We kept it quite dark

      Саша полулежит на огромной кровати, напротив которой, на стене, висит телевизор. По комнате из-за едва приоткрытого окна гуляет сквозняк, делая все запахи насыщеннее. Запах хозяина коттеджа в том числе. Саша и забыть успел, что от Азамата может не разить перегаром с примесью чего-то резкого.       Мэр, когда внезапно завалился к нему домой под Новый год, поклялся, что вроде как завязал. И чтобы это «вроде как» точно не стало частицей «не», потребовал, чтобы Саша был рядом. Но тот не сразу понял свою часть сделки:       — Я и так был с Вами рядом. Следил, чтоб Вы не спились. И что? Вы меня вообще ни во что не ставили!       — Я говорю про другое «рядом», Саш.       И Саша согласился, когда почувствовал, как сжали его ладонь.       И так уже три месяца прошло. Три месяца, что проведены в оправданиях секса и редкой нежности между ними. Саша считает себя Матерью Терезой и очень даже не против всего происходящего, что завертелось ради благополучия города; а Азамат всего-навсего выбрал меньшее из двух зол. Самообман и нежелание вешать ярлыки — но так проще. Саша старается не думать об их взаимоотношениях, ведь это приносит одни лишь проблемы и лишние загоны. Пусть идёт как идёт.       По телеку хоть и крутят какое-то более или менее интересное шоу, но Саша всё равно нет-нет да флегматично поглядывает на книжку-тайник с самокрутками, что лежит на подоконнике. Она — замена тяжёлой наркоте; Саша — замена алкоголю. «Главное, чтоб от дури импотенция не началась», — пробегает мысль в голове, и как раз в этот момент Азамат выбредает из душа. Саша поднимает взгляд на звук открывшейся двери.       Мусагалиев запахивает халат с хитрой ухмылкой, но та на мгновение тускнеет, когда на экране появляется заставка шоу. Но та, к сожалению или к счастью, сменяется рекламой — мэр теряет к телевизору интерес и возвращает на лицо хищную гримасу.       — Сашка! Смотри, что нашёл! — Азамат достает из кармана наручники с белым блестящим мехом, — Может, снизу сегодня побудешь, а?       Молчание после этого предложения крайне выразительное, и Саша может только свести брови к переносице. Не то, что бы пассивная роль ему противна — он скорее опасается, что Азамат Тахирович может сделать нечто такое, после чего они с лёгкостью уедут отсюда прямиком в больницу: Саша с разрывом кишки, а Азамат с переломом члена. И причём второй ещё по дороге будет думать, что реально сломал там какую-нибудь кость. Азамат смотрит то на помощника, то на наручники, а потом снова на помощника.       Подходит ближе:       — Да чё ты, ё-моё? Они новые почти, ну.       — Да не в этом дело… — наконец-то подаёт голос Саша и не глядя выключает телевизор. Азамат же, внутренне радуясь более или менее нормальной реакции, плюхается на кровать рядом, пока Усов садится по-турецки. Помощник спрашивает прямо в лоб, — Вы точно знаете, что нужно делать?       — А чего там сложного?       Саша, усмехнувшись, закатывает глаза и отставляет руку в сторону, чтобы упереться:       — А то, что у мужчин нет естественной смазки, к примеру. Или Вы насухую собрались всё делать?       — Да в курсе я! — уже начинает закипать Азамат Тахирович, но вовремя себя останавливает и замолкает. Опускает глаза, — Только… кхм. Только у меня нет сейчас, этого, лубриканта.       — Естественно нет. Потому что я всё постоянно притаскиваю, — Саша пододвигается ближе, — И не думаю, что Вам со мной будет так же просто, как мне с Вами, — он невольно облизывает губы, пробегаясь взглядом по сгорбленной фигуре, и в конце концов останавливается на удивлённом выражении лица, — Вы ещё до меня подобным много раз занимались. И в первый раз я это прекрасно почувствовал, Азамат Тахирович.       Саша произносит всё медленно, чтобы до мэра точно дошёл смысл сказанного, а обращение, подобно хищной змее, обвилось вокруг шеи, перекрывая доступ к кислороду и не давая уйти. Азамат правда теряется, начинает теребить в руках цепочку от наручников:       — Я… Не то что бы… — он сейчас подобен подростку, которого мама застала за самоудовлетворением, — Блядь, Саш, мы это ещё тогда обсудили!       Усов наклоняет голову в бок и закусывает губу, чтобы сдержать широкую улыбку. Забавно — то как мэр до сих пор смущается своего влечения. Саша вряд ли когда-нибудь забудет, как мэр беззащитно пялился, когда помощник случайно обнаружил в его комоде у кровати несколько анальных пробок.       Саша кладёт руку на чужую спину:       — Обсудили, — тут его пальцы утанцовывают на затылок и начинают почёсывать короткие волосы, — Я просто факты говорю, — и как только Азамат вновь поворачивает голову, Усов кивает, — Я согласен. Сегодня Вы будете сверху.       — Точно?       — Точно.       — Тогда клизму найдешь в ящике. Ну то есть, в ванной. В ящике в ванной.       — Хорошо, — Усов делает голос на тон ниже, садится на край кровати и только потом убирает руку с чужого затылка, — Дайте мне пятнадцать минут.       Саша вовсе не дрожит от приятного предвкушения, пока скатывается с кровати и уходит в душ, — не ожидает ничего особенного. Вновь рассматривает происходящее как ни к чему не обязывающий эксперимент. Максимум ему интересно, что из всего этого выйдет и надеется, что травм не будет.       Тем более Азамат Тахирович ещё и наручники притащил…       Саша решает оставить одежду в ванной — всё равно она потом там окажется, — поэтому возвращается в спальню в одних трусах. Он останавливается около мэра, который, кажется, и с места не сдвинулся — только развязал узел на халате, — и кидает на одеяло лубрикант и запечатанную упаковку с презервативом. На последнее Азамат смотрит с лицом человека, который думал, что беременность — это единственное негативное последствие принимающей стороны.       — Да, я тоже их постоянно использовал, — Саша садится рядом, заставив принесённые вещи подпрыгнуть, — Просто не было желания потом ссать, как через угли из-за уретрита какого-нибудь.       — Саша, блин! Если я один раз от проституток лобковых вшей подцепил, это не…       Усов, поняв, что сболтнул лишнего, спешит прервать поток негодований:       — Нет-нет-нет, я образно сказал.       — Образно он сказал, — бубнит Азамат, попутно беря наручники и заводя руки помощника за спину, — Я сейчас возьму и ключ от этой штуки «случайно» потеряю, — слышится щелчок, и мех начинает навязчиво щекотать сашины запястья, — Тебе удобно? Не больно?       — Нормально, — Саша мотнул головой, ещё не разобравшись в ощущениях.       Он вообще понять не может в чём прикол наручников, но раз Азамат хочет — пусть. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. И не стрелялось. Саша на коленях доходит к середине кровати и становится спиной, вытягиваясь всем хребтом и разминая плечи. Движение перебегает с позвонка на позвонок.       — Мне на спину или на живот ложиться?       — На живот, Сашенька.       Когда он нагибается, то чувствует, как Азамат аккуратно проводит кончиками пальцев по спине.       — Бля… — тихо выдаёт Мусагалиев и выдыхает тяжело.       Саша напрягается. Ощущается эта фраза так, будто её выдал врач, который сделал неправильный надрез: напряжением где-то глубоко внутри. Видимо, паника мэра всё-таки настигла. Благо помощник ещё полноценно не лёг — получается обернуться и взглянуть на Азамата, который, поняв, что его услышали, теперь пытается изобразить на лице серьёзность. Саша старается не думать о том, как глупо они выглядят со стороны. Но и не может позволить появившейся тишине наполнить себя до краев, поэтому, чтобы отвлечься, опускает глаза на чужие губы.       — Расслабьтесь, — и тыкается носом в щёку.       В таком положении вообще не удобно — спина затекает, да и ладонями хочется голову обхватить, — но Саша корпусом мягко поддаётся вперёд и облепляет ртом верхнюю губу, запуская под неё язык. Окунает Азамата Тахировича в себя, не выплавляясь из поцелуя. Тот ритмично подается за ним, пусть и не сразу. В отличие от Саши, у Азамата есть возможность пользоваться руками, и он незаметно хмурит брови, проводя ладонью по щетине.       Эта скованность в движениях так необычна, особенно когда находишься лицом к лицу с мэром. Тело периодически слабо дёргает в сторону, будто Саша готовится в любую секунду унестись прочь. Это всё последствия употреблений Азамата. Никогда не знаешь, что он может в этот раз вычудить, если увидит твою слабость.       Однако мэр сейчас чист. По крайней мере алкоголем или травой от него не пахнет. Вот только рефлексы вряд ли от этого исчезнут. Азамат Тахирович нависает и смотрит прямо в глаза так, будто ищет там ответы на собственные вопросы. У него точно нет цели высмеять, но после такого сканирования действительно можно почувствовать себя уязвимым.       Саша прерывисто выдыхает и закрывает веки, чувствуя, как покалывающая дрожь накатывающего возбуждения проходится по щекам. Он окончательно нагибается, вновь поиграв плечами, чтобы и размять, и подразнить, и ложится головой на подушку. На удивление, так в разы удобнее. Саша до сих пор ощущает на себе шарящий взгляд — только видимо теперь мозг Азамата Тахировича обрабатывает зрительную картину в виде своего помощника в такой позе.       Нет, всё-таки Усову нравится то, к чему всё идёт, и это «нравится» отдаётся в непроизвольном желании дотронуться до себя. Но вот незадача: руки закреплены за спиной… Саше от подобных мыслей хочется зарыться лицом в подушку и вонзить в неё зубы, но он пока держится. От привычки скрывать тот мэра слабость он в ближайшее время точно не избавится.       Азамат целует Сашу в спину, заставляя того слегка прогнуться, и тут же касается губами повторно.       — Ты тоже не бойся. Я аккуратно всё сделаю, — звучит сверху еле слышно, — Тебе удобно?       Это тоже непривычно: ощущать над собой тело. Ни разу ещё такого не было. Обычно Саша видел перед собой либо чью-то спину, либо лицо, а сейчас ветер от оконной рамы свободно гуляет рядом, облизывает торс и колени.       Так, стоп… Точно! Как он мог забыть?       — Положите мне подушку под живот, — выходит довольно приглушённо, поэтому приходится немного вывернуть голову, — Ближе к ногам.       При ином же раскладе не будет удобно никому: Азамату придётся его придерживать под бёдра, а Саша будет постоянно зацикливать внимание на уставших от нагрузки ногах.       Азамат небрежно хватает ближайшую подушку и помогает Саше улечься:       — Теперь нормально?       «Интересно, а Азамат Тахирович стал бы так с проституткой возиться?» — короткой перемычкой обваливается мысль. Прелюдия затягивается и надо бы разорвать этот круг, что состоит из периодических троганий спины и вопросов о самочувствии. Саша видит, как Азамат высвобождается из халата, а потом берёт смазку и осматривает её со всех сторон. Видит и понимает: уж лучше подождать и лишний раз потереться членом через ткань боксеров о подушку, чтобы вернуть возбуждение. Просто если на Азамата Тахировича начать давить, то он вообще ничего делать не будет — закроется в своём мнимо-гетеросексуальном коконе. И если это всё-таки случится — у Саши тогда лопнет сначало терпение, а потом и яйца.       Азамат выдавливает лубрикант, приспускает чужое нижнее белье и неуверенно вводит средний палец. Когда Саше на поясницу ложится горячая-прегорячая ладонь, его аж простреливает кавалькадой мурашек. Он готов отдать должное: с тем, чтобы сунуться внутрь, мэр справляется без указания. Он тычется в помощника какое-то время, а тот стоит, подавшись, и молится, чтоб Азамат ничего там не поцарапал. Но всё это быстро забывается: в какой-то момент Саша протяжно мычит, поджав губы, когда задевают простату. Уже и рад, что вовремя заткнулся и дал мэру следовать по инструкции голоса (голосов?) в голове.       Когда пальцы убирают, до Саши начинают доходить две вещи: первая — как же в коттедже Азамата Тахировича всё-таки прохладно и вторая — невообразимо тяжёло-ноющее ощущение в собственном члене, похоже на глубокую щекотку. Вот последнее действует хлеще допинга, подначивая закусывать щёку изнутри и ёрзать. Так вот в чём прикол наручников! В неспособности облегчить себе эту ношу, от которой хочется уже гортанно выть.       Но обрывистые восхищения перекрывает ни с чем не сравнимое движение в районе зада:       — Так, — Саша снова чуть выворачивает голову, — Когда я говорил про «смазать», то имел в виду и член тоже.       — А, да… Забыл.       Азамат, невольно краснея, закатывает глаза, но всё равно подчиняется и берёт тюбик. Снова выдавливает гель на руку, только теперь уже проводит ей по своему стволу, растирая. Мэр повторно подстраивается и спешит войти до того, как Саша вновь что-то скажет. Эйфория тут же ударяет в голову, а в глазах чуть ли не темнеет от ужаснейшей узости. На языке крутятся очередные извинения, и чтобы они не дай бог не сорвались, Азамат делает резкий толчок. Помогает — всякие слова заменяются шелестящий стоном наслаждения. Сознание постепенно плавиться и размягчается, словно под воздействием алкоголя. Вот ради этого Азамат от него отказался и теперь ни капли не жалеет. Потрясающе!       Саша тяжело сопит от концентрированного жжения, что идёт от колечка мышц, которое пульсирует, как синяк. Признак того, что Азамату Тахировичу о своём предложении нужно было сказать хотя бы за дня три, чтобы можно было и физически, и морально подготовиться. Но Саша готов ему это простить — ничего не сравнится с мэром, который, наверное, впервые в жизни искренне беспокоится о человеке рядом. Хорошо, что всё происходит медленно, так как входящая головка кажется чёртовой булавой. Плюсом у Азамата Тахировича нет крайней плоти, что хорошо бы сглаживала острое пике между венчиком и стволом.       Но дальше будет проще. Дальше нужно выбрать правильный угол.       — А-ах-с-с, — под конец Саша переходит на шипение, глубоко дышит и втягивает через сжатые зубы воздух.       Он пытается утонуть лицом в подушке, чтобы Азамат не смог разглядеть слёз, что возникли невольно. Сознание сужается до одной точки, вращается вокруг пары слов «Надо переждать… Надопереждатьнадопереждать».       Только сейчас завидев реакцию на свои действия, Азамат теряется, снижает темп, а потом и вовсе останавливается. Он наклоняется и в извиняющимся жесте поглаживает бёдра и торс.       — Саша… Саш, если тебе слишком больно, мы можем прекратить, — звучит хриплый голос над самым ухом.       Помощник душит всхлип в подушке. Нет, вроде действительно становится легче. Теперь осталось только войти в ритм, и сразу всё наладится. Не надо будет ни о чём говорить.       Терпеть. Тянуть. Упрямо гнуть свою линию. Азамат Тахирович всегда двигается назад размашисто, словно тугую пружину натягивает, один конец которой закреплен в легких Саши. Ему всё ещё больно, но эта боль извращена теперь настолько, что он готов смаковать её, концентрироваться только на ней. Мэр отклоняется всё больше, пока не достигает предела собственной амплитуды, и входит вновь, наконец-то столкнувшись с простатой. Это вызывает у Саши первый полукрик-полустон. Чувство такое, будто льёшь из душа горячую воду на рану — тебе инфернально больно, но ты всё равно продолжаешь расцарапывать её десятками маленьких струй.       Азамат снова толкается, но так, что его ноги врезаются в чужие, снова откатывается назад, и почему-то замедляется. Саша очень благодарен ему за молчание, за постепенное увеличение темпа и силы, и за то, что он, кажется, начал вспоминать, что это такое — быть сверху. Может, с проститутками ему было проще расслабиться, так как он к ним ничего не испытывал? Потому что было откровенно плевать на их состояние? Эти размышления заманчивы. Они заставляют Сашу закусить край нижней губы и поднять таз, чтобы головка упиралась туда, куда нужно.       Азамат Тахирович трётся там, где нужно; направляет туда, куда нужно; держит его правильно, упираясь большими пальцами в рёбра… Всё это так, блядь, правильно!       Саша вообще не хочет думать о чём-либо. Хочет только обхватить свой член, которому недостаточно стимуляции о подушку, но запястья закреплены за спиной. Усов шумно дышит, жмурит глаза, стискивает зубы и невольно дёргает руками. Рвущееся наружу нетерпение нарастает с каждой секундой, и он повторяет движение, гремя наручниками сильнее.       — Су-у-ука, — как тихий скулёж.       Азамат снова нависает над Сашей, высвобождает его тяжёлый и сочащийся смазкой член из боксеров и тут же проводит по уздечке. Другая рука свободно гуляет от живота до грудной клетки. От этого медленного и сложного действия у помощника начинает кружиться голова, а во рту появляется металлический привкус: не заметил, как прокусил губу.       Но тут Азамат, такой ранимый, на самом деле безвредный Азамат, внезапно останавливается. Даже рукой перестаёт двигать — только дышит загнанно где-то сбоку. Саша сперва понять не может, в чём, собственно, дело. Ждёт несколько секунд — кто знает, может мэру отдохнуть немного надо или привыкнуть, — а потом пытается вернуть нужный угол, поворачивая бёдра вбок. Однако ему не дают. Придерживают и отклоняются за ним. «Какого чёрта?»       И до Саши внезапно доходит, что Азамат его раскусил и теперь хочет помучить, чтобы услышать «мольбы о продолжении». Какой ужас. Это, пожалуй, самая порнушная вещь, которую Саша на дух не переносит, поэтому также замирает. Мэр сейчас тоже на пике. Пусть сам об этом орёт, раз ему нравится. Сдаваться никто не собирается. Чужие пальцы специально расслабляются и медленно, почти лениво, блуждают по стволу. Это терпимо. На это можно просто закрыть глаза. Причём, буквально. Но когда Сашу вовсе отпускают, убирая ладони с талии, и, не надавливая, проходятся по влажной уздечке, вызывая навязчивую щекотку, он звереет:       — Да блядь! Пошёл ты в жопу, Азамат! С женщинами такой хернёй занимайся!       Саша протяжно воет, его колотит изнутри, но он всё равно находит в себе силы отклониться, вжавшись головой в подушку, и вновь, со всей дури, насадиться на член.       Электричество ударяет в голову. Саша резко вдыхает и закатывает глаза, чувствуя как внутри от солнечного сплетения до паха всё взрывается, отдаваясь в конечности импульсами. Это, пожалуй, один из лучших оргазмов: когда накопившееся напряжение хочет выбраться из каждой щели. Саша сжимает челюсти так, что закладывает уши.       Он не может понять, кончил ли мэр вообще, так как не особо чувствителен в таком плане. Однако ощущение заполненность пропадает — значит Азамат всё-таки вышел. Саша смотрит в одну рисуемую воображением точку, прижимаясь виском к мокрой от пота подушке.       Мусагалиев выуживает заветный ключ из кармана халата, освобождает Саше руки и, когда тот расслабляется, позволяя ногам больше не держать слабое тело, сам обессиленно падает рядом. Азамат молчит, да и Саша не решается заговорить. Но вот, когда тишина уже становится давящей, Азамат Тахирович произносит:       — Может, останешься сегодня со мной? На улице уже темно, мало ли что.       Он пододвигается ближе и просовывает руку в пространство между кроватью и шеей помощника, чтобы приобнять.       О том, что на улицах города в такое время суток может произойти всё, что угодно, Саша и сам прекрасно знает. Если его и днём как-то раз избили, то что говорить про сейчас? Он осторожно кладёт руку на плечо Азамата. Вот, пожалуй, и всё, что нужно в данный момент: тишина, уют и покой. Саша, окончательно оклемавшись, устало поднимает глаза на Азамата Тахировича, чей взгляд чист и ясен. До помощника постепенно начинает доходить всё то, что он сказал, но мэру, вроде, не был принципиален переход на «ты». Особенно в последнее время. Да и надо бы уже убирать этот официоз с языка хотя бы вне работы, раз они периодически вместе просыпаются. Будет сложно. Семь лет всё-таки работают. Но пора и Саше наступить на горло своим принципам, раз Азамат Та-… просто Азамат это делает, когда готов отказаться от алкоголя и позволяет на себя так орать.       Поэтому Саша толкается ногой, двигаясь ближе, и утыкается носом ему в шею, закрыв глаза:       — Я останусь и так. Можешь не искать причину.       И от собственных слов внутри разливается тягучее тепло, вызывающее улыбку.