Быть беде

      — Возьми это.       Ипек с сомнением смотрит в зелёные глаза комиссара Шахина. Те, как обычно, убегают от её внимательного взгляда, в пол, на стены, куда-то за спину.       — Возьми, — повторяет он и протягивает ей оружие.       — Зачем мне это?       — Начальник приказал научить тебя стрелять.       Она всегда верила в силу слова. Всегда настаивала на том, что любой разговор лучше насилия. Она верила, что можно убедить преступника не причинять зло. Разве злом можно искоренить зло? Нет, только приумножить.       — Я не хочу, — отвечает Ипек, надеясь избавиться от присутствия этой железки между ними.       — Приказы не обсуждаются, — это заявление от человека, который в отделе творит всё, что захочет, и не только обсуждает, но и прямо не подчиняется приказам, просто до смешного абсурдно! — Возьми.       Ипек берёт, поддавшись эмоциям и на мгновение потеряв контроль над собой, всаживает всю обойму в бумажную мишень.       Ни одного попадания. Рука ноет от отдачи, а уши — от оглушающего грохота выстрелов. Комиссар загадочно хмыкает. Похоже, не избавилась. Он подходит ближе, становится за спиной, берёт её руку с пистолетом в свою и направляет в сторону мишени.       — Смотри, я покажу тебе, — она едва слышит его шёпот, уши всё ещё болят, но этот тихий голос словно раздаётся у неё внутри.       Её рука предательски подрагивает, но он держит так крепко, что эта дрожь гасится о его кожу.       Он словно невзначай прижимается к ней грудью, и на мгновение они становятся единым целым, одним организмом, поднявшим руку и целящимся в сердца своих врагов.       Шахин склоняет голову ещё ниже, его губы почти касаются её шеи, и он шепчет заманчивое:       — Я покажу тебе…       Ипек зажмуривается, когда его палец сжимает её палец, лежащий на спусковом крючке. Ничего не происходит — магазин пуст.       — Вот видишь, — от его шёпота у неё по спине разбегаются мурашки, — как важно не терять концентрацию.       Она не в силах открыть глаза, потому что её всю трясёт. Слышно, как Шахин перезаряжает оружие, и вот он опять за её спиной.       — Давай же, госпожа психолог, это всего лишь пистолет. Соберись.       Сколько раз в жизни Ипек собиралась? Когда пыталась доказать маме и мужу, что сама имеет право выбирать себе профессию, когда из кожи вон лезла, чтобы сохранить трещащую по швам семью, когда столкнулась с тем, что понятия не имела, кем на самом деле являлся самый близкий ей человек…       — Соберись, — опять этот шёпот почти у неё в голове.       Она открывает глаза. Он не может этого видеть, но почему-то говорит:       — Вот и молодец. Теперь смотри сюда. У тебя есть цель и есть средство поражения. Мысленно соедини их. Представь, будто уже выстрелила. Будто уже попала. Представила?       Каждое его слово, произнесённое хриплым голосом, эхом отзывается внутри. Ипек не может признаться ему, что именно представляет в данную минуту. Это она — цель, а он уже попал в неё, не сделав ни единого выстрела. Когда это произошло? Когда она сдалась ему? Ипек не может сказать точно, но знает одно: комиссар давно овладел её мыслями, и ей остаётся только одно — подчиниться.       — Представила? Я не слышу, — настойчиво произносит он.       — Да, — выдыхает Ипек.       — Напряги руку, но расслабь запястье. Выстрел будешь делать ты, я всего лишь нахожусь рядом.       Он всего лишь находится рядом, всегда. По утрам в рабочем кабинете, днём в поездках на место преступления, вечерами на набережной... Она так привыкла к постоянному присутствию комиссара Шахина в своей жизни, что, кажется, если он сейчас вдруг исчезнет из неё — Ипек сломается.       — Целься, — говорит он властно, а потом добавляет. — Стреляй.       Ипек делает выстрел, и её отбрасывает назад, крепко прижимает к его груди. Она так хочет остаться здесь, в единении с ним, но знает, что по правилам приличия должна отстраниться, уставившись глазами в пол. Вот бы можно было не уходить, вот бы можно было не разлучаться! Она медлит секунду, вторую…       — Проклятье, что ты делаешь? — он разворачивает Ипек к себе, покорную, послушную, безмерно благодарную ему уже за то, что он существует в этом мире, и вглядывается в её лицо.       То, что происходит между ними, слишком интимно, слишком приватно. Она даже краснеть стесняется, потому что невозможно чувствовать то, что она чувствует к этому по сути чужому, постороннему мужчине. Не ей. Только не ей.       Шахин отводит руку Ипек с зажатым пистолетом в сторону, второй рукой осторожно касается её подбородка и приподнимает его, чтобы их взгляды наконец встретились.       — Целься, — шепчет она. — Стреляй.       Он наклоняется и целует её. Именно так, как должен. Именно так, как она всегда хотела. Жадно. Страстно. Бескомпромиссно.       Цель поражена.