За семью печатями

Содранная горячая глотка от коньяка с привкусом металла, чужих кислых и дешёвых сигарет. Мелкий озноб. Это должно быть хорошо. Уилл чувствует болезненную пульсацию под закрытыми слезящимися веками. И ловит себя на мысли, что ему плохо. Уилл поворачивает голову набок. Ловит взглядом строгое тёплое пальто, которое кажется ему знакомым. Точно. Пальто доброго доктора Лектера. Точно. Это его машина, в которой никогда не пахнет бензином. Только необъяснимым запахом лёгких благовоний, которые не имеют ничего общего с тяжёлым шлейфом ароматизатора в виде идиотской ёлки, болтающегося на зеркале заднего вида в машине Джека. Уилл чувствует, что ему лучше выйти. Тяжёлым обухом накатывает и усталость, и калейдоскопные пестрящие картинки из ледяных ступней и отрезанных кистей. Становится слишком жарко. Болезненно жарко. До нездоровой испарины на лбу. Уилл лихорадочно ведёт пальцами по двери: ищет, как можно открыть окно. И натыкается указательным и средним на тёплое, живое. Тёплое и живое, пахнущее едва ощутимым горелым деревом и свежей мятой, тянет руку Уилла в противоположную сторону: к матовой кнопке, которая при нажатии впускает в машину свежий воздух. – Мы уезжаем, – хрипло шепчет Ганнибал на ухо, проводя большим пальцем по ладони Уилла. – Дай мне пять минут. – Просто пошли его нахуй, – бормочет Уилл, жадно втягивая воздух. И на мгновение забывает, что ему нельзя (ни в коем случае нельзя) так довольно и животно скалиться в присутствии Джека. Ганнибал задерживает прикосновение на ладони Уилла дольше обычного. Борется с желанием прикоснуться пальцами к взмокшему лбу: слишком правильно выглядят прилипшие к коже тёмные волосы. Они должны быть солёными. Ганнибалу хочется проверить догадку языком. – Я могу рассчитывать, что вы вернёте его в здравом уме, доктор? – голос Джека проводит по плечам через пальто холодным морозом. Ганнибал оборачивается, кивает медленно. – К понедельнику обязательно, Джек, – садится в машину, закрывая дверь, выдыхая шумно. – Ненавижу пятницу, – бормочет Уилл, закрывая окно, когда Джек Кроуфорд садится в свою машину. – Он любит начинать работу к концу недели. – Многим конец кажется попыткой начала чего-то нового. У Джека сейчас в жизни слишком много предвещается на горизонте болезненных окончаний, – Ганнибал поправляет зеркало заднего вида. – Ты мог бы понять его. – Дело в том, что я понимаю его, Ганнибал, – пожимает плечами Уилл, проводя пальцами по мокрому рукаву пальто. – И понимаю, что сейчас ему нужно поехать и напиться. Это ему не поможет, да. Но он снимет номер в дешёвом мотеле. Разобьёт пару зеркал и торшеров. Побудет один, не думая, как Иуда связан с повешением. Возможно, он поймёт, что сигареты в его случае – это полное дерьмо. – Но скорее всего, – Ганнибал проворачивает ключи, включая печку на максимум. – Но скорее всего. Он сейчас поедет к своей жене. Будет пытаться поговорить, как будто ничего не происходит, возможно, даже потрахаться попробует. Будет много курить и в ванной, и в спальне, и на кухне. – Уилл. – Закажет ей еду. Самую любимую из прошлой жизни, наверное. А потом... – Уилл. – Что? – Пятница. То, что Уилл называет паталогической тягой к ритуалам, Ганнибал объясняет законом Йоста, согласно которому при фиксированном количестве повторений распределённые во времени повторения оказываются более эффективными, чем одновременные. Простые люди сказали бы, что это просто традиция. Традиция всегда начинается вечером пятницы. Уилл забывает, поэтому Ганнибал просто приезжает за ним на машине и отвозит к себе домой. Забирать Уилла обычно приходится из самых разных мест. Иногда подавленным, иногда возбуждённым. Но всегда – понимающим. Пятница – день, когда не вспоминают о работе. По крайней мере, первые несколько часов. Поездка обычно проходит в молчании. Уилл обычно бросает: "Хреновая неделя". Ганнибал обычно говорит: "Хуже предыдущей?". Уилл обычно не отвечает. Они заезжают в лавку. Мясную, бакалейную, овощную, потому что Ганнибал обычно "забывает" то одно, то другое. Оба знают – конечно, не забывает. Знакомит со своим миром. По дороге Уилл обычно говорит заехать либо на заправку, либо в любую забегаловку, которая попадается на пути. Покупает либо резиновый хот-дог с кислой, ядрёной горчицей, либо скошенный гамбургер в хрустящей бумажной обёртке. Ест демонстративно – в машине, не открывая окна. Пальцами собирает яркий кетчуп, проводит языком, слизывая. Запивает прогорклым кофе из картонного стаканчика, который по мнению Ганнибала пахнет таблетками для чистки кофе-машин и жжёными покрышками. "Мне нравится", – обычно отвечает Уилл. – Сверни здесь, – сегодня Уилл заглядывается на "Бургер Кинг". Но Ганнибал игнорирует. Даже демонстративно прибавляет скорость. – Что-то новое, – бормочет Уилл, откидывая голову назад. – Это обида? – Мы не говорим сегодня о работе, – отвечает Ганнибал. И в этот раз не бросает быстрый взгляд на лицо Уилла, как делал обычно прежде. Хотя и успевает заметить, как взгляд Уилла меняется. Не ожидал, конечно. Заинтригован почти. Пытается считать по губам, по взгляду эмоции Ганнибала. Не видит, конечно. Ганнибал слишком спокоен. Просто ведёт машину, просто следит за дорогой. Не меняется в лице, даже когда Уилл ощутимо сжимает его колено и скользит ладонью по внутренней стороне бедра. – Я должен угадать, на что ты злишься? – щурится Уилл, обхватывая пальцами член Ганнибала через ткань пальто. – Нет. Ты должен доехать до дома. "И заткнуться". Это Уилл добавляет про себя. "Уилл думает, что это Потрошитель". Так сказал Джек Ганнибалу, пока Уилл приходил в себя, пытаясь понять, где он находится. "Тот же почерк. Органы удалены хирургически. Та же... Показушность". Слово мерзкое, неоправданное. Ганнибал отвечает едва ли охотно всю дорогу до дома. Соглашается сменить радиостанцию, когда Уилл просит. Не соглашается свернуть на заправку по дороге. Даже когда Уилл говорит, что ему надо отлить. Даже когда Уилл говорит, что сделает это в любом случае. Даже если Ганнибал не остановит машину. Конечно, не сделает. Слишком любит внутренность, сам салон. Ганнибал может представить Уилла, который разбивает его габет, но никак не Уилла, который мочится в его машине. Слишком... Пошло. И грубо.

***

Уилл должен сказать: «У доктора Лектера красивые руки». Уилл должен сказать: «Доктору Лектеру подходит касаться». Уилл должен сказать: «В психологическом портрете доктора Лектера должно значиться – узкие запястья, длинные пальцы, аккуратные ногти». Уилл поспешно глотает, фокусируясь взглядом на отзеркаленном движении Ганнибала. Пропускает только момент, когда влажный язык проходится по нижней губе, слизывая тёмную каплю вина. – Почему ты не куришь? – это тот вопрос, который Уилл озвучивает вслух. Ганнибал ловит его взгляд, концентрирующийся на пальцах, обхватывающих тонкую ножку бокала. После ужина Уилл становится сытым, расслабленным, ленивым немного. И готов говорить не о работе. Готов говорить от лица своего подсознания, которое призывает молчать в обычной жизни. На лице Уилла невообразимо и откровенно танцуют отблески пламени от камина. Яркие языки облизывают отражениями его щёки, оглаживают волосы. Делают Уилла живым в понимании первобытной человечности. – Предпочитаю быструю и взрослую смерть вместо растянутой юношеской прелюдии, – Ганнибал растягивает слово «прелюдия», ниже опускаясь в кресле. Позволяет себе расслабиться. Прикрывает глаза, показывая едва заметной усмешкой демонстративное нежелание прерываться во время прослушивания ведущей оперной партии, звучащей из раритетного проигрывателя. Игла шуршит по пластинке, царапает нарочито нежно. Уилл оставляет полупустой бокал на каминной полке, приваливается к ней плечом. Взгляд от расслабленного лица не сводит – Ганнибал чувствует это даже с закрытыми глазами. – Доктору Лектеру стоило бы курить, – легко надавливает глухой интонацией, делая шаг навстречу. – Потрошитель курит? – Ганнибал медленно открывает глаза, закидывая ногу на ногу, закрываясь. – На местах последних убийств были найдены следы пепла? Ганнибал любит начинать разговор о работе в моменты, когда Уилл наиболее спокоен. Показательно спокоен. Где-то в его мозгу должны ежесекундно крутиться шестерёнки, отвечающие за мыслительную деятельность. Ганнибал любит так. Расслабить. Напомнить. И снова. Циклично. А ещё Ганнибалу очень хочется напомнить, кто именно внушил Джеку мысль, что все эти откровенно изувеченные тела принадлежат рукам Потрошителя. – Нет, никаких следов, – выдыхает Уилл, подходя ближе, проводя ладонью в воздухе, который кажется густым, тяжёлым. Кажется, что можно ощутить на кончиках пальцев. – Коренные американские индейцы обменяли табак на свою свободу. Раскрыли секрет «трубки мира» в обмен на право существовать по своим законам. И подкрепили это признание совместным ритуалом со Старым светом, – Ганнибал раскрывает руки, устраивая их на подлокотниках. Опускается в кресле ещё ниже. Так, чтобы едва ощутимо задеть носком ботинка штанину Уилла, испачканную крошечными капельками грязи. – Так дело в неприятной тебе прелюдии или в ограничении свободы? – усмехается Уилл, опускаясь на подлокотник, заставляя Ганнибала убрать ладонь. – Или медленная смерть кажется тебе отрицанием спонтанного решения? – Все человеческие решения есть продукт спонтанности, – неприкаянная ладонь Ганнибала находит место на его собственном колене. – Любое действие, которое кажется тебе продуманным, исходит из твоего подсознания. Бесконтрольное, чувственное «Я» всегда будет хотеть взять верх над логичной разумностью. Жизнь – это хаос, Уилл. И в попытках понять и обуздать его ты только приближаешься к созданию новой модели беспорядочности. – Разве развитие не упорядочено? – Уилл цепляет ладонь Ганнибала, тянет к себе. Задерживает перед глазами, рассматривает. Разворачивает тыльной стороной. По очереди сгибает каждый палец. – Эволюция хаотична, – Ганнибал задерживает дыхание. Наблюдает, как пальцы Уилла проходятся по линиям на ладони. Чувствует теплоту грубоватых подушечек, выдыхает шумно, когда прикосновение приходится на выступающую жилку на запястье. – Ты весьма размерен и упорядочен на кухне, – Уилл ощутимо сжимает пальцами красивое запястье доктора Лектера, надавливая на пульсирующую вену. – Здоровый хаос – тот же порядок, Уилл, – Ганнибал чувствует запах вина, розмарина, свежесть морского белого паруса, едва уловимый шлейф мокрой собачьей шерсти. И находит в этой смеси отвратительное и прекрасное очарование. – Мы были рождены из-за хаоса. Мы умрём из-за него. И ради него. – Мы? – Уилл сжимает пальцы крепче. Заставляет Ганнибала дёрнуть рукой. – Греческие герои были рождены и умерли в беспорядочности, Уилл. Подобно богам. Человек подобен богу. Мы подобны ему. – Я не ставлю себя ровней богам, Ганнибал. – Конечно. Потому что ты выше любого бога. Терпким выдохом в губы, мимолётным прикосновением к тёмным вьющимся волосам Ганнибал запечатлевает момент. Тянется к Уиллу, откидывая голову назад. Падает затылком в его подставленную ладонь. Чувствует, как пальцы проходятся по волосам, прихватывают на затылке. Чувствует дыхание Уилла на своих губах. – Выше бога. Как и тот, кто решил, что может судить по грехам чужим, – усмехается Ганнибал в поцелуй. И совсем не удивляется, когда зубы Уилла сжимаются на нижней губе. Болезненно, остро, горячо, терпко и вязко. – Твою мать, – шипит Уилл, рывком поднимаясь с кресла. – Ты сейчас говоришь мне, что это я убил их? Что я веду расследование своих же убийств? – Ты так сказал когда-то, – Ганнибал улыбается яркой, красной улыбкой, сглатывая металлическую слюну. – "Если бы я мог, я бы судил по грехам". Уилл взглядом проходится сверху вниз. Ганнибал даже скидывает ногу, открывается, подаётся вперёд. И о-очень медленно вдыхает, смотрит взглядом глаза в глаза. Качает головой, предполагает, что Уилл в этом жесте прочитает нечто вроде «Я чувствую, что ты мне пиздишь», хотя вкладывает, конечно, совершенно не такой обсценный смысл. – Курить я не буду, Уилл. Мне не нравится запах. – Кого бы я судил? И по каким грехам? – Уилл протягивает ладонь и грубо хватает Ганнибала под кадыком. – По каким бы ты судил меня? – Ганнибалу кажется, что у него должны быть сейчас безумные, расширенные зрачки. Пытается сглотнуть. Упирается в пальцы Уилла. Пытается вдохнуть. Не выходит. – Тебя, – Уилл наклоняется к лицу Ганнибала, заглядывает ему в глаза, ослабляет хватку на горле. Подушечкой большого пальца проводит по его нижней губе. – Тебя я бы судил за похоть. – Я думал, ты скажешь, что я повинен в чревоугодии, – Ганнибал чувствует, как губы разъезжаются в усмешке. Чувствует палец Уилла, который надавливает на зубы. Толкается внутрь. Это совершенно необязательно, но Ганнибал хочет. И резко подаётся навстречу, крепко сжимая зубы на фаланге большого пальца Уилла. На язык попадает железное, резкое, солоноватое, похожее на вкус первородного предательства. Уилл шипит и пытается вырвать ладонь, но Ганнибал зубами держит крепко. Хватает за запястье для надёжности, тянет тугую кожу в сторону, смотрит в глаза снизу вверх. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Сердце заходится от вкуса, запаха. Резкого, болезненного. Ганнибал чувствует, как вдоль по позвоночнику прокатывается, скручивается тугим клубком в желудке. Хочет больше, ярче. И выдыхает на "семь", когда дуло пистолета прижимается к его челюсти. Надавливает на нижнюю губу. Заставляет отпустить большой палец Уилла, который выглядит искорёженным, красным, но божественно правильным. Ганнибал пачкает дуло слюной, отводя взгляд в сторону. Ему в самом деле стыдно. У Уилла ладонь заметно дрожит, хоть он и пытается это скрыть. Он отирает пальцы о штаны, не убирая пистолет. Ганнибал по глазам видит – не верит. Ганнибалу хочется успокоить, сказать, что такие раны заживают. Но Уилл умный – знает и без чужих советов. – Бог найдёт всех живущих по всему лицу земли, – хрипло шепчет Ганнибал, проводя окровавленным языком по губам. – Они найдут и тебя, Уилл. Потому что Потрошитель не судит. И ты это знаешь. – Джек сказал, что ФБР подозревает в убийствах Потрошителя, а ты оскорбился за... Отсутствие эстетики? – Уилл теряет способность логически мыслить, и Ганнибала это расстраивает. Ни логики, ни эмпатии. Слишком увлёкся своей болью. – Слишком грубая работа, – Ганнибал чувствует, как кусочек мягкой плоти Уилла скользит по горлу. Застревает на пару секунд. Для решения проблемы есть недопитое вино. Ганнибал делает глоток. Ещё один. – Меня огорчает не исполнение. А то, что ты не рассказал мне. – Блять, Ганнибал, – Уилл встряхивает ладонь, находит взглядом почти пустую бутылку вина, хватает, выпивая остатки из горла. – Мне совсем не о чем тебе рассказывать. Ганнибал не смотрит Уиллу в глаза. Но делает вид, что верит, когда медленно кивает вместо ответа.