ПОЕЗД

      Болезненно-желтый фонарный свет лезет под веки вместе с беспощадною трескотней будильника, что визгливо и громко бьет по ушам. Свет яркий; режет глаза, достает призрачными пальцами в самые дальние уголки комнаты; играет в чехарду с тенями, раздувая их до размеров чудовищ, устроивших себе логова в уцелевших обломках ночной тьмы.       Нужно вставать.       Голова тяжелая, опухшая после многих часов изматывающей зубрежки, поднять ее ― подвиг.       Подвиг этот нужно совершить обязательно.       Голова болит, вся, нестерпимо, будто на нее водрузили мученический венец, такой же, как на бабушкиных иконах, только Юлькин ― с гвоздями вовнутрь, а не шипастая лоза терновника.       Нужно вставать, не то она опоздает.       На помятой щеке ― глубокий некрасивый отпечаток от кипы учебников и конспектов, на которых Юлька засыпает почти под самое утро; засыпает сидя, за столом, кое-как устроив на них голову. В мыслях перемешаны векселя и облигации, золотовалютные резервы, перспективы рубля и политический курс МВФ. В ней спорят брокеры и маклеры на мировых биржах от Японии до Америки, а «быки» в своем зверином рогатом обличье неизменно берут верх над «медведями».       На зачете по международным финансовым отношениям всему потоку с первого же семинара обещают ад, и сегодня в этот ад первой спускается Юлька вместе со своей группой ― ну, конечно, с теми, кто не струсит и все-таки явится.       Сборы ― утренний ритуал ― проходят быстро, как и всегда, без всякой примечательности или происшествий, которые могли бы натолкнуть Юльку, верящую в безотказные бабушкины приметы (и как только она их придумывала!..), на мысль о том, что выходить сегодня все же не следует. Утро ― это наскоро вымыться, высушить феном лезущие клоками от переживаний и упорной учебы волосы, выпить безвкусный холодный чай ― не чай, так, названье одно для подслащенной крепкой заварки. Быстро собрать сумку, упихать все бумаги так, чтобы ни одна страница не потерялась: в дороге придется повторять билеты снова и снова, хотя, наверное, лучше было бы поспать. От «Преображенки» до «Университета» ехать не менее получаса, хватит и на краткий сон-забытье, и на конспекты.       Напоследок, пригладив непослушные рыжевато-русые волосы, Юлька смотрит в большое зеркало на двери. Отражение имеет то же помятое лицо, те же сизые круги под глазами и красноватые из-за лопнувших сосудов белки, чуть блестящие, как в предболезни.       «В гроб кладут краше», ― ловит она шальную странную мысль и втайне надеется, что суровый Виктор Викторович благосклонно оценит ее говорящий сам за себя вид… как и ее ответы, и содержимое ее зачетной книжицы. Все же, что бы ни говорили, на третьем курсе «пятерочная» зачетка невольно начинает работать на тебя и порою смягчает взгляд даже самых жестоких преподавателей.       А перед сном нужно было все-таки высунуться в окно да попросить халяву.       Забыла, растяпа.       Юлька туго завязывает шнурки на старых, школьных еще полусапожках, громко шурша по газетам, которые прячут своим бумажным тоненьким телом придверный коврик от чужих глаз ― дедова привычка, попробуй переубеди или все повыброси… На газетах ― поплывший от талого снега текст и фото ― улыбающийся в камеру мэр в окружении врачей новенького онкоцентра; халаты у них ― асфальтово-серые и местами чуть желтоватые из-за наношенной грязи и реагентов.       Крайняя слева ― мама.       Единственный лифт отчего-то ползет на ее этаж со скоростью сдохшей улитки, а на часах стрелки замирают на отметке «поздно», и приходится ломиться в лестничные двери, будить спящий дом железным грохотом, скатываться по крутым ступенькам с третьего на чертов первый этаж в застывшем, въевшемся в стены вечном смраде мочи, дешевых сигарет и скисшего пива. Фонарный свет преследует ее в грязных окнах желтым стремительным зверем.       Вот наконец и дверь, железная, тяжелая, древняя, будто ведет она не в замызганный подъезд, а в гномью сокровищницу из фильма; рядом ― запавшая кнопка, откликающаяся не с первого раза, прожженная окурками уже до черноты. Перед дверью ― сбитый множеством ног полосатый тканевый коврик с серыми от грязи кисточками, за дверью ― один маленький шаг по расколотой плитке песочного цвета и еще дверь, уже деревянная, с облупившейся небесно-голубой краской; за нею ― улица. Улица ― и свежее предновогоднее дыханье декабря.       На улице ― мороз и свистящий разбойником ветер, щедрыми пригоршнями швыряющий в Юльку снег. Снег с грязно-алого московского утреннего неба валит хлопьями, мокрыми и немного колкими, когда они залетают в глаза; снег слепит, замедляет торопливый шаг: за ночь, оказывается, намело немало… До метро от ее двора ― добрая треть часа, если идти быстро-быстро, а сколько сейчас выйдет…       Опаздывать нельзя. Вот никак нельзя!..       Выбравшись наконец на широкий тротуар вдоль Большой Черкизовской, Юлька обгоняет редких прохожих, вышагивающих сонными пингвинами через сугробы. По проезжей части навстречу ей ползет неповоротливая махина одинокого снегоуборщика, что в свете фонарей кажется еще более ядовито-рыжей, чем днем; махина озорно подмигивает золотыми фарами, и Юлька улыбается, по-детски запрокидывая голову и подставляя лицо снегопаду. Хорошая примета. Зачет, наверно, пройдет хорошо.       На «Преображенке» заменили уже все турникеты на новые с прозрачными пластиковыми дверцами. У старых были страшные чёрные зубья, вылетавшие из пазов и мертвой хваткою вцеплявшиеся в ногу «зайца». Юлька проскочить «зайцем» ни разу не пробовала, но печальный случай близкого знакомства с этими зубьями был и оставил на память, кроме долго-долго сходящего синяка, еще и липкий, мало поддающийся описанию страх.       Дверцы с коротким скрежетом схлопываются позади, а впереди к широкой платформе спускается невысокая лестница, освещенная слабо-слабо; у лестницы ступени из черного камня в серых прожилках, и нужно хорошенько вглядываться себе под ноги, чтобы не покатиться вниз.       Вглядываться ― тяжело. Ресницы ― смерзшиеся, на веках тает предпраздничный декабрьский снег.       На праздник вернется мама.       Поезда еще нет: утром ходят они хорошо, но из-за снегопада наверняка увеличился интервал, ведь открытых перегонов на «красной» ― целых два, на пути оранжевую тушу снегоуборщика не пустишь. Далеко-далеко, на табло у первого вагона в центр тоскливо мигает цифра «четыре». Задерживается. Сильно задерживается.       «Опоздаешь», ― молчаливо подтверждают ручные часы. Секундная стрелка, продолжающая неумолимый бег, похожа на маленький меч, занесенный над Юлькиной несчастной головою.       Юлька в тревоге закусывает губу и лезет в подмокшую сумку за конспектами, замечая, как под потолком мечется с тревожным курлыканьем залетевший сизарь.       Может быть, она и успеет. Успеет, потому что не нужно больше ждать троллейбус, а потом бежать сломя голову ко второму Гуму; она успеет, потому что Эконом переехал в другое здание, специально выстроенное под них, еще пахнущее потолочной краской и шпатлевкой; близкое к метро, но совершенно бездушное, современно-безликое, как… как какой-нибудь новенький корпус Вышки, черт возьми.       Бумаги трусливыми листьями шелестят в ее пальцах: в тоннеле сквозняк, значит, поезд вот-вот прибудет, он уже несется сюда с «Черкизовской» изо всех сил своих стареньких колесных пар.       Юлька успевает быстро просмотреть два листа, когда третий… вырывается из ее рук, подхваченный сильным порывом. Юлька ахает и случайно роняет все остальные; те разлетаются по платформе белокрылой стаей; она силится поймать тот, оброненный, но он с упрямством летит на пути, и она тянется, тянется…       Пока не оказывается внизу с болью в подвернутой ноге.       ― Девушка!.. ― кричат с платформы в ужасе.       ― Ложись на пути! Головой по ходу! Быстро! ― командным голосом велит мужчина совсем близко над нею.       В висках гудит так, будто Юльку засунули в огромный колокол и принялись по нему колотить со всех сторон. Юлька не понимает, что от нее хотят.       Подхваченные холодным ветром, исписанные листы обрушиваются на нее, как тот снегопад.       Впереди слышится оглушительный рев гудка, за ним ― страшный скрежет, и Юльку слепит свет огромных золотых глаз.