Больше, чем просто...

      Ли ненавидит перерывы между съемками.       Любит и в то же время ненавидит.       Любит, потому что действительно скучает — три мордахи с круглыми глазами снятся все чаще. Ли сгибает пальцы, ожидая почувствовать густую, плотную шерсть, круглые уши, острые коготки на мягких лапках. Но вместо этого ощущает шелковистые пряди — новый шампунь пахнет дурацкой клубникой. Химозной, ничего общего не имеющей с ароматом настоящих ягод. Но Ли рад и этому — прижимая одну из прядей большим пальцем к ладони, проводит по ней, словно та живое существо.       Ненавидит, потому что часть него всегда остается в этих стенах — под бесстыжим взглядом никогда не спящих камер. В крохотных звукоизолированных комнатках, в которых воздух становится спертым уже через пару часов. В тренировочных залах, увешанных зеркалами, где собственное отражение изгибается в немыслимой фигуре танца.       А еще…       Ли прерывисто вздыхает и просыпается.       В своей полупустой квартире.       В своей пустой кровати.       Разглядывает потолок, отгоняя мысль о том, что родители очень ждут его приезда — обещал.       Шевелит пальцами, стирая сонный морок и избавляясь от сладкого ощущения.       Самое страшное во всем этом — можно никуда не торопиться.       До нового цикла съемок — почти две недели. Просто прорва времени, которой катастрофически не хватает — на первый взгляд. На самом деле ему хочется вернуться уже к концу недели. Не потому, что вовсе не соскучился по родным.       Просто уже никак иначе.       Ли тускнеет на глазах, словно перегоревшая лампочка. Или выключенный светильник.       Тухнет, оставляя на сетчатке глаз яркий след, который исчезает через несколько секунд.       Спрашивает, почему все еще ведет себя как ребенок после стольких лет тяжелого, добытого упорным трудом, опыта. Почему так стыдится этого. И не отвечает, потому что как ни старайся, а ответ не так уж приятен.       От себя не убежишь, особенно когда вокруг — тысячи зеркальных отражений.       Ли срывается — звонит Хану, звонит принцу, даже бесконечно все понимающему и все принимающему пока-ты-вкалываешь-как-проклятый Бану.       Только один номер набрать не в силах — помнит наизусть. Помнит оба — и сотовый, и домашний, с затейливым австралийским префиксом. Да и зачем туда звонить — потренировать свой английский?       Ли переворачивается набок, разглядывает свесившуюся с кровати руку.       Встать и собрать себя по частям пока нету сил.       Все оставшиеся дни до возвращения — нет и не будет.       Знает. Проходили.       Усмехается, утыкаясь подбородком в предплечье — великий-и-ужасный, злобный волк, бешеный Минхо сейчас слабее новорожденного котенка.       Джисон бы над этим посмеялся.       Все бы посмеялись.       Даже Ай — перед этим мило улыбнувшись, сглаживая возможную неловкость.       И от этого становишься противен самому себе.       Словно вернулся на первый прогон, после которого вылетел с оглушающим свистом.       Только в этот раз уже никто не вернет. И не даст последний шанс.       Не бывает в таких делах последнего шанса.       Ли сдерживает готовый вырваться всхлип и задерживает дыхание, чтобы не разреветься — знакомое чувство утраты раздирает изнутри. Выросшее в разы и ставшее оттого совсем неподъемным.       Хватит, уже не маленький.       Да и нет на это времени — после второго альбома прошел только год, а господин Пак уже озвучил новые планы. Просто грандиозные планы — третий альбом будет эффектом разорвавшейся бобмы, повторив судьбу заглавного трека из второго.       Ли в этом уверен — как уверены и все остальные.       Черт, и почему в этой жизни все так сложно?       Почему все, кроме него?       Почему?       Извини.       Извини.       «Извини» выжжено на подкорке — стоит только закрыть глаза. Выжжено так глубоко, что до сих пор кровит.       И как он только с этим справился, сумев не выдать себя ни перед кем.       Но ведь справился же? Заставляя себя сдерживаться изо всех сил. Навешивая надоевшую маску отстраненности — только чтобы не сорваться и не прикоснуться сильнее, чем следует.       Больше, чем дозволено остальным.       Ли сжимает кулак и бьет им в ничем неповинное одеяло.       Хватит.       Теперь — точно хватит.       Ли ненавидит перерывы между съемками.       Любит и в то же время ненавидит.       Любит, потому что только там чувствует себя по-настоящему целым.       Заполненным до краев так, что едва хватает места для воздуха и еды.       Раздающим всего себя без остатка и все равно не пустым.       Больше — не пустым.       Потому что просто не дадут снова опустеть, заполнят собой.       Вытрут слезы.       Вытрут мокрый нос салфеткой — просто протянув руку, хотя самому хуже некуда.       Ли грустно усмехается — столько лет бежать за этой спиной в надежде догнать, и не понять, что это совсем не нужно.       Что вовсе не надо пытаться дорасти до кого-то еще.       Что просто нужно расти — самому.       Принимая каждое слово, каждое прикосновение — с благодарностью.       Принимать — и расти благодаря им.       Не бежать следом, а шагать рядом, правда?       Ну и что, что рост разный, разве это главное в жизни?       Ли ненавидит перерывы между съемками, потому что успевает соскучиться, едва выйдя с самолета. Едва покинув шумный аэропорт. Едва ощутив первое ласковое касание палящего австралийского солнца.       Ли уже скучает — по всем, кто остался там. Вообще по всем, а не только…       Чанбин бы здорово посмеялся над этим глупостями. Просто посмеялся — по-доброму, как это он умеет делать. И поддержал, щекоча бока и заставляя визжать не столько от щекотки, сколько от удовольствия.       Иногда Ли думает, что нужно поговорить об этом, хотя бы с Баном. Но угнездившийся в глубине страх все еще управляет им.       Все ведь только начинается — и многолетний контракт, и новый третий альбом, который точно затмит предыдущие два, Ли в этом уверен — как и все остальные.       И во всем этом так мало места, что попытаться втиснуть туда что-то еще — просто нереально.       Что-то такое большое, что просто так не впихнешь, уминая по бокам.       Даже если выдохнуть, разом выпустив весь воздух.       Страх тоже занимает свое место, но Ли успешно с ним справляется — в последние годы превратился в едва заметное пятнышко, которое можно прикрыть пальцем.       Ли прерывисто вздыхает и обхватывает себя руками — и этого тоже не хватает.       То, как все щедры, поражает его до сих пор.       Как дарят ему свои прикосновения — и позволяют трогать себя.       Связывают между собой единой цепью.       Только…       Ли упирается подбородком в предплечье — иногда хочется немного большего, правда же?       Именно от него — большего, чем от всех остальных.       Но разве способен?       При всей своей открытости — способен?       Ли снова боится — обжечься.       Потому что будет гораздо больнее, и никто не даст второго шанса.       Не бывает в таких делах последнего шанса.       Не бывает. Но…       Телефон вибрирует от нового сообщения — Ли улыбается. Фото кривляющегося Джисона с пиратской повязкой уже на правом глазу поднимает настроение. Как и обнимающий его за плечи и делающий «викторию» пальцами Чанбин.       Толкает пальцем прокрутку, раскрывая, и улыбается еще больше — успел соскучиться.       «Что делаешь?»       Экран пестрит смайлами и прыгающими фигурками и Ли с неохотой сворачивает сообщение — колокольчик остановившегося лифта заставляет поправить сползающую лямку рюкзака.       Ли прячет нагревшийся телефон в карман джинсовых шорт, закладывая отросшую за лето челку за ухо, и выходит из лифта.       Треньканье микроволновки придает Ли сил — делает волну рукой и толкает пальцем кнопку, открывая дверцу. Втягивает химозный аромат запаренной лапши и улыбается — с подобной дрянью пора заканчивать.       Конечно, с такого не растолстеешь, тем более что каждодневные тренировки в компании никто не отменял. Но и слишком увлекаться не стоит.       Ли пытается вспомнить, куда закинул сувидную машинку, которой воспользовался от силы два раза, и тут же забывает, подключаясь к одному из онлайн-радиоканалов.       От низкого, бархатного голоса кожа на руках покрывается мурашками — Ли застывает с поднятыми палочками в одной руке и коробкой парящей лапши в другой.       Этот засранец прекрасно знает, что делает.       Прекрасно понимает, что делает — с ним.       С легкостью беря такие низкие ноты, от которых вибрирует тело.       Ли задерживает дыхание и закрывает глаза — на недолгие секунды, пока звучит его партия. На недолгие секунды, на фоне которых собственная превращается во невнятное бормотание.       Ли знает, что до такого ему не дорасти никогда, даже если будет сутками срывать горло. И потому — просто не дышит.       Стоит, пропуская рекламный ролик.       Жадно втягивает воздух, с недоумением разглядывая коробку с лапшой — ставит ее на стол.       Родители его поймут.       Наверное…       Бросает палочки рядом с лапшой и выскакивает из комнаты.       Документы, кредитка, рюкзак, в который летит все подряд — белье вперемешку с футболками и джинсами.       Ли ненавидит перерывы между съемками — до которых еще целых две недели.       Хватает телефон, намереваясь заказать такси, но решает, что поймает на улице. Ну или поедет на автобусе — ничем не хуже.       Наказывает себе обязательно перезвонить родителям и извиниться.       Втискивается в кроссовки и рывком распахивает дверь.       Занесенная для удара, сжатая в кулак рука ударяет во что-то мягкое.       Только теперь Феликс понимает, что это не дверь, и поднимает голову.       Пялится на уставившегося на него Лино и не придумывает ничего лучше, чем глупо спросить:       — Минхё?       Именно так, с закрывающим «ё» вместо «о» — все еще ошибается, когда волнуется.       Резкий бит «Thunderous» бьет ему в уши и Феликс вздрагивает — Минхо что-то говорит, но ему ничерта не слышно.        Феликс торопливо стряхивает капюшон кофты, растрепывая и без того наэлектризованные волосы, и дергает провода наушников, подаренные Чанбином.       — …откуда взялся? — повторяет Минхо, и Феликс следит за его губами, словно внезапно оглох.       — Я? — переспрашивает, словно вдруг разучился понимать корейский.       Лучше бы он спросил, как Феликс нашел эту чертову высотку в таком муравейнике…       Открывает рот, чтобы задать интересующий вопрос и скрыть нарастающее смущение, но Минхо опережает.       Дергает его к себе за лямки рюкзака и торопливо выдыхает в губы:       — Извини. Но я хочу большего, чем просто друзья.