We kept it quite dark

      Три часа дня. Самый разгар обеденного перерыва.       Азамат Тахирович впервые за день покидает стены кабинета и, оказавшись в приёмной, еле сдерживает широкую улыбку: Саша тоже здесь. Стоит у кулера, скрестив ноги и привалившись к стене, в дальнем углу рядом с окном; правой рукой листает что-то в телефоне, а в левой — надкусанное печенье держит.       Внутри всё буквально зудит от нежности, которая рвётся наружу, но нельзя давать ей волю. Не сейчас, когда рядом Катя. Она водит пальцами по клавиатуре, стараясь касаться кнопок только подушечками, чтобы ногти громко не стучали о пластик.       — О! Азамат Тахирович! — секретарша довольно быстро замечает начальника краем глаза и говорит, не отрываясь от монитора, — Вам тут документы передали на подпись. Там, вроде, по поводу городской поликлиники…       — Кать, я сюда вышел для того, чтобы отдохнуть, а не чтобы со всякой ебаторией разбираться, — на голос Азамата Саша наконец-то вскидывает голову. Он выпрямляется и кивает в приветствии, и мэру после этого жеста ещё сильнее хочется отсрочить появившуюся работу, — Вот когда я в кабинет зайду, тогда и принесёшь.       — Хорошо, как скажете.       Мусагалиев в несколько широких шагов преодолевает расстояние от начала до конца приёмной и становится вплотную к помощнику, оперевшись о подоконник. Он украдкой заглядывает в чужой телефон, и мягко тянет за сашино запястье:       — Чё, изменяешь мне уже? — Азамат деланно-серьёзно вчитывается в имя вверху, — Ах, да ещё и со своим помощничком! Ай-ай-ай, Сашка. Как не стыдно, а?!       Усов испускает короткий смешок и высвобождается из хватки:       — Мне Валера докладную прислал, а не дикпик, так что можете быть спокойны, — он говорит, сильно понизив голос, и за столько короткую речь раза два точно смотрит за спину мэра, туда, где сидит Катя — намекает, что для таких разговоров не место и не время.       Азамат сам всё прекрасно понимает, и его бесит то, как Саша невольно подаётся назад, последний раз проверяя, ничего ли не услышала секретарша, и вновь опускает глаза на свой телефон, точно извиняясь. Нет, ну это просто невыносимо! Почему ему нельзя насладится любимым человеком в любое время? И так себя раньше слишком сильно ограничивал, а жизнь коротка, чтобы тратить её на такого рода переживания. Хочется смеяться в лицо собственному страху и делать всё назло.       Азамат Тахирович оборачивается:       — Катерина!       — Да?!       — Я тут подумал… Ладно, можешь пока занести мне документы в кабинет. А то я забуду потом.       — Как скажете, — легко соглашается девушка и отъезжает на стуле чуть назад, чтобы наклониться и взять сумку. То, что нужно!       Мэр споро возвращается к Саше и говорит, смотря на печенье, что всё ещё зажато в пальцах:       — Дай.       Помощник вскидывается, оказываясь в суровый мир, где снова кому-то от него что-то нужно, и оторопело уточняет:       — Чего дать?       Азамат поднимает брови и показывает подбородком на почти съеденное печенье, и Усов улыбается, будто в облегчении:       — А, так я могу ещё принести. У меня там целая пачка есть.       — Ой, ну ты сейчас будешь куда-то дохрена идти, потом искать, потом снова дохрена идти. Так не пойдёт!       Слышно, как Катя с тихим звоном не то ключей, не то замка ставит сумку на стол и открывает с характерным щелчком, и для Мусагалиева это сродни призыва к действию. Когда Саша всё-таки начинает в благородном жесте протягивать руку, Азамат Тахирович прикасается к его локтю, чтобы ускорить движение, наклоняется и накрывает пальцы ртом вместе с жалкими остатками печенья.       Почувствовав влажный жар, горячее дыхание и зубы, что едва дотрагиваются до кожи, Усов застывает и панически молчит. Азамат же держит его под руку, пока на время отстраняется, чтобы прожевать то, что было лишь предлогом для подобного действия. Оставленная слюна холодит сашины пальцы, и, он, прекрасно это понимая, напоследок проводит между ними тёплым языком, пододвигаясь чуть ближе, чтобы Катя точно ничего не увидела. Нет, всё же у такой скрытности есть свой шарм. Ощущение исключительности создаёт вокруг действа приторно-колкую атмосферу желанности.       Однако Саша, к сожалению, приходит в себя и дёргается:       — Азамат Тахирович! — возмущённо и свистяще шепчет он, прижимая к себе собственную руку так, словно её только что отрубить пытались, — Мы на работе.       — И что? — в тон ему отвечает мэр и хитро щерится.       — «И что»? Тут камеры везде, вот что! И Катя…       Тут, будто в подтверждение, за спиной раздаётся тяжёлый выдох:       — Блин… — секретарша цокает, а Азамат резко оборачивается, неожиданно для себя пугаясь, — Я ж документы на первом этаже оставила, — Катя, раздражаясь от собственной забывчивости, опускает сумку на пол и смотрит в глаза начальнику из другого конца приёмной. Значит, она правда ничего не заметила, — Сейчас всё принесу.       Девушка быстро уходит, часто и громко стуча каблуками по паркету, словно подражая сердцебиению Азамата. Только когда её силуэт исчезает в мутных стёклах двери, мэр вспоминает, что нужно дышать.       — Я договорюсь с начальником охраны, — медленно, в попытке унять подскачивший адреналин, проговаривает Мусагалиев и дотрагивается до плеча помощника, глаза которого — глаза оленя, нашпиленного на фары автомобиля, — И заберу флешку с записью, не волнуйся, Саш.       Теперь у них наконец-то появилась свободная минута.       Азамат наклоняется едва над чужим лицом и, не встретив сопротивления, опускается к шее, легко целуя, а Саша не знает, куда деть телефон:       — Зараза, — выходит тихо, перед прерывистым вдохом удовольствия, и он откидывает голову насколько позволяет небольшое пространство между затылком и стеной.       Когда Азамат мажет губами по кадыку, Усов не выдерживает: быстро и довольно рвано убирает гаджет в карман и обхватывает голову мэра ладонями, чтобы поднять. Саша тянется к губам в желании поцеловать, однако Мусагалиев выворачивается из захвата и отходит назад. На недоуменный, слегка затуманенный взгляд он отвечает коротко:       — Ну мы ж на работе, Саш, — и ретируется обратно в свой кабинета с видом абсолютного победителя, даже не обернувшись.       Но дверь всё же, как бы невзначай, оставляет приоткрытой.