Хорошие мальчики попадают в Рай. Плохие - приносят Рай в твою постель

      Все пошло не по планам. Ханма понял это, когда Кисаки притащил в их общую кровать третий свитер, стащенный из шкафа любовника. Вернувшись домой, Шуджи нашел его именно таким, крепко задремавшим на месте преступления — то есть в ворохе чужой одежды. Вечно недовольное лицо казалось теперь расслабленным, разгладилась складка между бровей, будто все, нужно было для обретения спокойствия, это зарыться в ношенные тряпки носом. Ханма присел рядом с кроватью на корточки, завороженный пойманным моментом. Обычно Кисаки спал чутко, подскакивая от любого шороха. Но в этот вечер все не так. Он продолжал посапывать. Губы Тетты улыбнулись во сне чему-то, недоступному бодрствующему Ханме. Дыхание перехватило. Странности последних двух недель начинали обретать смысл. И, как говорится в таких случаях, все хуйня. Начинай по новой.       Хотя им бы не помогло, у них все пошло по пизде с самого начала.       Тогда его Тетта был одержим Свастонами и смазливой Хинатой Тачибаной. Сам семнадцатилетний Шуджи страдал от скуки, стачивая кулаки о незнакомые лица в подворотнях Токио. Прозванный «Богом смерти» альфа прославился безжалостностью и безбашенностью. Многие приятели тех лет удивлялись, какого черта он решил следовать за неказистым мальчишкой-бетой, когда сам обладал всеми задатками лидера. Протяни, мол, руку, и половина уличных банд признает главой тебя. Они не понимали, что как раз из-за отсутствия сложностей эта затея Ханму никак не могла привлечь. Ему хотелось… сложного, чего бы он не добился сам.       Кисаки мастерски скрывал свой первичный пол. Никто не присматривался, чтобы распознать в нем омегу, а сам он не брал это в расчеты. Вспоминал только на медицинских обследованиях в школе и, казалось, забывал, едва покинув кабинет врача. Но пубертатный период дал о себе знать некстати, как это бывает всегда, если ты игнорируешь свой организм. Ханма подвозил Кисаки домой после очередного собрания Свастонов, затянувшегося допоздна. Байк мчался по пустым ночным улицам. Они молчали, двигатель довольно урчал, пока Шуджи набирал скорость, не досаждая пассажиру вопросами. Кисаки был не в духе с самого начала вечера. Такемичи притащил Хинату с собой, ненадолго, но было достаточно двух-трех минут, в течение которых Тачибана грелась в объятиях безмозглого полудурка, чтобы закипеть от ревности. Ханма приметил, что Тетта и с утра вел себя подозрительно дергано. На него не похоже.       Кисаки обхватил его за пояс, прижавшись крепко и тесно, как будто боялся свалиться на очередном повороте. В какой-то момент Шуджи поймал себя на том, что начал как-то часто сглатывать накапливавшуюся во рту слюну, а на корне языка отчетливо оседал сладкий запах. Он жадно втянул воздух носом. Тетта позади него дернулся, от чего бедра подались вперед, и стало понятнее. Слабое, но от этого едва ли менее заметное возбуждение, упершееся тебе в копчик, пропустить сложно. Шуджи понятия не имел, как проебал принадлежность друга к омегам. И какого хуя тот на кануне течки решил притащиться в толпу малолетних альф тоже не понимал.       — Воу, и как я раньше не учуял, что ты… — он не успел договорить, ему отвесили звучный подзатыльник. Ханма поморщился, но об отсутствии шлема не пожалел: иначе феромоны не раскрылись бы ему во всей красе. Все сходилось. Аккуратные черты лица Тетты, грозившие с возрастом стать только нежнее и мягче, формировавшаяся округлость бедер, невысокий рост…       — Кури больше, обоняние совсем откажет, — огрызнулся Кисаки, выдыхая ему в плечо. — Вообще это впервые, — конечно же, впервые, ему всего тринадцать. Возраст Кисаки всегда терял смысл в восприятии Ханмы, слишком умным и серьезным был пацан. Теперь цифра воспринималась по-другому. Впервые. Блядь. — Блядь, — согласился Тетта вслух, словно прочитав мысли, — можно переночевать у тебя?       — Принцесса, не торопишь события? — отшутился Ханма, отстраняясь от внутреннего голоса, требовавшего иного поведения. Инстинкты диктовали ему вцепиться в добычу и не тратить времени на болтовню.       — Придурок. У меня вся одежда тобой воняет. Если отец почувствует, мне пизда.       Шуджи пристыженно замолк и кивнул. Родители Кисаки были темой травматичной, оба чересчур строгие к единственному сыну, требовавшие всегда больше и лучше, вынуждавшие ради сданных на максимум экзаменов жертвовать сном и здоровьем в целом. А Шуджи — по-прежнему не шибко зрелый альфа, плохо контролировавший свои гормоны, со стояком, больно упершимся в молнию джинсов. Конечно, прижатый Кисаки пропах им насквозь. Папаша всыпал бы сыну под первое число и, вероятно, отправил бы по врачам. Проверять, не опорочена ли честь семьи раньше положенного. Ханму всегда смущало, что в богатых и статусных семьях так трепетно относятся к девственности омег. Тошно и мерзко. Поэтому он свернул на половине дороги в сторону, противоположную от престижного района. Съемная квартирка Ханмы располагалась почти в трущобах. Слезая с мотоцикла, Шуджи получил второй удар, теперь под ребра острым локтем, по неосторожности предложив донести Тетту по лестнице на руках.       Тот выглядел потерянным. И пиздецки бледным.       Однушка пропахла сигаретами, коридоры были узкими, а потолки слишком низкими для роста выше среднего, вынуждая ссутулиться. Тетта расположился на узком диване, как есть плюхнулся на него, сворачиваясь калачиком, и сказал принести ему воды. Вместе со стаканом Ханма захватил одеяло, накинув его на напряженные плечи, и приготовился ночевать на полу. Из кармана Кисаки он выудил мобильный, набрав на родительский номер смс «Все хорошо, переночую сегодня у друга, вместе пойдем в школу». Кстати, с полом не получилось, потому что Кисаки так вертелся и хныкал во сне, что Ханма не выдержал, улегся рядом и прижал его к скрипящему под ними двумя матрасу. Позволяя притереться к себе бедрами, он до боли вгрызся во внутреннюю сторону щеки. Нельзя было позволить себе большего. Если бы невменяемого в бреду течки Кисаки трахнул один из немногих, заслуживших его доверие, людей, мальчишке вряд ли бы это пошло на пользу.       Переспали они через год-полтора. Снова течка, снова Кисаки, предложивший остаться с ночевкой, но теперь с порозовевшими от румянца щеками. Забывшаяся Тачибана, надежный и одуряюще терпко пахнувший Шуджи, который впервые задумался: а не влюбился ли он по уши? Примерно с того дня они продолжали трахаться регулярно вот уже на протяжении семи, черт возьми, лет. Глупыми вопросами никто из них больше не задавался.       — Тетта. Просыпайся, — татуированная ладонь потрепала Кисаки по макушке и стянула сползшие очки. Их дужки оставили на щеке вмятины. Тот явно не собирался засыпать на долго, но усталость взяла своё. Экс-капитан Тосвы проворчал под нос неразборчивые возмущения, нехотя прощаясь с дремотой, и поджал губы. — Когда собирался рассказывать?       — О чем? — севшим со сна голосом ответил Кисаки, по-прежнему не открывая глаз. Он проснулся, но всем видом показывал, с каким трудом ему это далось. Ханма не сдержал улыбки. Он один мог видеть Кисаки таким.       — Что залетел.       По ощущениям, молчание затянулось на несколько минут, хотя в реальном времени вряд ли прошло и несколько секунд. Кисаки подскочил на месте, сел, вскинул на Ханму серьезный вопросительный взгляд. Если это была шутка, то самая неудачная из возможных. Но Шуджи не спешил признаваться в розыгрыше, и тогда в голубых глазах отчетливо промелькнуло редкое, почти забывшееся чувство страха. Став директором отцовской фирмы, сделав себе в преступных кругах Японии определенно весомое имя, Кисаки разучился бояться. Остерегаться, планировать, обдумывать ходы — да, конечно, но не было этого противно занывшего в животе ощущения. Именно страх тугим комом встал поперек горла, мешая сделать вдох. Руки, сложенные поверх скомканного одеяла, дрогнули, и Ханма накрыл их своими. Кончик носа Тетты дернулся, в него резко ударил запах альфы, подавляющий. Прочесть Кисаки, как раскрытую книгу, было невозможной задачей, но угадать поднимавшуюся в нем тревогу не составило труда.       — Такого быть не может… — Кисаки поежился и все-таки прислушался к ощущениям. Нет, никаких изменений не было, по крайней мере, тело о них помалкивало.       — Ты стал дерганным, спишь сутками. Черт, Тетта, ты буквально гнездуешься… С чего бы еще тебе утаскивать мое белье из корзины для стирки, обкладываться им? — Ханма проследил за взглядом Кисаки, который метался от одной чужой кофты к другой. Кисаки раздражала небрежно заправленная кровать, нечего говорить о таком беспорядке, который он сам и устроил. Объяснить иначе, чем постройкой гнезда, это было бы сложно. — Ты правда не понял?       Тетта отрицательно мотнул головой.       — Шуджи, я на чертовых таблетках, если ты забыл…       — Или ты пропустил прием, или я чертовски хорошо постарался, — Ханма проигнорировал то, с каким раздражением на него зыркнул Кисаки, и рассмеялся. — Или это гормональный сбой. Сгоняю с утра за тестом и проверим, ладушки? И… и все же. Если ты беременный. Тетта, — он по слогам протянул драгоценное имя, смакуя, как язык скользил по небу, ударялся о зубы. — Оставишь его?        — Ага, и выйду за тебя замуж, — прошипел Кисаки. За резкостью он пытался спрятать отчаяние. Нет, на дворе двадцать первый век, аборт дело не криминальное и неопасное для здоровья. Да и Тетте всего двадцать один, о детях не шло речи, они никогда эту тему не поднимали раньше. Но почему-то невыносимо тепло от мысли, что там, внутри, у него зародилось нечто большее. Свидетельство, что за семь лет он умудрился отдаться полностью какому-то одному человеку… паршивые инстинкты. Тетта гнал их прочь. — Типичная для мафии практика, выход в декретный отпуск.       — Зря язвишь. Во-первых, ты не часть мафии, а помогаешь Манджиро проворачивать часть прибыльных дел. И, во-вторых, я совершенно точно тебя не отпущу, — Ханма забрался на кровать рядом, поглаживая обнаженные плечи. На Кисаки были только пижамные штаны, под которые легко забрались, поглаживая горячее бедро. — Я не могу тебя заставить, ты же знаешь. Но беременность явно сделает тебя сексуальным…       — То есть сейчас тебя что-то не устраивает? — Кисаки вскинул брови, обхватывая Шуджи за шею, обнимая, слегка царапнув ноготками загривок.       — Поправка: чертовски сексуальным. Таким, что я клянусь не выпускать тебя из кровати все девять месяцев.       — А работу, позволь узнать, ты на кого повесишь? Герой-любовник.       — Что ты там говорил про декретный отпуск, сладкий? — разозленный Кисаки вновь схватил его за загривок, на этот раз сильнее и крепче. Альфа гортанно рыкнул, стряхивая руки и опрокидывая Кисаки на спину.       Тетта пах ванилью и пряностями, как сладкая выпечка в дорогущей кондитерской. В подростковом возрасте его запах напоминал жженную карамель, набирая силу постепенно, как крепнувшее с годами вино. Ханма провел носом по шее, против воли выгнувшейся под его давлением, и остановился за ухом. Тут, в месте, где начинались железы, вкус омежьих феромонов оседал на корне языка. Горечь. Сладость. Все оттенки смешивались во рту, скатывались вместе с вязкой слюной в глотку. Штаны легко опустились к самым щиколоткам, позволяя рукам стиснуть бедра, округлившиеся по мере созревания. На них синяки от требовательных пальцев задерживались надолго. Следы едва пропавших меток вдохновляли оставлять новые. Кисаки шло быть обнаженным на разворошенной кровати, быть украшенным следами близости. Призраки ладоней на ягодицах, укусов и грубых поцелуев. Каждую царапину, оставленную клыками, альфа зализывал, бездумно оставляя еще десяток засосов.       Гладя Тетту сейчас, с разомлевшим горячим взглядом, Ханма поднялся к подтянутому твердому животу, очертил выпиравшие ребра и очертил кончиком языка выпиравшие ключицы. Беспорядочно он прижимался к приоткрытому рту Кисаки, воруя у того дыхание. На самом деле, Ханма редко касался его губ, находя куда более интересные места для поцелуев. Он толкнулся в теплый рот двумя пальцами, хватая влажный язык, низко урча над ухом. Кисаки фыркнул, до резкой боли прикусывая длинные фаланги. Он признал в себе омегу, допустим, но это не означало, что он готов поддаваться любым прихотям. Ханма только поморщился, боль и удовольствие в сексе, особенно в сексе с Теттой Кисаки, шли рука об руку.       — Знаешь, может было бы хорошо запереть тебя здесь, пока не выйдет срок, пока ты не станешь красоваться с очаровательным животиком? — Шуджи не навязывал, интонация не соответствовала содержанию слов. Капли давления достаточно, чтобы Кисаки обратился в озлобленного зверенка. Такого следовало лишать свободы грамотно, чтобы в итоге не остаться со сломанной шеей. Конечно, Ханма знал, что тот пропустит грязные постельные разговоры мимо ушей, он не принимал подчиненного всерьез… в этом скрывалось преимущество. Именно это позволяло жаться щекой к бедру и беззастенчиво ласкать. Один из них всегда уверен в своем превосходстве над другим. — И тебе останется смириться, не думая, блядь, о других. Ты всегда слишком много в делах, Тетта, и слишком мало со мной. Как думаешь, я откажусь от шанса привязать тебя окончательно?       Кисаки закатил глаза то ли от возмущения, то ли от удовольствия, потому что Ханма наконец-то заглотил его член до основания, закончив нести херню. Ему хотелось врезать по самодовольной роже. Замахнуться и вложить в удар все силы, но вот только их не хватало на то, чтобы стиснуть кулак. Пальцы не слушались. Ханма редко вел, редко позволял себе быть тем самым «альфа-самцом» из порно, но сегодняшним вечером роль командующего полностью перешла к нему. Тетта смог лишь глухо рыкнуть, когда сильные руки стиснули почти плоскую грудь. Неприятно крепко. Ханма прокрутил меж пальцев затвердевший сосок, отстранившись от влажно блестящего слюной и смазкой члена. Он лизнул его по всей длине, надавливая языком на уретру, выдохнул, обжигая чувствительную головку этим вздохом.       — Вдруг скоро ты сможешь прижимать к ним, — соски ущипнули повторно, сжали, потянули вверх, лишая связных мыслей, — нашего малыша, м? Интересно. Я бы хотел попробовать на вкус твое молоко.       И Кисаки готов поклясться, что если Ханма не оставит грудь в покое прямо сейчас, он и впрямь спровоцирует лактацию. Даже без беременности. Тело одуреет от желания подчиниться требованиям того, кто умело подстраивает его под себя. Подчиниться альфе, вгонявшему в него ахуительно идеальный член, обхваченный мышцами. Кисаки не был слабым. Просто взрослый Ханма был ужасно… ужасным. И черт разберет, когда он успел таким сделаться. Может, был с самого начала, но за своим напускным лидерством Тетта ничего не разглядел. Может, он долбился в глаза, убежденный, что за ним идут из желания слушаться, а не наоборот.       Но прямо сейчас Шуджи мощно двигал тазом, выходя так, что разработанный вход удерживал одну крупную головку, и толкался до самого основания. И причинно-следственные связи оказывались вытраханными из головы.       Кисаки скулил, сильнее подаваясь назад бедрами, позволяя узлу набухнуть прямо внутри него. Мышцы приятно свело. Заполненность. Такая ахуенная и абсолютная, ненавистная и необходимая. Он принял хотелки запертой внутри него течной суки, которой было нужно… это все. Ему же нужен был сам Ханма. С ним он не чувствовал к себе отвращения, благодаря нему он добился той власти, о которой мечтал. Или потерял ее. Какая разница? Когда-то Кисаки лишился первой любви, идеалов и надежд. Он перестал сожалеть о чем-либо.       Ханма кончил, толкаясь особенно сильно, доводя любовника до разрядки этим ощущением теплой спермы где-то глубоко внутри себя. Кисаки совсем не по-омежьи рыкнул, дернув Шуджи за жесткие кудри, слипшиеся от лака и пота. Тот неспешно целовал его солоноватую кожу, все места, до которых доставал. Сегодня Кисаки точно не успел выпить никакие лекарства, таблетки, делавшие его нутро стерильным. И если гнездование и было всего лишь способом самоуспокоения для нервозной омеги, то теперь… Ханма довольно проурчал, укладываясь рядом с Теттой, целуя мокрый висок, собирая прокусанными губами капли пота. Кисаки приучил его играть с жизнями, не разрешать событиям идти своим чередом. Случайности? Какая ересь. Моментами везения грех не воспользоваться.       Кисаки из тех, кто никогда не скажет «да». Однако, Шуджи еще ни разу не услышал «нет».       Потому что научился не спрашивать.