Воспоминания бесформенного человека

I’m so sick of seventeen

Where’s my fucking teenage dream?

If someone tells me one more time

“Enjoy your youth”

I’m gonna cry

Olivia Rodrigo, “brutal”

      Шин лежал на кровати, уставившись в потолок.       Комната выглядела мертвенно-холодной в темноте. С улицы доносились какие-то голубоватые отблески от фонарей и желтоватые – от проезжавших машин. Последние быстро прокатывались по потолку, и больше ничего не напоминало об их едва живом свете.       Предсмертная записка не покидала головы Шина. «К моменту, когда вы будете это читать, я, вероятнее всего, буду уже мертв…» Черт, ну почему он не дочитал до конца? Почему ничего не спросил? А что, если новенький уже сегодня решит убить себя? Или уже убил? Тогда Шин станет соучастником убийства. Никто никогда не узнает, что он знал, но он-то до конца жизни будет испытывать угрызения совести за это.       Тсукими проверил соцсети Соу. Значок «онлайн» высвечивался рядом с его иконкой. Что хуже: быть онлайн в три ночи, зная, что к восьми придется сидеть за партой, или быть мертвым?       В любом случае, не убил себя, и на том спасибо.       Закономерно вспомнился конец средней школы. Тогда Шин тоже задумывался о самоубийстве. Особо ярко эти мысли показали себя в девятом классе, когда терпеть Ямаду было уже невозможно, а огрызаться Тсукими еще не научился. В тот день Шин, пока родителей не было дома, пошел на кухню и взял нож, шефский, самый большой, какой имелся у его семьи, и долго держал у живота. Кончик ножа то приближался, то отдалялся от своей конечной цели. Костяшки побелели, а руки дрожали, от чего конец лезвия ходил ходуном. Шин был в нерешительности: вонзить его или все-таки?..       Наконец по коже живота поползла маленькая алая полоска. Она появилась, и нож тут же отлетел в сторону. Учащенное сердцебиение эхом отзывалось по напряженному телу и, казалось, вылетев из-под кожи, было слышно за много миль отсюда. Тогда Шин послал эту идею к черту, но мысли о самоубийстве преследовали его до середины следующего года. Иногда они возвращаются и теперь, но воспоминания о животном страхе того момента заставляют моментально вытряхнуть их из головы, как мешок мусора из дома. Все равно духу не хватит.       Ну зачем Шин поднял ту бумажку?..       – Я не говорю, что законы, запрещающие «неэтичные» научные эксперименты на людях, неверны, однако согласись, эти «неэтичные» эксперименты открывают самые интересные области в познании человека, – сопровождая свой тезис активной жестикуляцией, высказал Соу.       Дело было второго сентября на большой перемене на школьном дворе. У Хиери и Тсукими разгорелся спор, касающийся возможности клонирования людей, а также моральной стороны этого вопроса, постепенно перетекавший в общую дискуссию об этичности в науке. Проходившие мимо люди непонимающе косились в сторону парней, когда до них долетали отрывки диалога.       – Я и не отрицаю, что некоторые интересные вещи можно узнать только путем «неэтичной» науки, но разве какие-то там факты в энциклопедиях стоят чьей-то изничтоженной жизни? – спокойно ответил Шин.       – Несомненно, – Соу раскинул руки в стороны, чуть не задев бенто на коленях собеседника.       – Поддержишь это аргументом об общественном благе, благе во имя научного познания или тем, что люди все равно умрут, а психику можно подлатать? – Тсукими был готов опровергнуть любое из перечисленных утверждений.       – Вовсе нет, – проговорил новенький, подумал немного и добавил: – Просто интерес пересиливает мораль, – Соу, заметив выжидавший взгляд Шина, кистью начертил знак бесконечности в воздухе. – За пояснениями приходи когда-нибудь потом. Пока что оставлю это загадкой.       – Класс, – саркастично процедил Шин и решил немного перевести тему. – И какие же вопросы вызывают у тебя столь сильный интерес, что ты готов забыть про мораль?       – О, таких много, например… Какой процент людей будет жертвовать чужими жизнями ради своей, какой – своей ради чужой? От чего это зависит? С какой вероятностью человек будет готов убить ради, допустим, себя, близких людей и незнакомца? Как будет развиваться чувство вины в людях, убивших в принудивших к этому обстоятельствах? Примерно такое меня и интригует.       – И какой же неэтичный эксперимент ты готов ради этого провести?       Хиери будто только этого вопроса и ждал. Потерев ладоши, он стал описывать все от А до Я:       – Первым делом я бы собрал группу из двадцати, может двадцати пяти человек, имеющих разные отношения между собой – но среди них должно быть хотя бы три пары близких людей! – и запер бы в одном помещении. После этого люди были бы вынуждены играть в убийственную игру – полагаю, основным движущим механизмом этой игры являлось бы мажоритарное голосование. Так вот, каждому человеку на случайной основе выдавалась бы особая роль, определяющая их положение в игре, как в «мафии». Допустим, «мирный житель», не имеющий каких-то особых сил, «доктор», при голосовании за которого все бы погибали, «шериф», точно знающий, кто «доктор», и «мафия». «Мафия» – самая интересная роль! Но обо всем по порядку. Так вот, в ходе игры люди должны решить, кто же из них выбывает, то есть попросту умирает. Если выбор падает на «жителя», или «шерифа», то умирает только этот человек и «мафия», но! – он подчеркнул «но». – Если большинство голосует за «мафию», то она вправе забрать вместе с собой того, кто больше всех нравится, наблюдая за смертью остальных. Повторить n-ное количество раз, пока не останется два участника. Да, это было бы восхитительное зрелище.       Шин немного помолчал, осмысливая этот фееричный рассказ, а потом уточнил:       – То есть основная задача заключается в том, чтобы найти самых удачных кандидатов на смерть?       – Верно.       – А задача «мафии» – любыми правдами и неправдами заставить большинство проголосовать за себя?       – Абсолютно точно.       Тсукими снова помолчал, а потом задал финальный вопрос:       – Напомни, ты куда поступать собираешься?       – На психиатрию, – ответил Соу.       Шин усмехнулся.       – Себя полечить не забудь.       Хиери театрально вздохнул:       – Это так жестоко с твоей стороны, Тсукими-кун.       – Зато правдиво, – с той же усмешкой продолжал Шин.       – Он решил задавить меня своей бессердечностью, – Соу расставил руки так, будто правой вот-вот должен был появиться череп. – Ах, Господь, за что же мне такое!       Мимо прошли Кумико и Атсуко. Последняя кинула приветствие одноклассникам. Хиери проводил девушек взглядом, а когда они окончательно скрылись из вида, спросил:       – Скажи, Кубота-сан занимается какой-то борьбой?       – Да, она, кажется, дзюдоистка.       – Вот как, – неопределенно протянул Соу. – В любом случае, это не объясняет, почему у нее все время кулаки чешутся.       Шину внезапно вспомнилась одна история двухгодичной давности.       – Как-то раз она подралась с Ямадой – тот, кажется, Ниномаэ тогда оскорбил.       – Ямадой? Он же в два раза больше нее, – прокомментировал Хиери. – Ну, и кто оказался сильней в этом бойцовском клубе?       – Мы приближались к тому, чтобы это выяснить, когда их разняли. Они оба были в мясо, но если спросишь, я ставил на Куботу, – ответил Тсукими.       – Ожидаемо.       Шин поспешил объясниться:       – Не думай, что это из-за моей большой ненависти к Ямаде. С ней тоже не все гладко тогда было.       – И что она такого натворила?       Тсукими задумался и, понизив тон, начал рассказ: – На самом деле, довольно странная история. Это случилось еще до той драки, наверно за месяц до нее. После уроков я оставался с Куботой на дежурстве. Мы разговорились, и я то ли чем-то ее страшно задел, то ли просто взбесил. В общем, она схватила меня за воротник, вроде собиралась ударить, но… потом просто отскочила, посмотрела так, будто я ее напугал чем-то, и выбежала из класса. Вскоре, конечно, вернулась мрачнее некуда, и оставшееся время мы прибирались молча, даже не смотрели в сторону друг друга.       Шин посмотрел на Соу, ожидая его реакции, а тот хитро улыбнулся и заключил:       – Ты недоговариваешь.       – В каком это смысле «недоговариваю»? – даже с каким-то возмущением переспросил Тсукими.       – Позволь уточнить: Ямады, этой говорящей гориллы, она не испугалась, а ты внезапно оказался страшнее страшного кошмара?       Когда новенький перефразировал это таким образом, история Шина действительно стала звучать неубедительно.       – Думай, что хочешь, – отмахнулся Шин, не желая продолжать объяснения, но сам задумался: чего же тогда испугалась Кумико?       День шел своим обычным чередом. Ничего примечательного не произошло: уроки были неописуемо скучными, бесконечно хотелось спать. Соу держался на удивление бодро, но, может быть, он просто умел дремать с открытыми глазами, кто его знает.       По окончанию учебного дня все разбежались, как жуки из-под внезапно поднятого бревна. Шин тоже торопился покинуть школу, но не успел далеко отойти от классной комнаты, как его с двух сторон подхватили за руки и потащили в неопределенную сторону. Он вырывался, но сил не хватало; один раз он все-таки смог высвободить левую руку, но ее тут же поймали опять; крики и громкие нецензурные слова никто не слышал или попросту не хотел слышать. «Сволочи! Мудачье! Уроды! Подавитесь!» – разъяренным эхом прокатывалось по коридору. Что уж говорить, попался в лапы к химере, значит терпи.       Все произошло секунд за десять, но по ощущениям длилось не меньше получаса.       У кладовки копошащуюся и кричащую кучу встретили Ямада Кента и Гото Сеиджи. Первый держал кулаки наготове, второй безучастно стоял в стороне.       – Попался, мудак, – процедил Кента и, в один шаг подлетев к прибывшей добыче, сначала всадил Шину хорошую пощечину, да так, что у того из глаз посыпались искры, а потом ударил под дых. После сдавленного хрипа одноклассника он заговорил:       – Ну что, уже не найдется остроумных шуточек?       – А тебе так понравилась вчерашняя? – еще один удар в живот, хрип. – И этими руками ты обнимаешь своего отца? – и еще один, уже сильнее – Шин согнулся пополам и почти что висел распятым на чужих руках. – Не зря папа говорит мне становиться стендап-комиком. Незнакомое чувство, а, Кента? – очередной удар пришелся на лицо. Из носа хлынула кровь, а в глазах потемнело.       Тсукими закинули в кладовку и с грохотом захлопнули хлипкую дверь, что едва не слетела с петель. В замочной скважине послышалось щелканье ключа.       – Еще не поздно попросить прощения, – послышался голос Ямады снаружи. В небольшом дверном окне из мутного матового стекла, по которому наискосок проходила огромная жирная трещина, виднелся силуэт его головы. – Проси прощения, уебок.       – Сдохни! – крикнул Шин.       Язвить уже не хотелось, не оставалось в мозгах этой толики ехидства. Его переполняла злоба. Злоба к Ямаде, к безразлично смотревшему Сеиджи, злоба на себя самого, злоба на людей вокруг. Черт бы все побрал. К черту мир за пределами этой кладовки, к черту людей снаружи, к черту, чтоб они все сдохли. Кровь стекала по лицу, капала на белую рубашку, на пол. Много попало в рот: чувствовался металлический привкус, вызывавший отторжение. Передние зубы были очерчены темно-красным пояском.       Сразу после злобы к Тсукими подкралось осознание унижения. Лежать на холодном полу кладовки в собственной крови без возможности даже пальцем тронуть обидчиков – это же так по-человечески, да? Совсем не то, что происходит с непослушными тупыми псинами, да?       Парень постарался запихать поглубже в душу чувство, вызывавшее новую волну ярости, и успокоился. Сейчас было не до этого.       Химера с гоготом удалилась. Шин подошел к двери и собирался схватиться за дверную ручку, но вместо нее там оказался лишь жалкий отросток, некогда бывший этой самой ручкой; основная же часть давно канула в лету. Простым способом выбраться не выйдет.       Телефон Тсукими оставил в портфеле, а портфель выпал из его рук где-то в коридоре. Связи с миром вне кладовки тоже нет. Ни ручки, ни связи, ни ехидства. Забавно. Парень стал соображать, что же ему делать.       Кладовка была тесным темным помещением, заставленным средствами для уборки, швабрами, ведрами и прочим добром. Все оно умещалось на двух высоких, упиравшихся в потолок этажерках, делавших комнату в два раза теснее. Дверное окошко являлось не единственным источником света: помимо него было еще одно окно, находившееся под потолком, доносившее холодный уличный свет внутрь кладовки, видимо на радость всем разноцветным бутылькам и Шину, попавшему в западню. Оконце находилось высоко и было достаточно мелким, но если добраться до него, то можно попробовать вылезти. Таким и был план Шина на ближайшие десять минут.       Из угла комнаты он достал маленькую трехступенчатую стремянку, но ее не хватило, чтобы хотя бы дотянуться до окна. Тогда парень решился на чуть более отчаянный шаг: притвориться, что этажерка – это лестница.       Полки были ровными, никак не выступали одна за другую и были заставлены всякой мелочью, мешавшей подъему. Вся комната будто в одно мгновенье обратилась врагом Шина, однозначно желавшим оставить его внутри себя надолго. Этажерка оказалась шаткой, сверху периодически падали цветные бутыльки, а окно бесконечно отдалялось. Вот, казалось, Тсукими уже был на финишной прямой: его глаза находились на уровне окна, оставалось только открыть. Парень даже мог видеть ослеплявшую белым светом улицу, почерневший от дождя асфальт. Он потянулся к ручке. Она никак не хотела поддаваться: внутри открывающего механизма что-то заклинило, рука все время соскальзывала из-за не успевшей свернуться на ней крови, от чего белая ручка была бесповоротно запачкана красными разводами. Этажерку стало мотать из стороны в сторону так, будто она вот-вот рухнет. В итоге конечности Шина подвели его, и он грохнулся вниз, попутно ударившись затылком о соседнюю полку и уронив еще парочку моющих средств. Какая-то из бутылок открылась, и дрянь, вылившаяся из нее, начала смердеть.       Внезапно кладовка стала стремительно уменьшаться в размерах. Этажерки давили своим весом. Удушливый химозный запах схватил за шею. Голова раскалывалась напополам, отражаясь болью во всем теле, кровь не останавливалась, и во рту все еще был привкус железа. Огромной волной к сознанию Шина летела паника, готовая вот-вот захлестнуть его с головой. Снова вспомнилось чувство униженного достоинства, снова накатила злость.       Нахлынувшим чувствам помешал еле донесшийся снаружи голос:       – Эй?       Боль как рукой сняло.       Шин подскочил с холодного пола и на ватных ногах дотащил себя до двери.       – Кто там? – спросил он, стараясь сохранять ровный тон.       – Это я, Соу, – знакомый и приятный голос очень обрадовал. – Весело тебе там?       – Сейчас не до шуток, – резко оборвал Шин и затараторил: – Меня заперли, выбраться не могу. Можешь, пожалуйста, открыть дверь? Ключи наверняка где-нибудь на вахте. Ты же знаешь, как туда пройти? Если нет, то я все объясню. Только поторопись, я… – и прежде, чем он успел закончить предложение, дверь распахнулась, и ему в лицо ударил свежий воздух. Голову вскружило, в горле запершило, и Шин раскашлялся. Руки все еще подрагивали от гнева и паники, но как же он был счастлив, что это закончилось.       Тсукими уставился на своего одноклассника. Хиери смотрел на него пристальным взглядом, который был близок к удивлению, как показалось Шину. В руках новенький держал отмычку.       – Ого, – Шин немного поразился. – Достаточно сомнительный навык, но я не в том положении, чтобы жаловаться.       – Мог просто сказать «спасибо», я бы критиковать за это не стал.       – Спасибо, – Шин попытался поклониться в театральной манере, присущей Соу, но поклон получился у него очень скованно, от чего казалось, будто он издевается. Но издеваться он не хотел, поэтому перебил это впечатление вопросом: – Кстати, может ты мог бы оказать мне репетиторские услуги по вскрытию замков как-нибудь на досуге? Я был бы несказанно рад.       – Вполне мог бы, – пожал плечами новенький. – Ты свободен прямо сейчас?       Шин кивнул.       – А я так не думаю, – эта фраза прозвучала странно, но Соу пояснил: – По тебе медпункт плачет.       И правду говорил: перед белой рубашки Тсукими побагровел, а кровотечение, хоть было слабым, никак не останавливалось.       – Пойдем, – новенький поманил одноклассника жестом руки.       Они кое-как успели в медпункт: медсестра уже собиралась уходить. Недовольно проворчав что-то, она выдала Шину ватку и отправила на все четыре стороны. После этого одноклассники около сорока минут провели, вскрывая замки сначала на шкафчиках с обувью, потом на классных комнатах, посмеиваясь и сбегая с места импровизированного преступления лишь учуяв чье-либо присутствие.       Еще одна приписка насчет человеческих отношений: элемент преступления в разделяемом деле сближает так же, как и общая нелюбовь к одним и тем же людям. Еще один закон Ньютона-социолога.       Прошло две недели со смерти Номуры Хизаши. Что с ним на самом деле произошло все еще оставалось загадкой, и никто ничего не мог сказать наверняка, хотя ходили разные слухи. Со всех сторон доносились рассказы про то, что в городе завелся серийный убийца с фетишем на огнестрельное оружие, или про беглых арестантов, не поделивших что-то с мэром города и в отместку убивших его сына. В общем, разносортный бред на любой вкус и цвет.       За две недели второго триместра Шин и Соу очень быстро сдружились, даже слишком быстро. Часто они заходили домой к Шину, пока его родители были на работе, болтали о всяком, смотрели ужасные фильмы, самые мерзкие, какие только смогли отыскать на просторах интернета: от классических «Розовых фламинго» до малоизвестных и независимых «кинокартин». Добрая половина из того, что они смотрели, была запрещена минимум в десятке государств. У парней даже завязалось негласное соревнование, в котором выигрывал тот, кто дольше продержится за просмотром очередного давящего на психику и желудок ошметка киноискусства. И в этом соревновании Шин всегда тащился позади – он мог назвать везением те случаи, когда был способен продержаться хотя бы до середины фильма. В то же время у Соу хватало спокойствия для реплик по типу:       – Что-то я сомневаюсь, что кожа отходит от лица с такой легкостью.       – Я бы не торопился с тем, чтобы убивать его. Я имею в виду, из него еще столько информации можно было вытянуть.       – Эй, эта пытка не так работает!       Даже удивляло, с какой легкостью он отпускал эти комментарии.       – Скука, – говорил Хиери в конце фильма, если тот успевал ему надоесть «однообразным насилием».       – Лучше бы «Звездные войны» пересмотрели, – чаще всего такую фразу произносил Тсукими, когда чертовщина на экране наконец-то прекращалась.       Оказалось, что Соу умеет отлично программировать. Он был действительно отличным в этом деле, особенно для школьника. И из-за него Шин тоже заинтересовался программированием. Поначалу, конечно, получалось слабо, но Хиери всегда был рядом, чтобы помочь и объяснить, что к чему, и в результате компьютерная наука стала одним из важнейших хобби Тсукими. Кому-то это могло показаться мелочью, но Шина оно осчастливило: наконец-то под ногами появилась ровная почва, придававшая сил и надежд для создания планов на будущее. И все благодаря Хиери.       В школе они держались рядом. Точнее, Шин старался быть ближе к Соу, потому что химера опасалась его, и все из-за одного маленького, почти незначительного случая, который, однако, неплохо всколыхнул полуживую атмосферу.       Это произошло во второй понедельник сентября, на одной из последних перемен. Все люди в классе порядочно устали и надоели друг другу. В такой атмосфере крайнего раздражения и неприязни «рука» химеры, Ватанабэ Горо, высокий, но худощавый, дерганый «прямоугольник», пристал к Хиери с расспросами о том, какие отношения их связывают с Шином. Допрос перерастал в попытку его унизить, пока оставшиеся части химеры выжидающе наблюдали из других концов класса.       – Тебе родители не говорили, что лезть с личными вопросами к людям – это крайне неприлично? Я все-таки тебе уже намекал, и не раз, что мне неприятна твоя компания, – с легкой улыбкой произнес Соу, а потом, резко посерьезнев, но, не перестав улыбаться, наклонился поближе к Горо. – Если сейчас же не заткнешься, циркуль, что я держу в руке, окажется в твоей глазнице.       Горо отпрянул, у Шина по коже пробежался холодок.       Это была очень простая угроза, наверняка сказанная просто так, без желания ее исполнять. Но как он ее сказал. Твердым, уверенным тоном, со стопроцентным знанием, куда повести руку, если что. Что-то в его лице кардинально изменилось в момент, когда он произносил эту угрозу. Так просто угадать было сложно, но вот подсказка: это был взгляд. Из нейтрального он в одну секунду превратился в леденящий, ядовитый взор змея.       Шин тоже иногда угрожал своим обидчикам, но его угрозы никогда не воспринимали всерьез: и он, и все вокруг знали, что у него рука не поднимется. А у Соу одна-единственная фраза прозвучала настолько убедительно, что становилось жутко. Она будто бы закралась на подкорку и въелась в мозг, отзеркаливаясь тихим эхом: «циркуль окажется в глазнице, глазнице, глазнице…»       Все разом поняли: Хиери лучше не трогать.       А Шин оставался рядом с ним, потому что так было безопаснее. Конечно, вероятность очередной стычки была ненулевой, но рядом с Соу он впервые за долгое время почувствовал стабильность своего положения. Ощущение спокойствия иногда даже переполняло Шина, и тогда ему казалось, что он становится похожим на домашнего кота, который в жаркий полдень безмятежно дремлет, где захочет, ведь знает, что его не тронут. Как и ко всему хорошему, Тсукими быстро привык к новому положению дел, и в какой-то момент между приятным одноклассником и чувством безопасности появился знак «равно», и Шин стал серьезно опасаться ситуаций, когда Хиери пропадал из поля зрения. Конечно, Ямада все еще не вызывал ни малейшего страха, как думал Шин, но в очередной раз быть униженным на весь класс… Даже думать об этом не хотелось.       Такими щекотливыми ситуациями были уроки физкультуры. Как только звучал звонок, объявлявший о начале перемены перед физкультурой, Соу бесследно исчезал, и отыскать его не представлялось возможным.       – Просто не люблю физкультуру, – объяснил он после вопроса Тсукими. – А что, беспокоишься за мою успеваемость?       – Представить не можешь, насколько, – саркастично ответил тот, и на этом обсуждение закрылось, но противоречивое чувство перед каждым уроком физкультуры от этого не испарилось. Хоть Шин и не признавал его существования, оно всегда возвращалось, иногда даже сильнее, чем было до этого, и, продержавшись целый урок, растворялось только тогда, когда на горизонте появлялся Соу. Тогда Тсукими обдавало волной облегчения, будто свежим морским ветром в знойный день.       Забавно, что Шин и представить себе не мог, насколько тяжела была жизнь в одиночку, пока Хиери не появился и не сломал заведенный шаблон напополам. И Тсукими был бесконечно благодарен ему за этот переворот, как и за многое другое. Теперь отражение Шина стало казаться не таким бледным и расплывчатым, кожа из теста превратилась в обычный человеческий покров, а у кораблика появился маяк, стоявший посреди черного моря и прорезавший эту удручающую пропасть своим ярким светом.