Со стороны

Если бы у Позова спросили, что самое грустное он видел за последнюю неделю, то он бы не вспомнил пробку утром в пятницу, не подумал о Стасе, который нёс какую-то околесицу или очередной бред Аркаши. Он бы подумал о ночи на двадцатое сентября, когда стоял, прислонившись спиной к холодной стене Главкино и выдыхал в небо клубы дыма. Вспомнил растворяющиеся в воздухе разводы и лёгкое жжение в горле от криков, постоянных разговоров и смеха. Вспомнил шум у основного выхода, а потом лёгкий шорох, совсем неподалëку, в нескольких метрах - шорох подошвы кроссовок и тихие голоса. Попов и Шастун, прокрались через соседнюю дверь, как дети, в самом деле. Тогда он подумал, что шкериться для курения совсем необязательно и хотел уже окликнуть этих дураков, когда услышал сдавленный выдох и высокая фигура Шаста надломилась, упираясь лбом в плечо Попова. И это показалось неправильным. Он слышал тихий и мягкий голос Арсения, когда тот осторожно гладил запястья под толстой курткой и голос старого друга, который приглушëнно и бесконечно устало что-то говорил про завтрашнюю игру команд, про прошедшие моторы и вообще про чëрт знает что. Казалось, он захлëбывается собственными словами, говорит, говорит, теряет нить и снова совсем тихо, из последних сил поднимает голову и смотрит в глаза напротив, чтобы попытаться найти слова. Позов понимает, он просто тянет это мгновение, чтобы не отпускать, потому что сейчас, в этом безумном ритме, когда скачешь из одной камеры в другую, хочется простого спокойствия, когда рядом кто-то важный и действительно нужный. Но у Антона обязательства, а у Арсения самолёт через три часа. И оба понимают, что через день тур и снова вместе в маленький автобус, снова делить сцену и ловить шутки друг друга. Но то через день, когда так нужно, чтобы сейчас. А Антон жмëтся каждым своим словом и взглядом. И когда Арсений не сдерживается и обнимает его за талию, прямо под расстёгнутой курткой, ломается окончательно, обхватывая за шею обеими руками так сильно, что у Димы сердце не на месте. Он знает, что не должен этого видеть. Тушит сигарету, стоит, чтобы не помешать. Смотрит, как Шаст держится за Попова словно тот - последняя соломинка во всём чëртовом океане и тыкается носом куда-то в шею, пока Арсений держит так же крепко, гладит по спине, наверное, и несёт абсолютный бред, что ему надоели те три футболки, у Шаста мало чёрных кофт и ему надо проверить, не снесли ли Петропавловку. Говорит чушь и слегка покачивается, хочет успокоить и показать, что всё будет хорошо, просто нужно сделать последний рывок, просто пережить завтра, а потом да ты даже не заметишь, Шаст, я ещё успею тебя достать. Шепчет и, кажется, улыбается, сжимая в руках такого сильного на самом деле, но просто очень вымотанного Антона. Дима разворачивается и как можно тише заходит внутрь. Он знает, что у Арса ещё есть время, что самолёт из Шереметьево. И знает что до последней минуты, которые у него здесь есть, он будет рядом с Антоном. Но если бы Диму спросили о самом грустном моменте за последнюю неделю, то он бы вспомнил растворяющийся в небе дым сигареты, вкрадчивый шёпот и отчаянные объятья рядом с курилкой Главкино.