За семью печатями

За восемь недель до

Джек курит крепкие с тёмно-коричневым фильтром. В отделе шепчутся, что он курил по молодости, потом отшучивался, когда предлагали, и затягивался только во время экстренных и чрезвычайных ситуаций, которые стажёры ФБР обозвали "код красный – гуру – пиздец". Джек не курил, когда рассматривал выпотрошенные трупы. Джек курил после обнаружения Мириам. Джек закурил всерьёз и надолго, когда Белла Кроуфорд в самом деле начала умирать. – Хочешь? – спрашивает Джек, протягивая пачку Уиллу, от которой тот отмахивается. Уилл замечает болезненную нервозность, тяжёлые мешки под глазами, но предпочитает не предлагать поехать домой, чтобы отоспаться. Уилл уже давно понял, что лучше просто молчать. Больше шансов не попасть под изменчивое состояние. Пусть Джек курит. Перспективный рак лёгких роднит его с грядущей и неизбежной потерей. Так он может... Если не высказать понимание, то хотя бы создать его иллюзию. Пусть и на глазах своей умирающей жены демонстрирует наплевательское, демонизирующее отношение к происходящему. "Милая, я умру в точности как ты. Я приближаю этот момент. Я не буду жить ради тебя. Я хочу разделить отхаркивающую участь твоей смерти в надежде на то, что обрету понимание тебя. Мне не хватило лет нашего брака. Мне хватит секунд твоей смерти. Это... Грубо, Джек". – Тут холодно, – слова ради слов. Уилл произносит их вслух, как когда-то давно произносил своё имя, чтобы не теряться во времени. Уилл выдыхает шумно, пытается согреть дыханием замёрзшие ладони. – Что у нас есть? – Да почти нихера, – Джек и раньше не стеснялся в выражениях. После болезни Беллы всё стало ещё хуже. – Второй труп за неделю. Тот же почерк – показательно, претенциозно, вызывающе. Не хватает нескольких органов. – Звучит как Потрошитель, – насмешливо бормочет Уилл, бездумно проводя кончиками пальцев по замёрзшим губам. – Это второй труп за неделю, – повторяет Джек, чеканя слова, затягивается до самых лёгких, выпускает прогорклый дым с сторону. – Потрошитель не убивает с такой периодичностью. Ты либо даёшь мне наводку. Либо я привязываю эти убийства к делу Потрошителя, Ветер главнее. Он дым от сигареты Джека прямо в лицу Уиллу прибивает, путается в тёмных волосах, застревает в них, пристаёт. – Если бы ты хотел их подвязать, Джек, ты бы давно это сделал, – Уилл чувствует себя уставшим от бесконечных доё... Претензий Джека. Но больше Уилл устал притворяться. Пусть слушает, пусть ловит каждую критикующую интонацию. Уилл нужен Джеку. Он может столько угодно звонить ему после десяти вечера, ловить после лекций, посылать электронные письма, хватать за руки, вторгаясь в личное пространство. Но Уилл нужен. Поэтому имеет полное право если не открыто, то достаточно пренебрежительно высказываться. "Либо принимай меня таким, либо ищи другого... Ах, да. Других нет. А к доктору Лектеру ты не пойдёшь, Джек. Боишься. Я ведь ниточка между тобой и Потрошителем, правда?". В глубине души (Уилл старается глушить эти мысли) он хочет, чтобы Белла поскорее умерла. Джек оплачет её, возьмёт короткий отпуск на выходные. Возможно, выпьет. Возможно, много. А уже в понедельник будет самим собой. Отпустит червоточину, которая заставляет его поливать гнилью непричастных. Уиллу иногда хочется сказать: "Джек, это не я придумал рак. Джек, это не я убиваю твою жену. Джек, успокойся". Только это будет бессмысленно. Уилл знает. Поэтому краем глаза наблюдает, как быстро растёт столбик пепла на сигарете Джека Кроуфорда, и медленно опускается на одно колено. – Ты сомневаешься, Джек, – мягче добавляет Уилл, проводя ладонью в шерстяной перчатке по заиндевелому чужому колену, рассматривая тело того, у кого раньше было имя и жизнь. Который теперь – второй труп в статистике ФБР за последнюю неделю. – Тебе кажется, что это не он. Поэтому я здесь. "У меня есть всего две секунды, пока раскачивается маятник. Пока я ещё могу трезво мыслить... Я не хочу, не хочу. Я не...". Маятник застывает и покрывается коркой грубого инея. Маятник хлёстко ударяет по щеке: морозит, искрит. "Катехизис незаслуженно забыт. Люди не понимают меня. Они говорят, что эгоизм можно разделить на здоровый и нет. Они говорят, что существует только чёрное и белое. Они создали психологические курсы личностного роста, на которых важные галстучно-пиджачные мудаки вещают о том, что здоровый эгоизм – это путь к самосовершенствованию. Курсы покупаются, курсы продаются. Я всегда где-то между. Не покупаю, не продаю. Кто ты?". Уилл ладонью ведёт по раздробленному колену. По изувеченному замороженному бедру, похожему на развороченный кусок плоти, запечатленный в ледяной корке. И губы. Синие, блёклые губы. Бескровные. Безмолвные. "Тебе лучше молчать, раз не умеешь говорить ничего важного. Ты всё равно что кусок льда. Стоит только к твоим губами прижаться – прилипнешь языком к огромной глыбе. Попробуй теперь сам отодрать себя так, чтобы кожа осталась на месте. Не получится, правда? Вмёрзшим в глыбу льда ты гораздо больше останешься в истории, чем с помощью своих хреновых тренингов личностного роста. Таков мой замысел". – Уилл? Уилл! Да чёрт тебя возьми. Ты уже больше часа бродишь по этому хренову озеру! Я от тебя ничего не добился, кроме "эгоизм, эгоизм, эгоизм". Вот ты себя сейчас ведёшь в точности как сраный эгоист. Уилл открывает глаза, когда его мысли перебивает голос Джека. – Если задумал прогулку по озеру, то давай лучше в свободное от работы, – Джек шелестит очередной пачкой сигарет, открывая новую. И снова закуривает. У Уилла пальцы замёрзли. Все десять. Дрожью пробирает вдоль позвоночника, вырывается тяжёлым облаком выдоха через рот. – Я не могу работать, пока ты... – Не понял? Вдох. Выдох. – Я не знаю, – сколький, неуверенный шаг. Лёд трещит под подошвами ботинок. – Это похоже на Потрошителя. Но он не убивает т-а-к. – Театральность, показушность, склонность к эпатажу, вырезанные органы, – Джек давит, чеканит, выпуская в сторону прогорклый, тяжёлый дым. – Я знаю. Я знаю, но это не то, – очередной шаг, от которого Уилл падает плашмя, ударяясь плечом о толстую корку льда. Успевает только заметить, как очки вылетают из кармана пальто и откатываются далеко в сторону. – Послушай, Джек. Поднимается, упираясь саднящим коленом. – Первый у нас был кто? Адам Голдфил, самый крутой адвокат штата, который мог за определённую сумму вытащить из петли любого убийцу. Были бы деньги. Когда его тело нашли, у Адама была пачка долларов вместо сердца, а правая рука была отрезана. И что с ним сделали? Повесили как скотину в собственном банковском хранилище, – Уилл бормочет, повышает голос, старается переговорить пока ещё молчаливого Джека. – Пока никаких мыслей, да? – Я не понимаю, к чему ты... – Теперь ты зовёшь меня сюда. Показываешь мне тело, вмёрзшее в лёд. У него ноги синие, Джек. У него губы – куски льда. У него руки... Постучи по ним – рассыплются в ледяную крошку. Его сначала заживо заморозили, Джек. А потом пригнали сюда, – Уилл сглатывает серое облако горячего пара от сигареты Джека, как будто это поможет ему согреться. – Возможно, жидкий азот, я не знаю. У него не хватает почек. – И что Потрошитель хотел нам сказать? – Джек не понимает. Сигарету под ноги кидает, тушит носком ботинка. У Уиллу кажется, что из-за давления по льду пробегает тоненькая полоса. Крошечный надлом. Тянется, тянет к нему самому свою острую и ледяную нить. – Подумай. Адам. В некоторых странах кисть отрубают за воровство. Иуда был повешен из-за алчности. Второй. У него нет почек. Хотел съесть больше, чем позволено? Не сумел обработать, переработать... У Потрошителя никогда не было идеи, – Уилл осекается, ловит взгляд Джека. "Нет, ты будешь слушать про него. Потому что я знаю о нём больше, чем ты". – Потрошитель не убивает ради послания, – Уилл щурится, когда солнце выглядывает из-за плеча Джека, подошедшего ближе. – Его жертвы – просто мясо. Он не воздаёт почести, не хочет разговаривать. – А здесь ты видишь диалог? – хмурится Джек, протягивая Уиллу ладонь, чтобы поднять на ноги. – Это не диалог, – качает головой Уилл, хватаясь за руку Джека, поднимаясь рывком, покачиваясь. – Это... "Я не хочу разговаривать. Я хочу говорить". – Он говорит, Джек, – Уилл глотает слова, оборачиваясь через плечо. Видит промороженный труп. Чувствует, как ему безразмерно хочется показать. Что-то. Сказать. Что-то. – Все улики указывают на Потрошителя, – пожимает плечами Джек. – Он может развиваться в извращённости, чтобы отвести подозрения от себя. Вспомни Рэндалла Тира. – Развиваться в извращённости, – повторяет почти неслышно Уилл, делая шаг вперёд. И чувствует, как извивается под его ногами треснувшая чешуя тонкой ледяной озёрной змеи, которую посмел потревожить Джек. Мир переворачивается с ног на голову. Кружится, закручивает. Уилл не успевает сделать вдох перед тем, как лёд трещит под ногами. Ледяная глыба ощутимо опускается на голову, давит. Тысячи крошечных иголок вонзаются под кожу болезненным напряжением. "Электрический стул нужно заменить на утопление заживо в ледяной воде". Уилл предпринимает отчаянную попытку. Первую, вторую, третью. Головой только бьётся о грузную глыбу льда. Пальцами скребёт по поверхности, ногами толкается, пытается, пытается. Свет растворяется в тяжёлой, тёмной воде. Уилл закрывает глаза и вдыхает, позволяя ледяной воде заполнить глотку и лёгкие.

***

– Простите за опоздание, доктор Лектер. Мол опаздывает на каждый сеанс ровно на десять минут. Задерживается после тоже ровно на десять. Мол обычно много извиняется, жалуется на ужасные пробки в Балтиморе. – Сегодня я проезжал мимо детского музея, – с порога бормочет Мол, протирая ладонями раскрасневшиеся от мороза мягкие щёки. – И я снова подумал об Уолтере. Мол не снимает серое пальто, только расстёгивает две верхние пуговицы, опускается в кресло, тянет руку к коробке салфеток, предложенной Ганнибалом. Вырывает сразу несколько, прижимает к картофельному носу, шумно шмыгает. – Я до сих пор не понимаю, как она могла, доктор, – скуливисто шепчет в бумажную салфетку, вытирая болезненные и опухшие веки. – Моего Уолтера... Моя собственная жена. – Вы не можете нести ответственность за поступки вашей жены, Мол, – Ганнибал расстёгивает одну нижнюю пуговицу пиджака, опускаясь в кресло напротив. Закидывает ногу на ногу. Непрофессионально, конечно. Но открываться этому пациенту категорически не хочет. Даже создавать иллюзию полного откровения. – Сегодня мы снова будем говорить о Гретте? – Вы против? – Мол резко замолкает, переводит взгляд, пытаясь поймать ответный. – Это ваш час, Мол. Мы будем говорить обо всём, что вы захотите мне рассказать, – Ганнибал показательно дружелюбно заставляет дёрнуться уголок губ. Скрещивает в замок пальцы на колене, подаётся вперёд для вида. Напоминает. – Детский музей Балтимора, Мол. – Точно-точно, – бормотание Мола мешается с шумными всхлипами. – Я вспомнил воздушного змея, который делал для меня в детстве мой отец. Разноцветный такой, с длинными яркими кисточками. Я хотел бы сделать такой для Уолтера. Или просто купить ему полицейскую машинку. Я смотрел в Гугле. Знаете, сейчас делают такие, которые умеют проезжать большие расстояния даже по воде. У них есть настоящая рация и мигалка. Уолтеру бы понравилось. Он всегда хотел работать в полиции. Говорил, что, когда вырастет, станет ловить опасных преступников. Ганнибал знает эту историю наизусть. Гретта и Мол. Познакомились в университете. Он закончил, она нет. Из-за внезапной беременности. Свадьба с кремовым платьем и кремовыми пирожными из маркета, которые оба съели на кухне съёмной квартиры Нового Орлеана. Сложные роды. Мол постоянно путается, не может вспомнить, не то пуповина обмоталась вокруг шеи его сына, не то он родился недоношенным. Несколько лет скитаний по штатам, смена работы, друзей, окружения. Мол – вегетарианец. Гретта после рождения сына ударилась в кулинарию. Мол хотел, чтобы его сын стал полицейским. Гретта пророчила Уолтеру карьеру актёра. Мелкие ссоры, большие скандалы, скромная заработная плата. Гретта всё больше уходила в себя, рисовала (по мнению Мола) мрачные картины, на которых изображала себя ангелом, а Уолтера – с пентаграммой на лбу. Однажды Мол вернулся с суточной смены и не нашёл ни жену, ни сына. Только опрокинутый мольберт, размазанную акварель по стенам съёмной квартиры и короткую записку. "Если вы будете прощать людям их проступки, то и ваш Небесный Отец простит вас. Я прощаю тебя". – Гретту я нашёл в кровати, – задыхается Мол, в который раз пересказывая одну и ту же историю. – Она порезала руку кухонным ножом, который я подарил ей на Рождество. И как будто пыталась... Не знаю. Ласкать себя окровавленными пальцами. А во второй руке у неё был пакет. Обычный полиэтиленовый пакет, который можно найти в маркете. Я помню, что он был весь в каплях, мокрый, порванный в одном месте. Уолтера я нашёл в ванне. А в его глазах я видел страх, доктор Лектер... Полиция сказала, что он сопротивлялся. Мой сын, мой мальчик, вы понимаете? Он всё осознавал. Он знал, что собственная мать хотела убить его. И сделала это... Нужно было сразу сдать её в психушку. Сразу, как она начала рисовать те картины. Мол тянет руку, чтобы наощупь найти коробку с салфетками, которую Ганнибал протягивает уже который раз. – Она писала о прощении, Мол, – Ганнибал украдкой бросает взгляд на настенные часы. Пятница. Сорок минут до конца. – За что она прощала вас? – Я не знаю! Если бы я знал, – Мол роняет округлое лицо на ладони, закрывает глаза, дёргает плечами от каждого шумного вздоха. – Если бы у меня был шанс всё исправить, я сделал бы иначе. Я бы спросил её. За что? Разве мы плохо жили, доктор Лектер? Ганнибал фиксирует взгляд на часах. Поводит плечом. Чувствует, как правильно опускается в как будто бы сочувствующем жесте уголок губ. – Плохо живут те, кто не живёт, Мол. Каждая жизнь ценна по-своему, – Ганнибал прижимает влажные пальцы к своему колену, отирает едва заметно неприятную влагу о ткань и переводит взгляд на лицо Мола. Видит заплаканные и красные глаза. Подёргивающиеся в начинающей истерике губы. Искусанные, источенные постоянным прикусыванием. У Мола под рукавами задирающегося пальто виднеются круглые сигаретные ожоги. Свежие. Яркие. Ганнибал готов спорить, что на внутренней сторона бедра Мола – неприглядная и уродливая сетка любительских порезов от кухонного ножа. Того самого. Всё тело Мола само по себе – округлое, женское. Повадки ярко-выраженного истерика, склонного к самобичеванию в равной степени с ипохондрией. Мол не производит впечатление потерянного и угнетённого. Скорее, паталогически нездорового. Нервного, инфантильного. В то же время корыстного, нарциссического. Ганнибал не чувствует ни сочувствия, ни жалости – профессиональный доктор. Но видит насквозь и даже глубже. Хочется поиграть. Сказать, что Уолтер слышит его. Нужно только призвать его с помощью особого ритуала. Ганнибалу кажется, что Мол верит в ритуалы, гороскопы, спиритизм и мистическую дребедень для домохозяек. Нужно только сказать: "Мол, твой Уолтер здесь. Хочешь быть рядом с ним навсегда?". Такой – конечно хочет. Но когда дело дойдёт до самоистязания в том ключе, который идёт рука об руку с конечностью, он сделает десять шагов назад. Показательный, демонстративный слабак. Режет не один раз и глубоко, а один раз и поверхностно. Приходит на сеансы за сочувствием. Ганнибал чувствует, как против воли поджимаются губы. Нет, он никогда не отпустит Мола. Посредственный слабый эгоист, но в нём есть что-то ещё. Что-то, что Ганнибал видит, но не может описать чувственными словами. – Думаете, мне стоит найти смысл жизни? – слезливо шепчет Мол, с надеждой заглядывая понимающему доктору в глаза. – Мол, – Ганнибал чувствует, как губы разъезжаются в мягкой, одобрительной улыбке. – Это слишком сложный вопрос для наших сеансов. – А у вас есть смысл жизни, доктор Лектер? – Я... Ганнибал не успевает ответить, когда его прерывает телефонный звонок. Когда Джек Кроуфорд просит срочно приехать в указанное место, чтобы помочь с Уиллом Грэмом.

***

– Отдел выплатит неустойку, – бубнит Джек, поглядывая через плечо, пытаясь рассмотреть лицо Уилла через стекло. – Я бы не вызвал вас, доктор, если бы не было необходимости. Но дело в том, что Уилла привёз я. И Вулф-Трэп мне совершенно не по пути. И... – Всё в порядке, Джек, – Ганнибал слегка поднимает ладонь, мягко призывая Джека остановиться. – Плюсы частных сеансов включают в себя возможность прервать встречу с пациентом в любое время. Не нужно компенсаций. Я отвезу Уилла домой. Джек выглядит довольным: услышал тот ответ, который его удовлетворяет. – Это может стать проблемой, доктор Лектер? – Джек прикладывается к фляге с коньяком, горлышко которой пару минут назад прижималось к губам Уилла. Слишком... Интимно. Ганнибал теряется на пару мгновений. Нужно что-то сказать, забыв про этот эпизод. Нужно. Фляга, губы. Фляга, губы. Фляга... Ганнибал медленно (показательно, озабоченно) переводит взгляд на переднее сидение. – Опасаетесь ремиссии, Джек? – вопрос отпечатывается серым клубком пара в глубоких лобных морщинах Джека. Джек недоволен. Напряжён, натянут. Это не тот ответ. Ганнибал плавно меняет направление. – Могу уверить вас, что мания Уилла, если можно её назвать таковой, не вернётся до следующей неудачной прогулки на свежем воздухе. "Или до следующей бродячей собаки". Джек кивает для вида. Пытается высмотреть в глазах Ганнибала ответы. Принимает (для формальной вежливости, конечно) приглашение на ужин, на который едва ли придёт в ближайшее время. Соглашается на предложение Ганнибала отвезти Уилла домой. И снова закуривает.