Amor Vincit Omnia

Whispered something in your ear It was a perverted thing to say But I said it anyway Made you smile and look away

december, 2019

Тендо смеётся, запрыгивая на водительское рядом. — Куроо говорил, он живёт в Мияги, — достаёт из бардачка антисептик, протягивает Сакусе. — Факультет геофизики, в «Шлюмберже» собирается практиковаться. — Вот как, — Сакуса дезинфицирует ладони, — изучаешь геофизику и устраиваешься в «Шлюмберже», чтобы потом влюбиться в Ханамаки Такахиро. — И подохнуть, — Тендо заводит мотор. Сакуса развязывает шарф, аккуратно укладывает его на коленях. — Ты подыхаешь? — спрашивает всё-таки. — Пока на плаву. Не уверен, что пойму, даже если и полюблю кого-то. Сестра всегда говорила: можешь позволить себе тонуть, если знаешь, что выплывешь. Если умеешь плавать. Сакуса разглядывает яркую полоску снега на тротуаре. — Тонешь. — Я умею плавать, — заверяет Тендо. — Ты тупой, — Сакуса расстёгивает верхние пуговицы пальто. — Не такой тупой, чтобы влюбиться в Ханамаки, конечно, — поворачивает к себе зеркало заднего вида, — но достаточно, чтобы решить, будто умеешь плавать. — Твое мнение всё ещё не считается авторитетным, — улыбается Тендо, сворачивая. Токио... Сакуса и прежде не привязывался к городам, он мог бы легко оставаться в другой префектуре — где зелени больше, а воздух чище. В Тайто держит работа: скоро будет год, как Сакуса занимается организацией выставок в Национальном музее западного искусства. К световым композициям Караваджо он готовился четыре с половиной месяца — получилось договориться, проглотив предварительно два отказа. Тендо последний месяц охвачен проектом о проведении параллелей между барокко и рококо; Сакуса щедро его снабжает: университетские лекции с YouTube, объёмные статьи и онлайн-галереи. Он до сих пор не уверен в Тендо — и с ужасом ловит себя на мысли, что начал болеть за него в какой-то момент. — Ханамаки придёт, — сообщает Тендо. — И Мия. — Какой? — Оба. — Боже. Тендо смотрит так, будто знает, что Сакуса до сих пор под водой. Противно скалится. — Дорога, — напоминает Сакуса. — Из нас получился просто феноменальный дуэт, Киёми-кун, — Тендо весело крутит руль. — Тупой и ещё тупее. Сакуса думает о Караваджо. Как так вышло, что Мия Атсуму бросался под пальцы живописью, он до сих пор не понял. Атсуму — фактический ноль в искусстве, визгливое эго, острый кадык, изваянный подбородок, мраморные колени, янтарь под ресницами, боже. Боже. — Эйта хороший. — Мотоя тоже. — Мы братья, — напоминает Сакуса. — Киёми-кун в роли Чезаре Борджиа, — Тендо округляет глаза. — Можешь побыть Франсуа Арно! Сбавляет скорость, чаще поглядывает в сторону Сакусы. — Я даже чувствую себя виноватым, — кривит рот в пустой улыбке. — Иногда думаю, кого ты больше возненавидел? Меня или Атсуму? — Тебя, — врёт Сакуса. — Больно, Киёми-кун, — жалуется Тендо, — я не просил тебя прыгать в это болото. С тем, что Атсуму оказался болотом вместо классического океана, даже не приходится спорить. Сакуса видел его в последний раз три недели назад — на экране маленького TV в забегаловке возле дома. Особой истории с Атсуму у него не было; да и вряд ли будет. Только как-то назвать это всё Сакуса не берётся. Игнорировать не получается, сделать что-то — тоже; руки коченеют от мысли, что придётся выпрашивать номер одного из полюбившихся всей стране «шакалов» — и выставлять себя полным идиотом. Потому что с Атсуму только так и выходит. — Чтобы ты понимал, — Сатори тормозит на повороте, — он, может, тоже хотел бы. — Чтобы ты понимал, — Сакуса оттягивает рукав пальто, стучит подушечкой указательного по часам на левой руке, — мы опаздываем. — Если бы люди пользовались языком ещё и для разговоров, — громкий смешок; Тендо снова выезжает на центральную улицу, — можно было бы спасти не одну жизнь. А-а? Сакуса сомневается, что разговоры помогли бы Голиафу остаться с головой на плечах. Сейчас — возможно. И как там было у Паланика? You met me at a very strange time in my life. Кто-то оказывается обезглавленным даже сейчас. Репродукции собираются выставлять до середины марта. Торопиться, по сути, некуда, только Сакусе очень хотелось увидеть открытие своего детища. Теперь, когда он знает наверняка, что встретит Атсуму, желание присутствовать почти уступает трусливой попытке сбежать. Он больше боится себя — а значит, ненавидеть за что-то Атсуму просто незачем. Тендо аккуратно паркуется. Сакуса оставляет шарф в машине и выходит, всматриваясь в крупные хлопья снега. Октябрьские выходные в Хёго — самое отвратительное и, наверное, приятное из всего, что случалось с Сакусой за последний год. Отвратительное, просто потому что Атсуму Мия, и приятное — всё ещё Атсуму Мия, мансарда с треугольным окном и ладони на бёдрах; Сакуса едва различал свои руки от его. После первого отказа в транспортировке репродукций Комори буквально выставил его из музея. Экстренные меры были приняты как во благо самого Сакусы, так и всего персонала — Сакуса понимал, что его побаивались, но сделать с этим ничего не мог. И тогда на помощь пришёл Мотоя. Сакуса практически не отдыхал на выходных, и незапланированная поездка в Хёго выбивала из привычного ритма хуже, чем можно было представить. Сталкиваться с препятствиями приходилось часто, ещё чаще Сакуса их преодолевал, и единственное, к чему он стремился после провала — прорваться вперёд и покончить с начатым. Комори же вдруг свернул с привычного маршрута, и поверить в то, что это поможет — каких-то два дня за пределами Тайто — не удавалось. Пока Сакуса не встретил Атсуму в Хёго.

october, 2019

— Я обещал Комори отдохнуть от работы, — Сакуса снимает солнечные очки уже в квартире, разглядывает в зеркале своё отражение. Ему не нравится в Хёго: здесь ярко, тепло и слишком красиво. Каждый солнечный уголок отравляет напоминаем о работе: ещё вчера в Тайто лил дождь, а Комори заставил отложить звонок второму посреднику. Сакуса мог договориться, и, возможно, к четвергу уже удалось бы подписать документы. Отдыхать не получалось: даже здесь — тем более, здесь, в Хёго, — он прокручивал в голове каждый возможный исход. — От своей работы, — настаивает Тендо. — Ничего сложного. Просто посидишь в кафе час или полтора. — Это всё? — Сакуса ставит Тендо на громкую и отбрасывает телефон на кровать, чтобы переодеться. — Почти, — выдох, — посидеть в кафе с одним человеком. Мия Атсуму. Представляет нашу сборную по волейболу. Google it. — Не знаю и не интересуюсь, — Сакуса раскладывает свитер и брюки на спинке стула. — Я оплачу счёт. Да что угодно, — просит Тендо. — Мы с Семи уже в Осаке. Приметили это место В Хёго ещё в августе. Помоги нам, Киёми-кун. — Нет. — Концепция. Мне нужен ты. Мне нужен Мия Атсуму. Вам даже не надо играть на камеру. Он просто сядет напротив, и можешь рассказывать ему хоть о мастурбации левой. — Это отвратительно, — фыркает Сакуса и забирается в постель. — Поболтаете, — игнорирует Тендо, — о чем угодно. Получится ролик секунд на сорок. Смогу впечатлить кафедру. — Не похоже на что-то впечатляющее, — Сакуса вдруг понимает, что одеяло слишком короткое для него. — Твое мнение всё ещё не считается авторитетным, — вздыхает, — хорошо. Я знаю, чем можно тебя купить. — Попробуй. — Сугавара Коуши. — Всё ещё нет. — Тсукишима Кей. — Идёт. Сакуса закрывает глаза, свернувшись калачиком. Сейчас только полдень. Ещё часа два в запасе. Нужно поспать. Будит вибрация от звонка. Он тянется к тумбочке, отвечает: — Вы здесь? Тендо в ответ называет адрес и сбрасывает. На этот раз под пальто вместо свитера Сакуса надевает рубашку. Погода кажется слишком весенней для октября, он всё ещё по-детски злится на Хёго. Надевает очки, проверяет наличие антисептика в переднем кармане брюк и выходит. До кафе добирается пешком. Видит через стеклянное ограждение Семи, напротив которого — Мия Атсуму, предположительно. За соседним столом — Тендо, настраивающий камеру. Сакуса проходит через ряд посетителей — и мимо Тендо; прячет очки в кармане пальто, дезинфицирует руки. — Мы забронировали два столика, — пропевает Сатори. — Доброе утро, — Семи поднимает кулак, разжимает пальцы знаком «V». Сакуса одергивает рукав пальто, смотрит на часы: почти три. — Тендо ничем хорошим не начинается, — говорит он, — и не заканчивается, — садится на место Семи, когда тот отходит к Сатори. Атсуму Мия напоминает о своем присутствии громким покашливанием. — Привет, — хрипит он. Сакуса молча протягивает ему антисептик. Мия тут же протирает руки, чуть съежившись. Ему некомфортно, об этом говорит весь его вид — от слабой улыбки до ладони, ровно прильнувшей к столешнице. Сакуса вдруг понимает, что имеет право злиться только на Тендо. (и ещё немного — на Семи и Тсукишиму) — Начали, — сообщает Тендо, устроившись за соседним столиком рядом с Семи. Сакуса всё-таки здоровается слабым кивком. — Привет, — повторяет Мия. Год работы в музее западного искусства, месяцы практики в многочисленных галереях, выставки национального уровня и, прежде всего, факультет искусствоведения превратили Сакусу в подобие сканера даже в живом общении. Сакуса так привык видеть всё обрамленным, причисленным к тому или иному течению, практически повешенным перед ним с прямоугольником описания рядом, что превращает каждое свое знакомство в подобное издевательство. В первую и последнюю очередь — над собой же. Мия Атсуму больше походит на банки супа Кэмпбелл Уорхола, хаотичные линии Поллока. И банан Маурицио Каттелана. Это всё, пожалуй. Он вдруг улыбается шире, и Сакуса причисляет к списку таитянок Гогена. — Тендо сказал, мы должны общаться. — Сакуса Киёми. — Мия Атсуму, — отлепляет ладонь от стола, зарывается пальцами в светлые корни, — или Тсуму. Сакуса скрывает ладонью зевок. — Извини. Тендо сказал, можно без клише. — Тендо сказал, можно рассказывать о мастурбации. — Он тебе заплатил? Атсуму смотрит оскорблённо. Не менее оскорблённо смотрят apple watch на левом запястье и красная ветровка от Puma. — Я пришел, чтобы помочь. И просто нечего было делать, — пожимает плечами. Сакусе сложно поверить, что игроку волейбольной сборной Японии нечего делать в субботу в три часа дня. Эту мысль он озвучивает не очень вежливо, потому что: — Боже, просто терпеть этого не могу. Скажи, — закрывает глаза, — как есть. Атсуму стучит по столу, привлекая внимание. Сакуса разлепляет веки, пытаясь понять, что происходит. Кажется, он только катится вниз, и не за что ухватиться. Поездка в Хёго — самая неудачная идея из всего, что мог придумать Комори. Съёмка для Тендо — пик, на который Сакусу вдруг жестоко усадили. Максимально не по-человечески, как звезду на новогоднюю ёлку. — Тут жарко, сними пальто, — советует Атсуму. Сакуса послушно стягивает пальто, откидывает на спинку стула. — Оми-ку-ун, — Атсуму тянется за склянкой с антисептиком, вертит её. Зевает — рот ладонью не прячет; в глазах — какая-то детская обида, вызов. Прорисовываются портреты Шиле. Сакуса неохотно обновляет список рядом с именем Атсуму — ещё немного, и сотрётся черта между «очень» и «слишком». Вдруг понимает, что Тендо ничем свою кафедру не впечатлит. — Я работаю в Токийском музее западного искусства, — всё-таки начинает он, — почти год. — Тендо рассказывал, — Атсуму подпирает ладонью подбородок. — Я играю за «Black Jackals». — Тендо рассказывал, — Сакуса ждёт, когда официант расставит чашки с кофе. — Ничего не понимаю в волейболе, — врёт он; кивает в знак благодарности. — А я в западном искусстве ничего не понимаю, — Атсуму хмурится. — Не особо интересуюсь. Только вот, — сначала кривит рот, потом вдруг смотрит спокойно, — «Большая волна в Канагаве». Очень нравится. Похоже на мою жизнь. — Это не западное искусство, — отмечает Сакуса. Под веками Атсуму отражается та самая волна Хокусая. Сакуса всё ещё различает черту до «слишком». Как-то жутко. Жутко страшно. И красиво. «Очень» — Знаю, это Хокусай, — Атсуму отпивает кофе, морщится. — Иногда я думаю, жизнь такая же, как и эта волна. Надвигается, чтобы накрыть. А потом понимаю, что это я сам такой, — снова хватается за антисептик, — эта волна на картине — моя копия. Ещё одна, — вдруг смеётся. Сакуса прежде не брался за такие ассоциации с собственной жизнью. Едва ли он смог бы выбрать что-то сейчас. И вот, появляется Мия Атсуму — волна, захлестнувшая всё собою: от кончиков пальцев до языка. — Ещё одна? — Брат-близнец. Осаму, — протягивает Сакусе антисептик, — ненавижу его. «Ненавижу» Атсуму отдает болезненным обожанием. — Тогда эта волна — и его копия? — Сакуса как-то автоматически выдавливает жидкость, трёт ладони. — Нет, — Атсуму хмурится, — Саму не похож на волну Хокусая. Даже не знаю, что привести в пример. Просто эта волна — она только моя.

december, 2019

Сакуса никогда бы не подумал, что его так легко снимут. Атсуму снял. Хуже другое: просто представить не мог, что совсем не отпустит. Он всё ещё под волной. Имя её — шесть букв. Две ночи. Узкая ванная. Шёпот в губы. Перечитывает надпись на светлом фоне:

国立西洋美術館

— Я сейчас, — Тендо отходит, затягивается. В гардеробной Сакуса оставляет пальто и борсетку, проходит в зал, рассматривает репродукции. Он знает наизусть местоположение каждой копии: выставка начинается с Вакха и заканчивается Давидом с головой Голиафа. Между ними — пропасть отчаяния Горгоны и поцелуя Иуды. Задерживается у Амура, разглядывая детали ещё и ещё — Сакуса ознакомился с работами вживую ещё неделю назад; этого времени оказалось до ужаса мало. — Everything is a copy of a copy of a copy. Сакуса оборачивается на знакомый голос, врезаясь в почти любимую горечь улыбки. Не может ответить тем же. Всё, на что он способен сейчас — смотреть, смотреть, смотреть. — Ты всё такой же, — Атсуму делает шаг навстречу, — чёрная водолазка, Cartier на левом запястье, — тянется к плечу Сакусы и одергивает руку, не прикоснувшись, — классика. — Наверное, — Сакуса первым хватает его ладонь, отпускает тут же, — а ты вот другой. Светло-серые брюки стрелкой к стопам, голубая рубашка, жилет, обтянувший талию; Сакуса видел Атсуму прежде всего два дня, и таким — впервые. Сложно решить, что ему нравится больше — объёмные худи от Adidas или две последние пуговицы, оставленные незастегнутыми; так небрежно и самонадеянно. — Выдерживать твой стиль не совсем получается, — жалуется Атсуму, — ну-у, знаешь, играть словами я не умею, — лёгкая улыбка, — а вот послать куда-нибудь мог бы. — Помню, — Сакуса отходит к Юдифь, расправляющейся с Олоферном. Атсуму, кажется, делает то же сейчас. Оставляет без головы — уверенно, готовый тысячу аргументов привести, чтобы доказать, для чего это нужно каждому. Обезглавливает — цитрусовым парфюмом, гладко выбритыми щеками, теми же apple watch на левой руке. Кажется, Сакуса только сейчас — впервые — смотрит в его глаза. В янтаре расплескавшиеся границы, под губами иссохшие устья рек. Это Атсуму — голый, в одних только наколенниках. Тем октябрём в Хёго. Сакуса отводит взгляд, всматривается в Юдифь. — Она не жалеет, — замечает Атсуму, чуть приблизившись. — Дело не в том, чтобы пожалеть, — Сакуса чувствует, как Атсуму касается его локтя своим. — Я ужасно скучал, — вдруг признается Атсуму. — Просто скажу, — наклоняется к голове Олоферна, — как есть, — смотрит снизу вверх, мажет лезвием, — я пришёл, чтобы увидеть тебя. Звонком мы бы не отделались, да? Весь октябрь я думал, нужно ли это тебе. Ноябрь — Аргентина. И теперь я здесь. Можешь отвести меня к себе, выпьем кофе и займёмся любовью, — выговаривает шепотом последнее слово. Сакуса хорошо осознаёт свою неспособность ответить прямо сейчас. Вместо этого хвалит: — Читаешь Паланика. Атсуму закатывает глаза, откровенный в своем раздражении — его лицо почти не отличается от выражения Олоферна. Кто же останется обезглавленным? — Оми-кун, — Атсуму нежно, крепко хватает Сакусу за плечо, — очень люблю, когда ты вот так улыбаешься, — хмурится, — но что смешного я сказал? Вот оно что. Улыбается. — Извини, — Сакуса перехватывает его запястье, — сам не понял. Говорит честно. Почти. Атсуму — волной Хокусая, поспешно, несмело, Марсом в зрачках, астероидом в мокрый рот, линией брюк под загаром, одеялом, запутавшимся в ногах, октябрём и жаждущим солнцем Хёго. Сакуса не уверен, что имеет право прощать за что-то. Простительно ли его собственное молчание? Голиаф или Олоферн — Сакуса или Атсуму; все в итоге за что-то платятся. Оба проигравшие. Оба — сплетёнными пальцами, поцелуем, в два дня перешедшим в «слишком». — А ты почему не искал меня? — Атсуму берёт Сакусу под руку, ведёт его к кающейся Магдалине. — Я смотрел твои матчи, — Сакуса высвобождает руку, чтобы сжать своей ладонью его. Он знал, что может легко выйти на Атсуму через Тендо. Знал, что может набрать в любой момент. Его смущало какое-то запоздалое понимание: всё было просто так. Честно — и потому без прощания, без оставленных номеров на клочке бумаги, без возможности оказаться в той комнате — с треугольным окном к морю — вновь. Атсуму еще тогда упоминал Аргентину, Сакуса — эту выставку. Отношения на расстоянии — как и отношения, в принципе — требуют практически нескончаемого количества ресурсов; Сакуса не смог бы этого вынести. Атсуму, очевидно, тоже. — Ты приехал, — Сакуса даже не пытается отделаться от этой мысли, — чтобы повторить? Атсуму одергивает руку, зарывается пальцами в тёмные корни. И делает то, что получается у него лучше всего: — Fuck you. Пожалуйста, — чуть выпячивает подбородок, — Оми-кун. Сакуса впервые оглядывается на посетителей: выставочный зал в меру полон, у каждой копии по группе из пяти-шести человек. Он слишком расслаблен сейчас из-за Атсуму — и невероятно напряжён. Следить, в принципе, не за чем — разве что пообщаться на публику с представителями посредников из Италии. И, пожалуй, встретить Тсукишиму Кея, чтобы убедить его отправить резюме на адрес отдела кадров. — Кажется, я нашел твоего брата, — Осаму Сакуса замечает случайно, пока выискивает Сатори. От Атсуму он отличается разве что цветом волос. Сакуса легко мог бы спутать их. Тендо стоит у изображения шулеров с Ханамаки и — предположительно — Матсукавой: темные кудри, вытянутый и смуглый, взгляд скучающий. И вновь остаётся один. — Я готов прождать до закрытия, — Атсуму поправляет часы на запястье, — при условии, — прикрывает глаза, — что отвезёшь меня к себе. — А дальше? — А дальше — парные кольца. — Не уверен, что так получится. — Я пошутил, Оми-кун. — В этом-то и дело. Атсуму хватает его за локоть. — Подожди, — просит он, — я останусь в Токио. Никаких поездок до апреля. И обойдёмся без колец, — сдавленно, резко, — очень хочу в твою постель. Но ещё больше я хочу тебя. Всего. Атсуму сам растворяет границы — перепрыгивает буквально: «очень» стирается в «слишком», накрывает волной Хокусая — Рубиконом Цезаря. Veni. Vidi. Amavi. Это не война. Проще. И всё ещё страшно. «Слишком»

october, 2019

Атсуму мог бы обойти Юпитер по кольцевой, разбить позолоченный диск «Вояджера». Отделить коралловый риф от Австралии, вернуться в барокко, стереть все наброски Гойи. Топить под собой континенты, доводить Японию до лидирующих позиций, светиться на рекламных плакатах. Поглотить планету. Вместо этого он зарывается головой в подушку, тихо смеясь. Просто вот он, Атсуму. Рядом, рукой к руке. Без одежды, растрёпанный, катастрофой разнесший обыденность. Сакуса проводит ладонью по его щеке, по кадыку, от плеча до поясницы. Хочется выкрикнуть нежностью прямо в горячий рот, притянуть к себе. И целовать. А с поцелуем бросается Атсуму — без тени сквозящей пару часов назад осторожности, откровенный в своих желаниях, шумный на выдохах, беспричинным «хочу». Сакуса пропадает. Над ним — размытое солнце, играющее сквозь слой накрывшей его воды. Он, кажется, просто забыл, как плавать. Такое случается. И это, Сакуса знает, пройдёт. Поэтому он спокоен. Быть с Атсуму — словно рассматривать «Завтрак на траве» Мане. Вся жизнь — в одном моменте, в единственном ощущении, непривычным ему «дважды два». Очень просто. Случаем — по язычеству, по какому-то веселящему стечению обстоятельств, где игра, за которую вдруг берёшься, всё равно доведёт до финала; и, что бы ни было, никого не убьёт. — Что потом? — Потом, — Атсуму придвигается, устраивает ладонь на животе Сакусы. Щекотно. — Кита поступил в «Токийский», развитие сельского хозяйства, что-то такое, — целует в уголок губ, — а теперь расскажи про свою, — посмеивается, — «первую любовь». — Её и не было, — Сакуса ловит запястье Атсуму, накрывает его ладонь своей. Не лукавит — никогда не любил. Были чувства — тёплые, нежные даже; звать хоть что-то любовью Сакуса не возьмётся. Это не очень честно. Он, по сути, просто не влюбчивый, никогда не зацикливался на отношениях, не привязывался; избегал обязательств. — Совсем? — Клише, но могу признаться, — Сакуса поворачивается к Атсуму спиной, и тот обнимает его, прижимаясь теснее, — первая любовь — «Давид». — Он откуда? — Из Флоренции. — А как вы познакомились? — На каком-то сайте, не помню. — Online-dating, значит. Фото покажешь? Сакуса тянется к телефону, вводит в google-search «David — Michelangelo». Показывает. — Fuck off, — пыхтит Атсуму. Мягкий укус в плечо. И поцелуй — тут же. — Я не об этом. — Так уж вышло, что у меня всё связано только с «этим», Мия. Всю любовь, что когда-то могла бы ужиться с именем человека на кончике языка, Сакуса направил на другое (и это ему подвластно) — историю искусства. На офорты Гойи. Разрисованный дом Гогена. Фотографии Эйко Хосоэ. Частные галереи. На внимание к людям времени просто не было — нет, до сих пор. Единственный, кто занимает сейчас его мысли — Тсукишима Кей; по одной лишь причине: Сакуса хочет перетянуть его к себе, для выставок по импрессионизму. — Что насчёт моих шансов? — Сегодня и завтра — на все сто процентов. — Согласен, — Атсуму накрывает их одеялом до пояса, тепло дышит в шею. Закат украдкой вползает сквозь треугольник окна, расстилается по углам кровати. Жажда застрять в моменте оплетает каждый атом, «здесь и сейчас» — заветное, ускользающее. В этом, конечно, нет ничего хорошего — только Сакуса спотыкается о щемящее «но». Внезапно, отчаянным «вдруг». Не получается оторваться от «Завтрака на траве». Не хочется отрываться. Нет. Пожалуйста, нет. — А я вот много любил. И всегда по-разному, — говорит Атсуму шёпотом. — Просто… мне кажется, я не смогу жить без этого чувства. Нужно кого-то любить. Хочу, — громче, — любить. Сакуса исправляет: — Топить. Объясняет после паузы: — Ты ведь считаешь себя волной Хокусая, Мия. Атсуму, слегка приподнявшись, наваливается на Сакусу. — Подо мной хорошо, — уверяет он. Поспорить хотелось бы, а вот смысла — полный, безжалостный ноль. Хорошо. Очень. Сакуса прикрывает глаза, теряется в липкой правде. Безымянным проводит по линии позвоночника, гладит ладонью бок. Хочется трогать ещё — Атсуму не хватает, даже пока он трётся пахом о пах, даже пока оставляет следы на шее. Это — другой, неизученный уровень всестороннего уничтожения. Сакуса помнит: главное правило — вовремя выбраться на поверхность. Глотнуть воздуха. — Киёми… Ныряй, только если умеешь плавать. — А… О-оми… А уж если нырнул — плыви.

december, 2019

Атсуму мог бы стереть континенты разом. Подставить плечо Адаму, дотянуться до яблока раньше Евы. Обезглавливать Олоферна, распять самого Христа. Мог бы остаться в Хёго, подавать в Аргентине, просто забыть о Тайто. Мог бы не гнаться за тем, что снова придётся терять. Вместо этого он рассматривает «Поцелуй Иуды», скрестив руки. Сакуса — тем же Иудой — силится не поцеловать его. — Я тоже тебя хочу, — всё-таки признаётся он. Атсуму расплывается в какой-то детской, почти восторженной улыбке. Делает шаг навстречу, спрашивает: — Тогда мне ждать? — А если попрошу, чтобы не ждал? — Я останусь. — Это нарушение личных границ, Мия, — замечает Сакуса. — А что мне делать? — Атсуму вдруг становится серьёзным. — У тебя везде одни границы, Оми-кун. Сакуса снова тянется к его руке, касается указательным запястья. Кивает. Язык не поворачивается броситься виноватым «ты прав»; и как расчертить барьеры в слегка ином формате, Сакуса просто не знает. Если Атсуму может вреза́ться полярным сиянием газового гиганта, управлять Ганимедом и Каллисто, цеплять паутинными кольцами, сталкиваться с метеороидами и оставаться в живых, Сакусе достаётся блеклая роль Гипериона: ударные кратеры, спутник Сатурна из водяного льда, из камней и металлов. Из пустот. Вряд ли Юпитеру можно хоть что-то противопоставить; катастрофические столкновения тянут сухой неизбежностью. Атсуму будто приехал в Тайто, чтобы ещё раз вручить в руки Сакусы нож, которым он будет позже в себе копаться. По Кафке. Сакуса не успеет дойти до финишной черты — он уже проиграл. Так работает каждое из колец Юпитера. Делаешь шаг — и растворяешься в танце пыли Метиды и Адрастеи. Атсуму отвечает таким же кивком, возвращается к брату. Вот бы снова слиться с его улыбкой — той самой, сквозящей открытой наглостью и сомнением, превращенным в хаос. — А ты сразу двоих бери, — предлагает Тендо, внезапно оказавшийся рядом. — С кем они? — Это Суна Ринтаро, — отводит от «Поцелуя Иуды», — и его все хотят. Подходят к склонившемуся над собственным отражением Нарциссу. Караваджо — тенью загадки, очерченной умелой игрой света. Пока Сакуса подготавливал помещение для репродукций, выбирал места для каждой копии, пересматривал экземпляры, то и дело напрашивались ассоциации между Атсуму и Нарциссом. Сакуса и сейчас согласится, что это — подходящая, верная интерпретация. Нарцисс Караваджо давно не влюблён в расписанные по воде черты своего лица — он, скорее, слегка поражен; споткнувшийся о реальность, разглядевший за роговой оболочкой незнакомое «Я», он не находит ни радости, ни удовлетворения; не печалится, не торжествует. Разгадка картины так и останется в серии невозможного; Сакуса будет верить только в такого Нарцисса; в такого Атсуму. В Атсуму видится и Амур — Amor Vincit Omnia, если поверить в такое безбожно, каким-то языческим, чуждым способом. Тёмные крылья, разбросанные вместо скрипки и нот — наколенники и спортивный бинт; нечитаемая индивидуальность из лисьей улыбки, перевернутой в божество. Вот он, лишённый привычного совершенства — и всё ещё побеждающий; пусть Микеланджело всячески шифровал повергающего Винченцо, Сакуса слепо угадывает в линии губ Атсуму. Он находит в «Шулерах» то же действие, в котором пришлось поучаствовать в Хёго. Вот за Сакусой располагается Тендо, всячески помогающий шулеру обыграть. В том, что Атсуму взялся хитрить, нет ничего удивительного — и святого тоже. За пазухой у него по козырю, и, самая соль, оказывается, в том, что играющий с ним — именно Сакуса; обречённый на постоянство провала, от которого сам же не в силах отбиться; не желает тоже. Садится за стол, открывает колоду, чтобы вновь оказаться обманутым — всё смотреть в янтарное олово глаз напротив, в очерченный движением пальцев штрих. Тендо останавливается возле первой копии Иоанна Крестителя, Сакуса — у одной из следующих. Первый смеётся над каждым, кто перешагивает черту, чтобы приблизиться; озорной, схвативший бараний рог, будто вот-вот разразится волной, накрывающей красное полотно плаща — и смотрящего. Красота, говорят ведь, в его глазах. Символизм разбивается о спасение, о знакомую похоть, о согнутые колени. Второй — мрачный, глядящий стальной покорностью, нежно схватившийся за деревянный крест. Коллизия внутреннего и внешнего, ожидания и торжества — две стороны Атсуму, которые он же решился раскрыть с первых часов знакомства. Сакуса смотрит на Ионна затравленно, вдруг прячет улыбку за кулаком. Всё это — к его рукам. Нужно только позвать к себе, предложить кофе. Он переводит взгляд в сторону Атсуму, не находит его. Оглядывается, пока не угадывает в светлом затылке Тсукишиму. Пропал и Тендо; вот Матсукава нагоняет Ханамаки, пока тот спешит к выходу. — Salve, — Сакуса всё-таки подходит к Тсукишиме. — Ave, — слабый кивок в ответ. — Hominem quaero! — Ecce homo, — Тсукишима оборачивается в сторону Пилата, указывающего на Христа. Смеются. — У Вакатоши так хорошо? — Хорошо, — соглашается Тсукишима. — В мае привозят импрессионистов. — Не их сезон. — Ты не похож на верного человека. — Nemo omnia potest scire. Тсукишима, как всегда, ускользает. Сакуса проработал с Вакатоши и Тсукишимой в Национальном музее современного искусства почти полгода — позже устроился в западном, а Вакатоши забрал с собой Тсукишиму в Токийский национальный. В том, что превратилось в соперничество, Сакуса различает и навязчивую идею, и желание угодить Мане с Ренуаром. Он просто-напросто любит всё то, что представляет собой искусство. Vita brevis ars longa, как говорится. Тсукишима отказывался даже выйти на связь; понимал, наверное: Сакуса будет идти до конца, не успокоится, пока лично не убедится, что Тсукишима отправил на адрес отдела кадров резюме. Хотя бы ради импрессионистов. Как оказалось, вряд ли найдется кто-то, способный противостоять Караваджо; даже Тсукишима Кей. Вот он и здесь. — Dum spiro, spero, — всё ещё пытается Сакуса. Тсукишима подходит почти вплотную, шепчет куда-то в щёку: — O fallacem hominum spem. И уходит к Святому Иерониму.

october, 2019

— Это слишком, — заявляет Атсуму, снова уткнувшись в подушку. Слишком — сам Атсуму, обнаженный, со скомканным в ногах одеялом; беспечным пророком цепляющийся за посох, угадывающий улыбку, едва сползающую с губ Сакусы. Пленительная, перевернутая представлением об обыденности красота — слоем ненужных слов, ярким ударом о пах, в солнечное ядро, дымом от сигарет после секса; чудом явившийся, словно само спасение. Сакуса тянет его на себя — расцеловывает ямочку между ключицами. Кажется, будто он никого не хотел так сильно прежде. Осознание этого топит без всякой возможности сделать хоть вдох. Ночь окутывает каждый угол, подбирается к бёдрам, скользит по линии вен на запястьях — словно поверхность Европы, спутником пятой по удаленности от единственной в Солнечной системе звезды. — Слишком? — Сакуса, не в силах оторваться от смуглой кожи, оставляет розовые следы поцелуями. — Не кури при мне больше, — просит Атсуму, — я хочу тебя, — наваливается на Сакусу, — ещё и ещё, — обводит кончиком языка мочку уха, — пока ты куришь, пока, — улыбается ярко, — пока ты ведёшь себя так, будто вылез из фильмов Гаспара Ноэ. Сакуса, привыкший к темноте, легко находит пачку сигарет у края кровати, вертит ею в нескольких сантиметрах от носа Атсуму и снова отбрасывает. — Редко курю, — говорит он так, будто это может иметь хоть какой-то смысл. Всё, что осталось им с Атсуму — эта ночь и одно воскресенье. Завтрашним вечером Сакуса возвращается в Тайто: четыре часа на синкансене, а в понедельник после обеда — уже в музее. Обзванивать итальянцев. Но пока — только Атсуму, звёзды за треугольной рамой и вишневое на губах после ароматизированных презервативов. — Я хорошо готовился, — хвалится Атсуму, пока достаёт из коробки ещё один. Замирает. — Оми-кун… — Подробнее. — Слушай, — приподнимается, усаживаясь у колен Сакусы. — По тебе с ума сходит первый связующий во всей Японии. Что в этом плохого? — Для тебя — ничего, — Сакуса делает вид, будто рассматривает потолок. — Как ты готовился? — Послушай… — Мог бы выучить что-то про западное искусство, — прикрывает ладонью веки, — так легче залезть под моё одеяло. — Попросить прощения? — Атсуму переходит на шёпот. — Ты просто явился в кафе, чтобы довести всё до этого? Может, и нет никакой работы для кафедры? — Сакуса приподнимается, опираясь на локти. — Мия? — Какая разница? — Расскажи. Я не убью тебя. — Да-да, просто оденешься и уйдёшь. — Уйдёшь ты. Атсуму так и сидит — смиренный, тихий; улыбается робко. Everyone smiles with that invisible gun to their head. Так ведь? Он встаёт, прячется в прихожей почти на минуту и возвращается с телефоном. Печатает что-то, садится на углу кровати, касаясь своим бедром бедра Сакусы. Показывает. Экран освещает комнату, слепит глаза. Сакуса видит себя — запись с музея, отрывками. Комори выкладывал на YouTube. — Так я встретил тебя, — объясняет Атсуму. — Тендо был здесь, в Хёго, ещё в августе. А я просто заглянул в его телефон, пока он смотрел вот это, — мнётся, — там ещё есть. Твой брат набирает популярность. Сакуса и прежде читал комментарии под публикациями Комори. Говорили даже, Сакуса походит на какого-то аниме-персонажа. И на Майкла Джексона. Ничего из этого он всерьёз не воспринимал. Кадры с галереи, объявления о выставках — просто формат рекламы, которую вёл Мотоя. — И ты попросил Сатори устроить встречу. — Не совсем. — Комори знал? Атсуму смотрит прямо, не пытается увильнуть. — Не совсем. — Час назад я не мог заставить тебя замолчать, Мия, — Сакуса включает лампу над тумбочкой. — Что случилось? Рассказывай. Ответом — та же улыбка, тот же упрямый взгляд. — Ясно. Спасибо. — За что? — За тебя. Не рассчитывал, что трахну кого-то, когда приезжал сюда. Первый в Японии, ты сказал? Будет чем похвастаться перед Рембрандтом. Атсуму прижимает ладони к собственным щекам, отбросив коробку с контрацептивами. Жёлтый свет от лампы мягко ложится на голые плечи. — Оми-кун, твой брат ничего не подстраивал, — придвигается, осторожно хватает Сакусу за плечи, — он просто рассказал Тендо, что ищет тебе место отдохнуть. А тот ещё в августе обещал мне, что познакомит с тобой, если я соглашусь сняться для него. Так совпало. — Это не совпадение, — Сакуса одним рывком поднимается, натягивает бельё и джинсы, — но я не должен злиться, — застегивает рубашку, — потому что всё это между нами — одноразовое. Было бы обидно вот так начинать что-то серьёзное, а сейчас, — отходит в коридор, чтобы накинуть пальто, и возвращается, — плевать, правда? Мне хорошо. Тебе тоже. Поцелуй меня, — просит, склонившись над сидящим Атсуму — с рассыпанными в ногах презервативами. Тот целует — нежным, жаждущим поцелуем; каждый просит остаться по-своему. — Я тебя трахал в рот, — напоминает Атсуму, оторвавшись. — Что тебе можно поесть? — Сакуса выпрямляется. — Куплю чего-нибудь. Не думай, что я собираюсь отказываться от того, что поднесли мне с таким рвением. — Что угодно, — Атсуму встаёт с кровати, равняясь с Сакусой, — ты здесь, — крепкое объятие, шёпотом у щеки, — потому что хочешь меня. Вот и всё. Только это привело нас сюда, Оми-кун. Так и стоят, ухватившись друг за друга в тяжёлом молчании. Атсуму — тёплый, нагой, опечаленный; Сакуса — в чёрном пальто, поражённый внезапным бессилием перед Атсуму, готовый сейчас же раздеться. Верно. Никто, по сути, и не водил Сакусу за нос. Он сам потянулся за тем, что было предложено. Но просить сейчас у Атсуму прощения всё равно не станет. Лишние, глупые чувства. И такие же бездарные слова. Сакусу накрывает — волной Хокусая. В этом нет ничего хорошего. В этом нет ничего — и в этом же, оказалось, всё. — Так что тебе купить? — Удон из автомата, — Атсуму щекотно дышит в шею, смеётся, — и беги обратно. Ко мне. Сакуса держится, чтобы не поцеловать его в лоб перед тем, как уйти. Это слишком интимное, «слишком» — на границе с желанием дотянуться до того самого потолка, разрисованного Буонарроти. Каждый ведь просит остаться по-своему? Он отстраняется, проводит указательным по подбородку Атсуму, старается не задерживаться — и выходит, собой же обманутый, впопыхах, будто вот-вот — и сбежит. А бежать просто некуда. Под водой — только плыть, только вверх. В автомате в комбини Сакуса выбирает две порции кансай-удона. Ужасно хочется есть, чтобы как-то отвлечься, чтобы набраться сил, чтобы, в конце концов, всё же вернуться в реальность, отбросить и этот вечер, и крепкие руки по линии поясницы, и сокрушительное, поражающее лёгкие бремя необходимости быть рядом — не с кем-то — а именно с ним, с Атсуму. Сакуса и подумать не мог, что его разведут так просто; ловушкой, в которую он забирался сам; игрой, которая быть таковой перестала. Он забирает коробки с удоном, возвращается на последний этаж. Иногда останавливается на лестничных пролетах — пусть Атсуму не думает, что Сакуса так и рвался скорее вернуться. Хотя он рвётся. Отворяет дверь, разувается, передаёт пакеты с едой облокотившемуся о стену Атсуму — тот теперь в джинсах, но всё ещё голый по пояс. Атсуму проходит в комнату, оставляет коробки на тумбочке. — Удон? — Удон, — Сакуса стягивает пальто, бросает на спинку стула. — В какой форме принимаешь «спасибо»? — Дай поесть, — просит Сакуса, усаживаясь на кровати, когда Атсуму тянется за поцелуем. — Кого ты обманываешь, — тот смеётся. Себя, а кого же ещё? Оба не могут доесть — откладывают пластиковые контейнеры обратно, и Атсуму тут же расстёгивает ширинку своих брюк. — На тебе нет белья, — Сакуса продолжает сидеть рядом — неподвижно, в липком предвкушении. — Знаешь, Мия… — Есть кое-что другое, — Атсуму вдруг поднимается, встаёт напротив, — ну же, — торопит он. И Сакуса сам тянет вниз его джинсы — одним рывком, обнажая обмотанные спортивным бинтом бёдра — красными линиями до наколенников. Правда ведь, Атсуму хорошо готовился. Сакуса припечатывается губами к родинке у подвздошной кости. — Хочу тебя.

december, 2019

— Пора к итальянцам, — напоминает Комори. Сакуса убивает на итальянцев добрых сорок минут, проводит в соседние залы. Выставка световых композиций Караваджо открывается всего на две недели; может, ещё получится договориться на лучших условиях. Не один Микеланджело, так другой. Да хоть Боттичелли. Он гордится собой, потому что не отвлекается на Атсуму — которого, собственно, до сих пор не нашёл в зале. Тот мог бы оставить идею вернуться в октябрь; Сакуса всё же решает, что Атсуму здесь — хотя бы сейчас, пока в галерее маячит его близец, Осаму. — Ищешь его? — Комори провожает Сакусу до «Лютниста». — Тендо так и не появился, — кивает Сакуса. — А я не о нём. — Знаю. Сакуса проходит через главный зал к узкой линии коридора, останавливается под надписью «For Staff». Атсуму прячется, чтобы сыграть? Можно ответить тем же. Галерея теперь почти не видна — и Сакуса только собирается открыть дверь в одну из комнат персонала, как оказывается прижатым лицом к стене возле той самой двери. — Плохо, — шепчет Атсуму, — очень плохо, — целует Сакусу в шею. — Даже не собираюсь делать вид, что понимаю, о чём ты. — Ты сейчас с ним? — Ясно, — когда хватка ослабевает, Сакуса поворачивается, дышит теперь прямо в губы Атсуму, — я не с ним. — Потому что ты со мной, — Атсуму кивает. Касается своими губами губ Сакусы. Поцелуй слишком нежный и слишком требовательный. Сакуса даже привыкнуть к этому не успел — и вот оно, снова. Каждой точкой с приевшихся копий. Протянутой к Матфею рукой. Тем, что внезапно — и ожидаемо — превратилось в выбор. Сакуса и думать не будет о том, что можно решить, будто у него с Тсукишимой какие-то… отношения. До такого мог додуматься только Атсуму — абсурд, и без всякого чувства вкуса. А это ведь всё равно смешно. — Смешно, значит? — Атсуму скалится, проводит ладонью сперва по плечу Сакусы, переходит на подбородок. Целует — мягко, влажно. — А мне вот совсем нет, Оми-кун. Когда ты уже освободишься? — Скоро, — врёт Сакуса, — не пропадай. — Не думал даже, — поцелуй, — и ты не смей. Это нормально. Я просто хочу быть с тобой. И прямо сейчас у нас есть эта возможность. И она будет. Будет ещё. Сакуса легко бы поспорил насчёт «ещё». Цепляться за кого-то, за отношения — явно не по его части. Связываться лучше с Давидом из каррарского мрамора; ему вполне хватает искусства. А всё это — одни лишь слова. Вот он, Сакуса, прижатый к стене, совсем немного — и готовый продаться не только за этот вечер, но и за обещанное «ещё». Атсуму прав в одном: у них есть «сейчас». Сакуса целует его в складку над переносицей, топит себя под лазурью Хокусая. Ничего плохого в том, чтобы утонуть, вовсе нет. Если знаешь, что можешь выплыть, верно? — Иди, — просит он, отталкивая Атсуму в сторону зала. Тот послушно плетётся — всё дальше от Сакусы. И, наверное, именно это и было бы лучшим решением из всех. Сакуса, кажется, просто забыл, что совсем не умеет плавать. Может, именно сейчас ему не очень-то и хочется. Как раз сейчас — оказаться вдруг поцелованным Иудой. Оказаться вдруг тем самым Иудой для Атсуму — притворяться, будто он тоже верит в то светлое, что ждёт их за дверью его квартиры. Только никто и не вымаливает этого притворства — вот Сакуса вытягивает из кармана сложенный вчетверо платок, стирает пот над губой и идёт за Атсуму. Комори, этот проклятый трудоголик, часто просит Сакусу отвлечься. В какой-то момент Сакуса готов был поверить сплетням Тсукишимы о том, что Комори просто пытается выдворить Сакусу из музея и завезти, наконец, «Гернику» Пикассо или что-то из Поллока. Пусть ликует — Сакуса собирается отдохнуть. Вряд ли хоть кто-то, даже Тендо, поспорил бы с тем, что Атсуму Мия — худший из вариантов и совершенно не пригоден для восполнения пустот глубиной хоть в ноготь на мизинце, хоть в Гранд-Каньон. Сакуса тоже не спорит — а всё равно возвращается в зал, подходит к Саломее и уточняет у Комори: — Почему Поллок? — Я когда-нибудь спрашивал у тебя, почему, — Комори указывает на голову Иоанна Крестителя, в которой Сакуса угадывает свою, — всё это? — Даже не знаю, — он обходит Комори, оборачивается, — Тсукишима сказал, ты хочешь избавиться от меня, чтобы заняться Поллоком. — Тендо сказал, ты боишься Атсуму, — тут же бросает Комори. — Вот и зря. Поллок ничего плохого тебе не сделал. Да и я тоже. Ну и, — шаг вперёд, — раз уж ты пришел за советом, — родная улыбка, — делай, что хочется, Киёми. Хотя бы сегодня. А тебе ведь хочется? — Сегодня? — Сакуса прячет руки в карманах. — Да. — Carpe diem, как сказал бы твой Тсукишима. Он всё такой же клишированный? — Комори тут же реагирует на смех Сакусы хитрым прищуром. — Я бы тоже боялся. — Это ведь ты во всём виноват. — Попросишь теперь мою голову? — Голову Тендо. — Он виноват больше, — соглашается Комори. Сакуса снова берётся за итальянцев, переходит на преподавателей из Токийского с факультетов изобразительных искусств и кинематографа. Прощается с Тсукишимой клишированным, как выразился Комори, «vade mecum», на что получает «domus propria — domus optĭma». Провожает студентов с кафедры реставрации; Ойкава Тоору запомнился больше других обещанием устроиться сюда на практику этой же весной — обещанием, которое Сакуса безошибочно принял за предупреждение. В какой-то момент Сакуса просто поймал себя на том, что делает всё, лишь бы не сталкиваться с Атсуму. Тендо не врал Комори. Сакуса получает мимолетную «V» от Комори из противоположного угла зала, где оплакивают смерть Марии. Разглядывает уходящего Осаму — под руку с тем, кто сопровождал его весь вечер. — Лжец, — Атсуму хлопает Сакусу по плечу, — лжец-лжец-лжец. — Да, — Сакуса перехватывает его руку, сжимает ладонь, — надо было предупредить. Долго тебе пришлось ждать. — Всё равно остался бы, — говорит Атсуму тише и высвобождает руку, — даже если бы знал, что ты спишь с этим, — поводит плечами, — и я ждал с октября, Оми-кун, о чём ты, — смех, — могу ещё. Хочешь? — А я не ждал, — признается Сакуса, — и не думал о тебе, — осторожно подбирает слова, — как о чём-то реальном. Понимаешь, Мия, — отводит Атсуму к отрубленной голове Голиафа, — это как… картина с выставки, на которую попадаешь всего раз в жизни. И не копия, — снова хватает Атсуму за руку, — можно потом искать её снимки на сайтах, можно посещать такие вот галереи, — пожимает плечами, — но чувства, Атсуму, они не повторяются. — Сакуса, — волной Хокусая от паха до адамова яблока, — на такую роль не согласился бы даже я. Всё, что могло бы убить Сакусу, Атсуму уместил в одно предложение. Первое: то, как Атсуму зовёт его по фамилии вместо имени, когда их отношения доходят до стадии какого-то постмодернизма. Второе: то, что Атсуму о себе явно не самого хорошего мнения. Абсурд. Даже хуже, чем современное искусство. Если за первое всё-таки стоит цепляться, от второго хорошо бы избавиться как можно скорее. Сакуса вдруг понимает: он проиграл. Уже давно. Атсуму улыбается. Так, наверное, смотрят на побежденных.