ПОЕЗД

      Когда Юлька распахивает глаза ― резко, по какому-то странному внутреннему щелчку, смутно знакомому с далекого детства и коварно-глубокой речки близ дедушкиной дачи, ― обнаруживает себя все на той же злополучной платформе.       Сумрачной, странной, словно окутанной потусторонним черным маревом, ― оно разлито в густом недвижном воздухе и стелется-ластится послушным зверем по ногам. Особенно густое и заметное ― у знакомой до каждой трещинки лестницы. Будто преграждает вход.       Или выход.       Платформа пуста.       Страх накрывает ледяной волною, окатывая с ног до головы, сковывает ее всю, обращает в прижатую до упора незримым пальцем пружину, и Юлька усильем воли стискивает кулаки и зубы, чтобы не закричать. Крик все равно застынет-запутается, завязнет в мороке, потеряется меж серыми колоннами и обезображенными стенами с наполовину сбитой светло-серой плиткой. Все это похоже на дурацкий дешевый ужастик, который, хоть и выключенный на середине, невольно прокручивается во сне; или вполне могло бы оказаться чьим-нибудь дурацким розыгрышем, только…       Только Юлька помнит, что тянется за улетевшим конспектом (третий билет, ключевая ставка ЦБ), помнит, что падает на пути, подворачивая при этом ногу, помнит…       Желтые глаза поезда.       Поезда, который ее сбил.       Почему, почему она приходит в сознание не в больнице, не в белых стенах, пропахших хлоркой и старушечьей смертью, не с длинными иглами капельниц в руках и не с трубкою в горле?..       Откуда платформа?       Откуда черный туман?       И зачет?.. Зачет!..       Не доехала!.. Не сдала!..       Зачет волнует ее сильнее всего остального, сильнее даже этого странного места, лишь отдаленно похожего на привычную станцию подземки. Латунные буквы из-за марева никак не разглядеть, но Юлька уверена, что вокруг ― все та же «Преображенка».       Преобразившаяся «Преображенка».       От этой мысли становится почти смешно.       Говорят, смеху под силу прогнать страх.       Юлька вертит головой по сторонам в поисках хоть крошечного намека на присутствие других пассажиров или дежурного, но натыкается только на клятую непонятную дымку.       На наручных часах, старой дедушкиной «Победе» ― застывшее, недвижное, мертвое время. Семь двадцать шесть, сорок девять секунд. Ни секундой больше, ни секундой меньше.       Сломались?..       Еще ей подозрительно легко: так, будто сумка, перекинутая через плечо, становится легче пера того самого голубя, метавшегося под потолком за несколько мгновений до…       А нет сумки.       В сумке пятерочная зачетка, студак с тремя расплывшимися из-за сентябрьского ливня печатями деканата, телефон, вчерашние бутерброды и счастливый мешочек набранных с адлерского пляжа мелких голышиков.       «Украли», ― думает Юлька с досадой, чувствуя, что вот-вот разревется, как маленькая, но в глазах отчего-то не щиплет привычно; не пролитая пока слеза не щекочет кромку нижнего века. Юлька подносит ладони к лицу ― и с задушенным воплем тут же опускает, принимаясь метаться по платформе.       Сквозь ее руки виден гранитный пол.       «Нет-нет-нет-нет-нет-нет!» ― ей хочется закричать во все горло, вот только голос ей изменяет, да и есть ли он у нее теперь, голос?..       Сумку не украли. Ее забрали вместе с искореженным, изломанным телом и, быть может, отдадут потом родным.       До зачета она так и не доехала. Не доехала, потому что…       Умерла.       Умерла.       Странная мысль, очень четкая и расплывчатая одновременно, уродливая и чудовищная, как пятна в тесте Роршаха.       Как вообще можно поверить в такое?!       Юлька садится на платформу, скрестив ноги по-турецки. «Это, значит, мой маленький личный ад?..» ― шепчет она едва слышно, обращаясь к угольному мареву, и сама же себе отвечает: это точно ад. Во всяком случае, место это очень похоже на то, какое описывала бабушка после рьяно посещаемых воскресных проповедей, искренне убеждая ее, Юльку, что она непременно будет в нем гореть. Потому как непутевая, да и куда ей в сонм ангелов Божиих.       Может быть, увидев ее сейчас, бабушка радостно ткнула бы ей в грудь морщинистым скрюченным пальцем и торжественно проскрипела бы, что она так и знала. Все время знала и пыталась наставить на путь истинный.       Юлька думает, что ад она все-таки не заслужила.       Из тоннеля, что ближе к ней ― того самого, который ведет с «Черкизовской», ― тянет пронзительно-ледяным ветром, странно-колючим, как будто бы он кубарем зачем-то скатился прямиком с Эвереста в лабиринт московской подземки. Юлька слышит гудок; такой же оглушительно-резкий, как и за миг до… до смерти ― уже не страшно назвать случившееся честно и прямо, ― и к платформе подходит поезд. Даже не так. ПОЕЗД.       ПОЕЗД похож на старинный, годов сороковых, пятидесятых, такие и не ходят уже давно. Он выкрашен верхней половиной в бледно-бежевый, а нижней ― в бурый, в цвет шерсти дефицитных советских плюшевых медведей. ПОЕЗД вздыхает всеми вагонами разом, огромным двуцветно-железным телом, и гасит на мгновение фары, тепло-желтые, как маленькие далекие солнца, лишенные той белой бездушности, какая есть у ламп на нынешних составах.       В вагонах горит такой же тепло-желтый свет, ходят люди ― или тени?.. Юльке кажется, что она слышит смех и треньканье расстроенной гитары.       Но ведь так не бывает?..       ПОЕЗД со всем дружелюбием, на какое только способна эта древняя машина, распахивает первую дверь первого вагона.       В двери ― черное пятно человеческой фигуры. Человеческой, не чудовища, не ходячего мертвеца из фильма.       ― Эй, милая! Сюда! ― зовет Юльку мужской голос, чуть хриплый, но не пропитой; он успокаивает ее странным образом, словно внушая, что она в безопасности. Что она больше не одна.       Что больно больше не будет.       Юлька, комкая в ладонях рукава бесполезной куртки, делает робкий шаг навстречу. И еще один. И еще.       Каждый новый дается легче предыдущего, каждый новый смелее и шире.       ― Давай-ка в вагон, девонька, ― просит ее странный мужчина, похожий на бездомного и профессора одновременно, и Юлька, как завороженная, как под дудку заклинателя змей или Гамельнского крысолова, переступает порожек вагона пришедшего за нею ПОЕЗДА.