My Mistakes Were Made For You

Если ты родилась в семье главной красавицы города и одного из самых его богатых и влиятельных жителей, тебя, должно быть, ждёт прекрасная судьба. От мамы ты возьмёшь красоту, она же подарит тебе абсолютную любовь и заботу, папа же будет обеспечивать вас, защищать и давать разумные советы. Ещё прекраснее то, что живёте вы в курортном городе, где до моря рукой подать, и можете любую свободную минутку проводить вместе, на пляже, под мягким или палящим, тут уж как повезёт, солнышком. Идеальный мир. Идеальный мир, ничего общего с реальностью не имеющий. По крайней мере, для Розалинды де Муэрте. Да, её мама, Мария Виртоло, действительно была красой Сицилии, «Мисс Палермо-1989», а отец, Давид де Муэрте, происходил из древнего рода, входящего в знаменитую на весь мир своей жестокостью и бескомпромиссностью сицилийскую мафию. Но эта комбинация ничего, кроме несчастий, Розалинде, да и всей их семье, не приносила. Начать стоит с того, что мама Роузи никогда не любила её отца. Она просто его боялась и жила с ним, потому что другого выхода не было. Давид взял её почти силой — увидел на том самом злополучном конкурсе красоты, и решил заполучить такой уникальный «трофей», словно Мария была коллекционной куклой, а не девушкой. Сначала пришёл с предложением к её родителям, но они, ссылаясь на то, что он почти в два раза, на семнадцать лет, её старше, выпроводили его. Тогда Давид решил действовать агрессивно: подкараулил её у университета, где она изучала английскую филологию, затолкал в машину и увёз в самый красивый ресторан города. Мария не оценила этого «романтического» жеста — брыкалась и орала так, что Давиду даже хотелось ей врезать, и только когда он поклялся, что не причинит ей вреда, вышла из машины. Смотрела на него волком весь ужин, естественно, не притронулась к еде и напиткам, а когда Давид вернул её домой к родителям, пулей залетела в свою комнату и не выходила оттуда почти неделю. Множественные извинения, конфеты и букеты не растопили сердце Марии, не сделало это и кольцо с бриллиантом. Тогда Давид вновь применил силу, на этот раз в ход пошли угрозы, что с репутацией его семьи было логично. Мама Марии со слезами умоляла её «сдаться» Давиду, рассказывала, какой он хороший, спокойный, галантный и, что немаловажно, богатый, и как он осчастливит её, с ним она никогда не будет знать горя и нужды. А когда Мария напомнила ей, что пару недель назад они с отцом сами выставили его вон, назвав чуть ли не педофилом, та вытерла слёзы и сказала, наконец, прямо: Мария обязана выйти замуж за Давида, иначе пострадают все. Как пострадают де Муэрте, она не объяснила, а вот судьбу их семьи описала в самых ярких красках. Правда, красного там было больше всего — расстрелы, перерезанные горла, взрывы машин и поджог дома. Девятнадцатилетняя, ещё неокрепшая умом, эмоциональная Мария ужаснулась, и согласилась на предложение Давида. Обвенчались через три месяца. Мария стойко вытерпела церемонию и банкет, но когда пришло время первой брачной ночи, её нервы сдали — стоило Давиду начать расстёгивать её платье, как она собрала все оставшиеся силы, и дала ему такую пощёчину, что он опешил, чуть не упал. Пары мгновений хватило, чтобы убежать, но когда Мария оказалась на улице, её вместе с ночным ветерком накрыло осознание — бежать некуда. Правда, куда бежать-то? Только если прочь из Сицилии, даже Италии, но тогда она подставит своих родителей, этого она допустить не могла. Пришлось вернуться к Давиду, который сначала тоже отвесил ей оплеуху, только раз в пять мощнее, чем она ему, а потом повалил на кровать, и, не обращая внимания на её слёзы, сделал своё дело. Повезло лишь, что Мария не была девственницей, и ей не было особенно больно. Сидя в настоящей золотой клетке, одном из лучших особняков города, Мария начала мечтать о ребёнке. Это стало бы для неё отдушиной, может, и Давид бы смягчился. Хотя… Зная его, на это глупо было рассчитывать. Мальчика, скорее всего, он бы воспитывал под себя, таким же женоненавистником, гневливым, властным, а девочку просто ни во что бы ни ставил. А ещё ребёнок мог начать его раздражать, агрессию он бы срывал на Марии или того хуже… В общем, Мария сама не знала, нужно ли дитя в таких условиях. Всё решил, как и раньше, Давид — сказал, что надо рожать, пока молодая и здоровая. В девяносто первом году на свет появилась Розалинда, прелестная девочка. Сначала Мария обрадовалась — Давид впервые на её памяти был счастлив и весел, помогал с дочкой, покупал ей всё самое лучшее, но… Примерно к полугоду Розалинда, которую он даже никогда не называл сокращённо, по-домашнему, Роузи, стала нервной, плаксивой, начала плохо спать и мало есть. Как Мария и предполагала, за все трудности с ребёнком попадало ей. И если раньше Давид только давал ей пощёчины или делал что-то неприятное в постели, например, до рези в запястьях приковывал наручниками, то теперь он начал её бить, но-настоящему, до синяков. Постоянно угрожал, что сделает что-нибудь с её лицом, что для Марии, которая хоть и была надломлена, но всё ещё сохраняла связь с реальностью, было главным страхом. Яростный де Муэрте не понимал, что все проблемы с Розалиндой именно из-за его отношения к Марии — девочка буквально с молоком матери впитывала страх и боль. Росла Роузи худой, бледной, с постоянными тёмными кругами под глазами, хотя никаких патологий у неё не имелось. Простуду она тоже подхватывала на раз-два, и Мария уже не знала, чем её лечить, обошла всех местных докторов и целителей. Когда Роузи было шесть и ей пора было идти в школу, Мария в отчаянии решила наведаться к гадалке. Та была максимально беспристрастна, честна, даже холодна. Она сказала: «Если не уйдёшь от мужа, не доживёшь до тридцати. Та же судьба и у твоей дочери, смотри, у вас почти идентичные линии жизни. Он погубит вас обеих, хоть и в разное время». И тогда Мария решила — нужно спасать себя и Роузи. Она думала, что сбежать будет легко, Давида ведь почти никогда не было дома, он постоянно где-то пропадал, крутил свои тайные незаконные дела. Но она забыла, что в Палермо даже голуби, условно говоря, прислуживают де Муэрте — уши и глаза у него везде. Поэтому, как только Мария перекинула через плечо небольшую дорожную сумку и взяла Роузи за руку, дверь дома с грохотом распахнулась, и в неё влетел красный от ярости Давид. — Решила сбежать, сука? — заорал он так, что Роузи закрыла ручками уши и спряталась за маму. — Оставить меня? — Давид, я… — начала Мария, закрывая собой дочку и пятясь к стене. — Думаешь, умнее меня? Хитрее? Ты — всего лишь тупая баба! С этими словами он схватил её за шею, но Мария успела шепнуть: — Роузи, беги! И Роузи кинулась в то укрытие, которое попалось ей на глаза — под большой обеденный стол в их гостиной-столовой. Мария, кое-как отбившись от мужа, побежала в том же направлении, но не учла, что клиновидные каблуки её любимых туфель не приспособлены для забегов. Она, потеряв равновесие, подвернула лодыжку и растянулась на наполированном полу. Левая туфля соскользнула с ноги и укатилась под стол, где уже сидела Роузи. Конечно, девочка видела, что у мамы с папой не всё хорошо, но в силу своего возраста не воспринимала это всерьёз, просто ещё не понимала, что конкретно происходит. Но сейчас, видя, как отец сначала бьёт мать головой об пол, а когда она ослабевает, встаёт и начинает пинать её по животу, она будто повзрослела на десяток лет. Роузи вдруг отчётливо поняла, что раз мама не может бороться, то сама она и подавно, так что ей остаётся только три варианта — прятаться, бежать или умереть. Забившись под стол и закрыв голову маминой туфлей, будто это могло чем-то помочь, Роузи тихо заплакала, наблюдая, как мама давится собственной кровью, а отец остервенело колошматит её ногами. Остановился он лишь через несколько минут, когда Мария перестала подавать признаки жизни. Взяв её за руки, словно тряпичную куклу, он потащил Марию вверх по лестнице. Это был последний раз, когда Роузи видела маму, точнее, только её ноги — одну в бордовой туфле под змеиную кожу, другую без — по которым тоненькой струёй стекала кровь. Вскоре послышался звук разбитого стекла — Давид выбросил Марию со второго этажа, причём не ради того, чтобы сымитировать самоубийство, а просто чтобы по-своему поглумиться — он пробил её головой балконную дверь, и осколки сильно порезали ей лицо, красотой которого она так гордилась. На следующий же день он сжёг все её фотографии и вещи, не тронул лишь ту самую туфлю, просто не нашёл её, она так и осталась лежать в пыльном углу под столом. Прах Марии он с ухмылкой развеял на берегу моря, взяв с собой Роузи. — Теперь от неё не осталось ничего, не считая тебя, — процедил он, вытряхивая урну на песок. — Ты мелкая, но усвоить урок уже можешь — пойдёшь против меня, и превратишься в точно такую же серую пыль. Никаких красных туфель и зелёных глаз, — цокнул он языком, глядя на горизонт, где уже заходило солнце. У Роузи были карие глаза, их цвет она, к собственному сожалению, унаследовала от отца, но слова о прахе она восприняла на свой счёт. На следующий день, когда отец, как ни в чём не бывало, ушёл по делам, она закопала туфлю под кустом жасмина на заднем дворе. Перед глазами до сих пор стояли страшные образы, сменяющие друг друга, как слайды. Одна нога обутая, другая — босая. Красный лак чуть облупился на ногтях больших пальцев. Кровь на тончайших капроновых колготках растекается, подчёркивая их текстуру, маленькие квадратики. Ноги безвольно волокутся по паркету. Кровь. Кашель. Стекло. Туфля. Ужас. Всё это так прочно впечаталось ей в мозг, что очень часто являлось в кошмарах. Роузи не могла отчётливо вспомнить лица мамы, а вот её ноги — в мельчайших деталях. И это пугало больше всего. Туфли на каблуках она никогда не надевала, носила лишь кроссовки, балетки и сандалии. Ту туфлю Роузи так и не откопала, и даже не могла представить, как она сейчас выглядела. Да и зачем представлять, если наблюдаешь её в первозданном виде почти каждую ночь?

***

Ещё одним предметом одежды, который Роузи не переносила, был шейный платок. Когда она видела его на ком-то, на тех же стюардессах, паника перекрывала ей дыхание так, как если бы её по-настоящему душили этим чёртовым платком. Прямо как её лучшего друга два года назад. Познакомиться и подружиться с кем-то Роузи было сложно, и не только потому она была тихой и скромной. Стоило ей записаться на дополнительные занятия, например, в художественную школу, или даже просто пойти погулять, как дети и их родители начинали перешептываться, а иногда и вовсе разбегались от неё, словно от прокаженной. «Это де Муэрте», — звучало отовсюду, и Роузи оставалось лишь глотать слёзы в одиночестве. Одиночестве настолько беспросветном, что иногда она ловила себя на мысли, что было бы лучше, если бы её кто-нибудь задирал — ведь это хоть и негативное, но внимание. «Будто я всего лишь тень отца, — думала она, глядя в зеркало на следы от щипков, которые он почти ежедневно оставлял на её спине, — или его вещь, боксёрская груша». Роузи некому было пожаловаться — учителя тоже боялись её (скорее её отца, конечно), сторонились, игнорировали, и она не могла им довериться и открыться. Почему отец окончательно не перекрыл ей свободу и не отдал в какую-нибудь суперконсервативную закрытую школу, для неё было загадкой, но Роузи продолжала учиться в обычной школе, даже не лицее или гимназии. Смешанные классы, толпы недисциплинированных учеников, за которыми учителя просто не успевали уследить, невкусные обеды и не самое лучшее оснащение — было в этом своё очарование, то, что приближало Роузи к «обыкновенной» жизни. «Найти бы друга, и я была бы счастлива тут», — думала она. И судьба наконец-таки смилостивилась над ней. К ним в класс пришел новенький, Сильвио Неро. Он безумно понравился Роузи — высокий для своего возраста, но не по-дурацки долговязый, складный, что тоже было редкостью для двенадцатилеток, симпатичный, русый, черноглазый, неспокойный и болтливый, активный, даже какой-то слегка по-девчачьи вертлявый. После первого урока она набралась смелости и подошла к Сильвио. — Привет. Я — Роузи. — Сил, — пожал он её руку, улыбнувшись. — Откуда ты? — сразу же уловила несицилийский говор она. — Из Рима. Мы с мамой только что переехали, она нашла тут работу получше. Как здесь вообще? Мне показалось, что по сравнению со столицей очень хреново! Роузи, зардевшись от грубого слова, развела руками: — По сравнению со столицей, конечно, не очень. Но, в целом, жить можно. Море спасает. Тут мимо них пролетел один из одноклассников, Федерико Марино, и специально пихнул Сила в плечо, крикнув: — Не водись с де Муэрте, если не хочешь проблем! Сил удивленно посмотрел на Роузи, а она, сгорая от стыда, закрыла лицо руками. — Де Муэрте? Это твоя фамилия? — спросил Сил. — Да! И она испортила мне всю жизнь! Правильно Федерико сказал — не хочешь, чтобы она испортила и твою, держись от меня подальше! И она побежала прочь, рыдая, в надежде, что Сил сочтёт её дурой или сумасшедшей и не кинется за ней. Однако она была не права — тот нагнал её, и, положив руку на плечо, воскликнул: — А зачем ты тогда подошла ко мне, если не хочешь общаться? Ноль логики, Роузи! Она глотнула слёзы и прошептала: — Мой папа всех ненавидит, а все в ответ ненавидят его! Он держит в страхе весь город, из-за этого со мной никто не общается! Во мне течёт дурная кровь, отвратительная, злая! Сил, прищурившись, улыбнулся: — Пока что никакого зла и мерзости я не увидел. Какая к чёрту разница, кто твой отец? Я же не с ним учусь! Мой папаша, например, вообще меня маме подарил и свинтил, я без понятия даже, как он выглядит. И что, мне теперь рыдать день и ночь? Выше голову! — коснулся он кончика её носа. Роузи, продолжая бороться со слезами, рассмеялась. «Возможно, теперь у меня будет друг», — подумала она. Так и вышло — они с Силом стали много времени проводить вместе, и вовсе не за уроками, а на пляже. Сил поражал Роузи всем, он был абсолютно… свободным. Свободным, уверенным, смелым, весёлым, просто крутым. Полной противоположностью Роузи. Например, Сил мог неделями не делать домашнее задание, но благодаря живому уму, хитрости и умению «строить глазки» учителям не получать плохих оценок. Или надеть мамину красную блузку в цветочек, и смотреться в ней настолько органично, что никто ничего не замечал. «Набеги» на мамин гардероб Сил совершал регулярно, иногда даже с Роузи. Она впервые ходила к кому-то в гости и не переставала удивляться очарованию квартиры Неро. Тут царил творческий беспорядок, бело-розовые оттенки и коллекции разных фарфоровых зверушек. Роузи хотелось остаться у Сила навсегда, не возвращаться в свой дом, который хоть и был раз в пять больше, нёс один лишь холод и страх. Пока она, грустно подперев подбородок кулаком, рассматривала мебель и декор, Сил выбрасывал из маминого шкафа одежду, обувь и косметику. Потом он, конечно, всё складывал обратно, но в процессе это выглядело забавно и даже немного безумно. Однажды, копаясь в её аксессуарах, он ахнул: — Какая прелесть! Роузи вынырнула из своей светлой печали и взглянула на то, что он держал в руках. Это были две банданы с классическим принтом «турецкий огурец» — одна красная, другая черная. — Мне эта, конечно, — повязал он на шею чёрный платок, — а тебе — эта. Роузи, неуверенно приняв яркую тряпочку у него из рук, спрятала её в рюкзак. — Не наденешь? — вскинул брови Сил. — Если папа узнает… Это же, по сути, ворованное… — замялась она. — У кого? — У твоей мамы. Она не знает, что мы взяли. — Она разрешает мне брать, что я захочу. А я разрешаю тебе, — мягко тряхнул её за плечи Сил. — Не ссы! Давай это будет нашим маленьким бунтом против твоего папаши — будем носить их, пока он не видит. С этими словами он вытащил бандану из рюкзака и аккуратным бантиком завязал у Роузи на шее. Она потрогала её и непроизвольно улыбнулась — это был самый искренний подарок в её жизни. Они действительно стали носить платки везде, где находились вместе — в школе, у него дома, на пляже, на улице. Роузи казалось, что она любит Сила, но какой-то необычной любовью — ей не хотелось поцеловать его или пригласить на романтический фильм, хотелось просто держать его за руку, болтать ни о чём, смеяться над язвительными шутками, которые он выдавал со скоростью пулемёта. Вот только бояться она продолжала — казалось очень странным то, что отец никак не реагировал на её дружбу с настолько «другим» мальчиком. Однажды учительница английского языка, молодая и симпатичная сеньора де Монти, тоже пришла в школу с платком на шее. Сил пару раз пихнул Роузи в бок, указывая ей на приметный аксессуар, а после урока подошёл к учительнице: — Сеньора де Монти, у меня тоже есть такой, — указал он на её бандану. — Даже два. Мы с мамой из Рима привезли. — Да? А я здесь купила. Прямо в ларьке у пляжа, — улыбнулась де Монти. — Вам очень идёт! — Спасибо! Роузи слушала их разговор с безопасного расстояния, говорили они громко, поэтому, когда её привычно пихнул плечом Федерико Марино, у неё появилось какое-то нехорошее предчувствие. «Глупости», — попыталась она успокоить саму себя, но это, как всегда, не сработало — весь оставшийся день она мучилась от сильного сердцебиения и подкатывающей тошноты. Домой Роузи засобиралась, когда уже начинало смеркаться — ей так не хотелось туда идти, что она просто сидела на школьном дворе и читала книжку о приключениях Молли Мун, пока хотя бы что-то было видно. Дом встретил её привычной мрачностью — Роузи бесили тёмно-коричневые паркетные полы и обои в цвет, которые в купе с маломощными лампочками в тяжелых люстрах создавали невероятно гнетущее ощущение. Она хотела было юркнуть в свою комнату, но тут из гостиной донеслось: — Стоять. Через мгновение в дверном проёме появился отец. — Сюда иди, — поманил он её пальцем. — Папа, я… — инстинктивно попятилась она назад, на что тот в два шага преодолел расстояние между ними, мёртвой хваткой, до ломоты, вцепился ей в локоть, и поволок на кухню. Там уже сидел незнакомый огромный чернявый парень. Он был одет в белую майку, подчеркивающую его лишний вес, а на его лице, в общем и целом, интересном, только очень злом, цвела ехидная полуулыбка. У Роузи от ужаса подкосились ноги. «Он пришёл меня убить», — пронеслось у неё в голове. Отец бросил её на стул и кивнул парню — тот кивнул в ответ, и пошёл в подвал, дверь в который была прямо на кухне. Через минуту он появился оттуда с… Силом. Парень вёл его за злополучный шейный платок, как за ошейник, специально натягивал, чтобы Силу приходилось семенить за ним на цыпочках. Роузи вскрикнула и закрыла рот руками, на что тут же получила от отца подзатыльник: — Ты сама до этого довела. Общаться с педиками! Радуйся, что он ещё дышит! — Ч… Что? — подняла она на него глаза. — Идиотка! — ещё раз дал он ей открытой ладонью, на этот раз по спине. Сил было метнулся к ней, но громила так крепко сжал платок, что он всхлипнул и остановился. — Папа, нет! — упала Роузи ему в ноги. — Другой разговор, — несильно пнул он её носком ботинка в плечо. — Объясняй, кто это, и как ты дошла до такого! — Это мой одноклассник, мой друг, лучший друг! Он единственный, кто захотел со мной общаться, остальные боятся! Он хороший! Добрый, умный! Боже, папа, что я сделала не так? — Бессовестная тварь! Я тебя кормлю, одеваю, воспитываю, а ты позоришь меня! — новый пинок. — Весь город трубит — дочка самого Давида де Муэрте ни на минуту не отстаёт от малолетнего гомосека, недавно приехавшего сюда с матерью-шлюхой! Шляется с ним, где попало! — Закрой свой рот! — внезапно выкрикнул Сил. — Это ты мне сказал? — переключился на него де Муэрте. — Тебе, старый кусок дерьма! — несмотря на то, что от нехватки воздуха Сил немного сипел, звучал он вполне уверенно. — Повтори, как только что назвал мою маму! Де Муэрте снисходительно усмехнулся: — Молись, сучёнок. Я хотел просто попугать тебя, даже Рокко позвал, он в этом деле мастер, фантазия великолепная, но теперь… Он жестом показал верзиле отойти, и тот в мгновение ока, несмотря на габариты, оказался у Роузи за спиной. Сам же де Муэрте, продолжая криво улыбаться, подошёл к пытающемуся отдышаться Силу, и врезал ему кулаком ровно в висок. Сил бесшумно опустился на пол, а Роузи, наоборот, завизжала так, что у самой заложило уши. — Рокко, подними её, — даже не повернувшись, приказал отец. — Я хочу, чтобы она смотрела. Сам он сел возле Сила, у которого почему-то текла тонкая струйка крови из носа, скрутил его бандану в жгут, и крепко затянул. Тот потерял сознание от удара, поэтому не сопротивлялся, и де Муэрте мог буквально наслаждаться тем, что делает. Судя по лицу, так оно и было. Роузи вдруг ясно осознала, что через пару минут Сил испустит дух, поэтому забилась и заорала с такой силой, на которую, как ей казалось, она даже не была способна: — Нет! Нет! Оставь его! Он ничего не делал! Это всё я! Убей меня, если хочешь! Папа! Папа! Когда она в десятый, наверное, раз, окликнула отца, Рокко резко её отпустил, и она выпала из его рук, оказавшись рядом с отцом и Силом. Роузи кинулась на отца, он же, даже не дёрнувшись, и продолжая сжимать платок, процедил: — Мне отпустить? — Пожалуйста! Пожалуйста! Я сделаю, что угодно! — глядя на синюшные губы Сила, воскликнула Роузи. Подождав ещё мгновение, показавшееся ей вечностью, отец действительно отпустил его. Сил крепко приложился головой об пол, но в сознание не пришёл и даже, похоже, не задышал. Де Муэрте, похлопав себя по коленям, будто отряхаясь от чего-то, спокойно встал и подошёл к столу. Роузи, рыдая, подползла к Силу и принялась гладить его по щекам: — Пожалуйста… Сил, очнись. Очнись! Никакого ответа. — Папа! — взмолилась она. — Сделай что-нибудь! Или скажи, что надо сделать мне! Он отвратительно скривился и сказал: — Проверь пульс. Роузи взяла Сила за неестественно холодное запястье: — С…Сл… Слабый, но есть. — И дыхание. — Я… Я… Я не знаю, — она наклонилась к нему почти в плотную, но ничего не услышала. — Папа, что ты сделал! — упала она Силу на грудь. — Проверь, — сухо кинул де Муэрте Рокко. — Да уж… — будто сам себе промычал он. — Никогда я ещё… Чтобы уж ребёнка… Рокко же грубо оттащил Роузи от Сила, сам припал ухом к его груди, и махнул рукой: — Да живой он! В отключке. Роузи уже мало понимала, что они говорят, настолько ужас и горе перекрыли ей сознание. Прикрыв голову руками, она легла на пол и свернулась в калачик, подтянув колени прямо к подбородку. Ей хотелось умереть. Умереть, ровно как Сил. Ровно как мама. Мир вокруг сжался до малюсенькой черной точки — она ничего больше не слышала и не видела, все мысли были лишь о том, чтобы всё поскорее закончилось. Внезапно ей на плечо легла лёгкая и мокрая рука. — Нет! — взвизгнула она, утыкаясь лицом в пол. — Это я. Голос говорившего был совсем не похож на отцовский, поэтому Роузи, сделав над собой усилие, открыла глаза и увидела Сила, гладящего её по плечу. — Я не умер, — еле слышно прошептал он. Вся верхняя часть его тела была мокрой — Рокко окатил его целым кувшином холодной воды, чтобы привести в чувство. На шее Сила расплывались большущие чернющие синяки. — Мы не увидимся больше, — смотря больше не на Роузи, а на её отца, стоявшего позади, сказал он. — Это единственный шанс для нас обоих. Прости, и я… люблю тебя. Ты прекрасна, — он коротко обнял её и вложил ей в ладонь бандану. — Береги себя. — Сил! Нет, стой! — крикнула она, но тот, не поднимая головы, почти выбежал из кухни. — Дай сюда! — вырвал отец у Роузи из рук платок. — Этой гадости у меня в доме не будет! И запомни, — встряхнул он её за грудки, — ещё раз выкинешь подобное — сдохнешь. Поняла? Она часто закивала, стараясь не смотреть ему в глаза. Тогда отец отпустил её и, плюнув на пол, выбросил бандану в мусорное ведро. Больше Роузи не видела Сила. Через несколько дней она осмелилась сходить к его дому, но увидела в окне лишь пустоту. «Надеюсь, они просто уехали», — чувствуя, как её снова начинают душить слёзы, подумала она. Кстати, Федерико Марино Роузи тоже больше никогда не встречала — его перевели в самую престижную школу города. И что-то подсказывало ей, что это не было случайностью. Какой не были случайность и все его толчки, и странное внимание к ней. Она закопала подаренную Силом красную бандану под тем же жасмином, что и мамину туфлю когда-то. Смотря на прекрасный белый куст, Роузи дала волю слезам, плакала долго, беззвучно, так, что в груди жгло. «Тут покоятся вещи людей, которые меня любили. И которых любила я». Она благодарила моду за то, что платки больше не были актуальны, и она нечасто встречала людей, носящих их на шее. Воспоминания о Силе были слишком болезненными — лишь спустя время она поняла, насколько он был ей дорог. И никто не смог заменить его, даже приблизиться к этому. Фрэнк, американец, с которым она провела лето, показался ей неплохим, милым, приятным, но она знала, что их общение полностью искусственно и поддерживается лишь договором их родителей. А ещё она знала, что страшный бугай Рокко — родственник Фрэнка, и перед глазами постоянно всплывали картины той ужасной почти-расправы над ни в чём не повинным Силом. Роузи обрадовалась, когда Фрэнк и его семья улетели домой, хоть после этого ей и пришлось пережить три адских дня в темноте с вывихнутым плечом. Но никто, кроме неё, в этот раз не пострадал, и эта мысль позволила ей не свихнуться от боли и ужаса.

***

*** Но отец не отстал от Карминди — или они от него, точно Роузи не знала — поэтому в конце ноября ей пришлось через полмира лететь в Лос-Анджелес, наглотавшись загадочных таблеток, и одевшись, словно Барби из свадебной коллекции. И даже с этим она смирилась. Однако стоило ей увидеть лучшего друга Фрэнка, как её «переклинило» от страха — Алессандро был настоящей американизированной версией её Сила. Те же большие тёмные глаза, густые, чуть непослушные волосы, расслабленные манеры, уверенность, артистичность, стиль. Даже тот же чёртов чёрный платок на шее! Кроме этого, её пугали их с Фрэнком странные отношения: например, почти в самом начале вечеринки она застала их наедине на кухне — Ал сидел на столе, а Фрэнк стоял к нему невероятно, некомфортно близко, вроде бы, даже за руку держал. Это смятение и непонимание, смешанное с шумом компании, особенно одной девчонки, которая, похоже, просто разговаривала криком, по-другому не могла, грустными воспоминаниями и таблеткой, не позволявшей ей спать, и заставлявшей её сердце колотиться где-то в глотке, спровоцировало у неё истерику, после которой она просто отключилась. Роузи было очень стыдно, она даже хотела выбрать момент, позвать Фрэнка и извиниться, но тут произошла неудобная, тупая, позорная путаница с именами, а потом бешеная девчонка затеяла игру в «Бутылочку», что стало последней каплей. Роузи показалось, что она сходит с ума в этом урагане смеха, однополых поцелуев (хотя и разнополые, надо признать, смотрелись не намного приятнее) и крикливых американских рокеров с MTV. Когда пришла её очередь, и ей выпало поцеловать Ала (или, всё-таки, Алессандро?) Роузи окончательно вывалилась из реальности, не запомнила даже, как это произошло. Зато следующий поцелуй впечатался ей в мозг очень ярко и прочно. Во-первых, поцеловать Фрэнка при всех должна была она сама, для этой цели отец и отправил её в США. Роузи не совсем понимала, в чём суть этого поцелуя, почему он так обязателен, но факт оставался фактом — он должен был как-то скрепить семьи де Муэрте и Карминди. Во-вторых, то, как Фрэнк схватил Ала за шейный платок, задело одну из её самых жутких травм, двойной эффект дало и большое сходство Ала с Силом, поэтому Роузи еле сдержалась, чтобы не заорать. В-третьих… они не играли. Любой дурак понял бы, что это не имитируемая страсть или шутка, между парнями действительно что-то было. Роузи захотелось вырвать, убежать, спрятаться в самый дальний и темный угол. Нет, она не ненавидела геев, просто… она не понимала. От этого становилось так страшно, так неприятно, что она и вправду рассталась с тортом, выбежав из дома, а потом вырвала ещё раз, уже желчью. На улице было прекрасно, в десятки раз лучше, чем в помещении — прохладно, свежо и, главное, тихо. Хотя последнее оказалось актуальным всего несколько минут — к пустому бассейну, возле которого Роузи пряталась в растительности, пришли Фрэнк и Ал, и начали обсуждать вечеринку. До неё отчётливо долетали почти все слова, и когда они перешли к интимным темам, Роузи сгорела от стыда — ей реально стало очень жарко, лицо пылало. Она попыталась убежать, но застряла в кустах, привлекла к себе внимание, порвала платье, и в ужасе кинулась в неизвестность и темноту, лишь бы не оставаться с Алом и Фрэнком, которые только что чуть… По звону пряжки ремня Роузи поняла, что кто-то из них расстегивал штаны, остальное дорисовало воображение. Стараясь игнорировать крики Фрэнка, она неслась по дороге. Не заметив водосточной решетки, Роузи влетела ногой между прутьями, оставила в них левую балетку, и помчалась дальше. Однако не успела она пробежать и пары десятков футов, как наступила на что-то маленькое и острое, и, коротко вскрикнув, растянулась во весь рост на асфальте. Боль и отчаяние накрыли её шквалом, и она тупо зарыдала, пытаясь сесть. В это время её нагнали Фрэнк и Ал. Последний нёс её балетку и, увидев это, Роузи затряслась, словно в лихорадке. — Вы убьёте меня, да? — всхлипнула она. — Чего? — прыснул Ал, садясь перед ней на корточки. — Ты такая странная! Он попытался надеть балетку ей на ногу, но тут же отдёрнул руки. — Чёрт, господи! — вытер он их об себя. — Да ты вся в кровище! Тогда перед ней присел и Фрэнк. — Ты проколола ступню каким-то… гвоздем, что ли, — покачал он головой. — Так что, дорогая, если что-то и убьёт тебя сегодня-завтра, так это столбняк, — развёл Ал руками. — В больницу её? — повернулся он к Фрэнку. — Да… Да, — уставился тот на дорогу. — Только… Роузи, что ты видела во дворе? Зачем убегала? Куда, точнее? — перевёл он взгляд ровно ей в глаза. Она вновь всхлипнула и воскликнула: — Вы… пара, да? Парни переглянулись. — Даже если и так, то какое тебе дело? Зачем подсматривала? Это мерзко, в Америке так не принято! — нахмурился Ал. — Я не подсматривала! Мне было плохо! — Для этого есть ванная, — понизил голос Фрэнк. — Что я говорила тебе в спальне, Фрэнк? — продолжила кричать Роузи. — Если вы встречаетесь, вам конец! Вас убьют, обоих, я не шучу! И я не сумасшедшая! По договору ты обязан быть со мной! — Если я тебе так нравлюсь, так и скажи! Причём здесь какие-то договоры? — вскипел Фрэнк. — Ты мне ни капли не нравишься, — в общем-то, не соврала Роузи. — Но то, что вы делаете — неправильно! И вас накажут! — Давай оставим её здесь, надоел этот бред, — отвернулся от неё Фрэнк. — Пусть сидит прям на дороге до рассвета, а потом идёт, куда хочет, хоть к чёрту. — А я говорил! Говорил! — поднял указательный палец Ал. — Пока, — положил он возле неё балетку. Они поднялись и пошли прочь. Роузи меньше всего хотелось провести ночь в незнакомой стране с кровоточащей ногой, поэтому она закричала: — Нет, стойте! Пожалуйста. — Что ещё? — недовольно бросил Фрэнк. — Инопланетяне летят? — Мне нужна помощь. И вам тоже, — Роузи почувствовала, что успокаивается, но одновременно с этим начинает очень сильно ощущать боль в ступне. — Давайте поговорим? Я расскажу, что знаю, вы сделаете то же. Через пять минут она уже сидела в гостиной дома Карминди с наспех перемотанной ногой. Гости разошлись, остались только они трое и, похоже, наверху еще была та активная парочка, что чуть не съела друг друга во время игры в «Бутылочку». Роузи выложила парням всё о своём отце и его жестокости: как он забил маму, как чуть не убил её единственного лучшего друга, как держит в страхе весь Палермо, хотя она не знает, что конкретно он делает, как давно он общается с семьёй Карминди, и как хочет поженить их с Фрэнком. — Если твой отец так часто общается с Рокко, почему привязался ко мне? Пусть он женится на тебе, я-то тут причём? — взвился Фрэнк. — Ты умный и приличный, ему не нужен тупой громила в зятьях. Как наёмник он хорош, но как член семьи — нет. — Что за тупость? Какие браки по договорённости? В каком мы веке? — не успокоился тот. — Дело не в веке, а в местности. Мы в Сицилии. — Я — нет, — взял он Ала за руку. — Я в Америке, в свободной стране. И я не буду плясать под дудку озлобленных маразматиков. Пусть они хоть режут меня, хоть бьют, на уступки не пойду! — Фрэнк… — почти взмолилась Роузи. — Ты до сих пор не понял? Если они захотят тебя сломать, то сломают, как сломали меня. Начнут с самых любимых, в твоём случае с Ала. Мне очень жаль, но это так! — Нет, не сломают. Мне плевать, — крепче переплёл их пальцы Фрэнк. — Мы не делаем ничего предосудительного. И если эти старые придурки полезут к нам, дадим такой отпор, что мало не покажется. Да? — посмотрел он на Ала. — Конечно, — он прозвучал не так уверенно, но его влюблённый взгляд дал Роузи понять, что Ал готов побороться за себя и за Фрэнка. — Поэтому… Роузи, иди спать. Спасибо за информацию, но это ни на что не повлияет. Проспись и улетай домой. Если будет совсем плохо — пиши, звони, вместе что-нибудь придумаем, — пожал плечами Фрэнк. И, не дожидаясь ей реакции, он проводил Ала до дверей, а потом спокойно пошёл к себе. Роузи осталась на диване в гостиной, и так и не смогла сомкнуть глаз всю ночь. Мысли жужжащим роем носились в голове, эмоции и чувства смешались в одно убийственное торнадо. «Он не прав. Это не его игра, и он не выйдет из неё победителем. Прольётся кровь, и кто знает, может, несдобровать и мне. Может, это и к лучшему», — заключила Роузи, наблюдая, как за окном розовеет рассвет.