобы я почувствовал себя мудаком? Чтобы я признал, что я та ещё тварь? Ну так я признаю! Я ненавижу себя даже сильнее, чем ты ненавидишь меня. Так что отъебись со своими обвинениями. Тебя никто не заставлял ко мне вчера лезть. Чего ты хотел этим добиться? — Заткнитесь оба! Время пять утра! — крикнул из квартиры Лестер. Майкл часто дышал; холодный воздух обжигал его лёгкие изнутри, напоминая о том, как недавно он горел снаружи. Ему бы очень хотелось почувствовать что-нибудь, кроме стыда и отвращения. Ему бы хотелось проигнорировать всё. Но больше не получалось. Тревор приблизился, и Майкл не смог заставить себя пошевелиться. Потому что ему было уже всё равно. — Ты хочешь, чтобы любили тебя, но никого не хочешь любить в ответ, — тихо и обманчиво спокойно говорил Тревор. Их лица были близко, и дыхание смешивалось в одно большое горячее облако. — Только жизнь так не работает. Ты можешь сколько угодно врать, притворяться, отрицать, но рано или поздно твой голод снова проснётся. И есть лишь один способ его утолить. Так что мы будем повторять это снова, и снова, и снова. Пока ты не научишься. Этого больше не произойдёт, потому что Майкл был умён и умел учиться на своих ошибках. Он усвоил урок и не позволит себе снова выйти из-под контроля. Ему никто не нужен. Люди, которые так долго лгут другим, рано или поздно начинают лгать самим себе.