За семью печатями

– Это твоя возможность. Твой талион. Око за око, Уилл. – Принцип "око за око" рано или поздно оставит всех слепыми, доктор Лектер. – Не цитируй мне Лютера Кинга, когда приходишь убивать меня. Это... Пошло. Пошло. Слово безукоризненной пустотой бессмысленности разбивается о хлёсткую усмешку. Я чувствую, как губы растягиваются. Как острый край треснутого куска зеркала впивается в кожу. Как с ладони до запястья вьётся горячей змеёй густая и липкая. Красная. Как его разбитые губы, которыми он ещё пытается говорить. Мне всегда казалось, что он говорит слишком много: неуместного и не к месту. Но никогда не покидало ощущение омерзительной беспомощности перед его словами. Когда каждое – загадка, шарада. У него улыбка – красная, а взгляд – глубокий, янтарный, болезненный. У его (моего) безумия глаза выразительно серьёзные. В моих – пугающая решимость, отражённая в осколке зеркала. В его – пугающее принятие. "Ты хочешь талион? Хочешь, чтобы я воздал тебе по делам твоим? По каждому из?". Он замирает напряжённым зверем напротив. Готов к прыжку. Натянутый, нервный. Жадным взглядом вправо, влево. На сжатый в моей руке осколок, на мой улыбающийся и победный оскал. Ловит усмешки, отвечает сдержанной улыбкой. Выглядит настолько божественно одухотворённым, как будто и не замечает даже, как намокает, как липнет искромсанная ткань к рваной ране внизу живота. В неё хочется запускать пальцы, чтобы вымазывать его тонкие губы, вести по изгибу, толкаться внутрь, надавливая на язык. – Ты хочешь, чтобы я приговорил тебя? – спрашиваю я, запутываюсь в клубке его беспорядочных мыслей. Чувствую, но не вижу. Пальцами бы забраться в глазницы, проковырять путь через эфемерное лукавство, чтобы добраться до самой сути. До желейного серого мозга. Каждую ниточку потянуть бы, прикоснуться, потрогать, языком провести. Понять. Увидеть. – Не судите. И не судимы будете, – он пожимает плечами. Скучающе беспечно. И в глаза смотрит, смотрит, смотрит. Я знаю точно – он видит. Видит то, что ускользает от меня. Но чувствует ли? Пальцами собирает намокшую ткань. Влаги хватило бы на целый бокал (почти) вина. Мне хочется выпить с ним один на двоих. И снова пальцами по его губам вести, толкаться внутрь. Смотреть, как его глаза перестают видеть. Но начинают чувствовать. – Зачем ты постоянно говоришь о боге, в которого ты не веришь? – я на пару шагов ближе. Переступаю через рассыпанные по полу яркие апельсины. Зеркальные осколки хрустят под подошвами ботинок. Мои шаги превращаются в песню. Это серенада. Не для него, совсем нет. Я замечаю, как он тянет ладонь к оставленному на столе ножу. Мне не нравится игра в поддавки. Зажатым в руке осколком – резко по его запястью. Молчит. Только морщится болезненно, отворачиваясь, как от хлёсткого удара по лицу. Я хватаюсь липкими пальцами за его подбородок и заглядываю в глаза. Я хочу (у)видеть. Но вижу только рассеянный, мутный взгляд, который смотрит сквозь меня. – Хочешь ещё Лютера Кинга? – шипящим шёпотом в губы, закрывая глаза. – Хочешь, чтобы всё это стало омерзительно пошлым? Для тебя. – Не хочу, – его безучастный тон заставляет пальцами сильнее в кожу вдавиться. Мне хочется отпечатать каждое прикосновение на его лице. Хочется оставить следы. Видные, яркие, заметные. – "Прощение – это не периодическое действие, это – постоянное отношение", – мне хочется увидеть, как он злится. Я шепчу ему на ухо то, что слышать он не хочет, резко сжимаю зубами гладкую мочку. Слышу тяжёлый вздох. Неровным осколком веду по его шее. Легко, почти интимно. Я убеждаю себя, что это игра, правила которой мы придумываем на ходу и изменяем под ситуацию. Сейчас мне хочется, чтобы он был громче. Но, кажется, ему хочется быть тише. Мне хочется вырвать из его глотки что-то, кроме сдержанного и хриплого шёпота. Ему – быть тише как можно дольше. Только я умею убеждать. Знаю, чувствую, что ему нравится. Ему нравится, когда я острым краем осколка делаю надрез на поясе его (наверняка) очень дорогих брюк. Нравится, когда я запускаю липкую ладонь под ткань. Когда сжимаю ощутимо, грубо. – Так ты простил меня, Уилл? – его хриплый голос сбивает. Заставляет развернуть к себе спиной. – Замолчи, – выдыхаю ему на ухо. Это ему тоже нравится. Грубые прикосновения в одежде. Мой голос – рядом с его ухом. Мои зубы – на его загривке. Он едва заметно прогибается в пояснице. Пальцами по краю деревянного стола ведёт. Его самого ведёт: навстречу подаётся, толкается в ласкающую ладонь. Секундное замешательство – почти голову назад откидывает, чтобы затылком в моё плечо вжаться. "Нет. Тебе не должно быть хорошо. Я хочу унизить тебя, как делал это ты. Хочу сделать лучше, чем ты". Он – монстр, рядом с которым просыпается мой собственный. Темнее, ярче, опаснее. Я не узнаю себя, когда изнутри вырывается животный рык. Когда осколок зеркала откидываю на скрипучий стол. Когда давлю подошвами ботинок мелкую крошку. Когда веду по всей длине, надрачивая липкими, окровавленными пальцами его член. Большим – по головке. Кольцом указательного и среднего – по выступающим венам. Я хочу, чтобы он стонал. Чтобы он сдался. Проигрыш – унижение. Я хочу видеть его униженным. Он сдаётся не сразу. Ногтями по столу ведёт, перехватывает мою руку, за что сразу получает ощутимый укус в шею. Роняет голову себе на грудь, дышит тяжело, часто. Я чувствую его напряжение, его дрожь в ногах, в плечах. Она прокатывается вдоль позвоночника, заставляет его расставить ноги немного шире. Спускаю его брюки до колен. Двумя пальцами – внутрь. Пачкаю его кожу липким и красным. Измазываю свой член в этой горячей влаге. Подтягиваю его к себе за бёдра, чтобы войти резким толчком внутрь. И Ганнибал. Наконец. Стонет. Эта музыка для меня. Ганнибал опускается, упирается лбом в стол. Волосы прилипают к его взмокшему лбу. Я запускаю пальцы, прихватываю на затылке. Он пытается обернуться. Шепчет моё имя. – Я не хочу видеть твоё лицо, – грубым толчком внутрь, задыхаясь от удушающего жара в груди. Становится слишком горячо, слишком тесно. Ритмичные толчки мешаются с влажными и пошлыми шлепками. На всю длину, размашисто, быстро. Надрачивая член Ганнибала в такт толчкам. Вырывая из его глотки сдавленные, глубокие стоны. Это мой талион. Моё крещендо. Но совсем не моё прощение. Это месть. Горячая, скользкая, влажная. Удушающе сдавливающая, болезненная. Я хочу перепачкать Ганнибала в его собственной крови. Языком вылизываю его запястье, забираюсь между рваными краями. И вхожу так быстро, что теряюсь в мыслях. Его, моих. Наших. Ганнибал стонет, подмахивает бёдрами, бормочет неразборчиво. Я даже не пытаюсь прислушаться к его словам. Я хочу унизить его. Таков мой замысел. Рывком выхожу полностью, вгоняя член обратно на всю длину. Ганнибал шипит и зубами прихватывает нижнюю губу. – Победителей не судят, – шепчу на ухо, проводя языком по ушной раковине, замирая внутри него. Чувствуя, как узкое и горячее обхватывает меня внутри, сжимается вокруг. И, чёрт возьми, готов признать, что всего одна его просьба, и я уеду с ним куда угодно. – Не судите, – сдавленно, глухо. Откидывая голову на моё плечо. – И не судимы... Будете. Повторяется. Усмехается издевательски, растягивая губы. Я вгрызаюсь в них зубами, оттягиваю, целую. Языком толкаюсь между. Глотаю его стоны. Вбиваюсь глубже, болезненнее. Мне нужно было всего одно слово. Признание. Прощение. Но он улыбается. И эта улыбка заставляет меня брать грубее, быстрее. Мысли путаются. Я уже даже не уверен, что Ганнибалу не нравится. Он втягивает губами мой язык. Посасывает. Насаживается на мой член, извивается змеёй, стонет хрипло, слизывая кровь со своих разбитых губ. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. "– Тьма не может изгнать тьму; только свет может сделать это. У тебя нет шансов, Уилл. – Ненависть не может изгнать ненависть; только любовь может сделать это". Я кончаю внутрь, когда он шепчет что-то на другом языке. Даже не успеваю понять, на каком. Но точно знаю, что именно он говорит. Это должно стать прощением, прощанием. Я чувствую, как его горячая сперма пачкает мои пальцы. Веду кончиками по низу его живота, размазывая, растирая. Он должен чувствовать себя униженным. Должен ведь... – Око за око, – у Ганнибала голос хриплый и сытый. Он оборачивается через плечо и почему-то улыбается. – Кажется, только что ты упустил свою возможность. – Ты не, – на два шага назад. Последнее, что я замечаю, – это то, как он хватает чёртов нож, который так и остался лежать на столе. И, кажется, что теперь всё-таки побеждает он.