ПОЕЗД

      Без ДядьМиши ПОЕЗД идет по-прежнему, будто ничего и не произошло, только Юльке теперь одиноко и тоскливо. Всякий раз приходится одергивать себя, спасаться бегством от дурных мыслей, ведь Провожатой уныние ― не друг и не советчик. Ей не с кем поговорить, хотя во всех вагонах наберется за несколько сотен человек: поделиться подсмотренной болью, что неизменно выворачивает наизнанку душу и заставляет чесаться сухие глаза ― не с кем.       Это ― особенность и бремя Провожатых. Простым пассажирам не понять.       Юлькины глаза до сих пор помнят, как плакать.       В метро теперь часто спускается Акмарал ― ночью, когда ПОЕЗД может позволить себе не слишком стремительный ход или остановку. Визиты ее ― совсем не по доброте душевной: Юлька для нее… батарейка для подзарядки сил и заклятий. Заручившись помощью сильного духа, древняя может ходить по мирам безо всяких препятствий.       Юлька ― ее щит, ее эгида.       Акмарал для Юльки ― мостик через бездонную незримую пропасть, ведущую в мир живых.       Обычно они встречаются на платформе «Филей», устраивают свой совет, почти как генералы Отечественной войны двенадцатого года ― только Москву вот они никому не собираются отдавать. Перед тем, как взяться творить таинства, Акмарал чертит большой круг особым мелом, дополняет вязью священных знаков строго по сторонам света. Круг охраняет ее не от Юльки, но их обеих ― от Неприкаянных, которые, чуя силу шаманки, стекаются к станции злобным неупокоенным ручьем.       Они тоже хотят в свет. Тоже хотят в покой.       Акмарал раскидывает кости и перья, древние руны, о значеньях которых Юлька может только догадываться, читает в них прошлое и будущее, гадает по птичьим внутренностям и поблекшим истрепанным картам.       Акмарал может видеть судьбу ПОЕЗДА.       ― Сотвори новые вагоны, ― говорит она Юльке, когда однажды, на исходе первого месяца весны, долго-долго всматривается в причудливый рисунок костей, и с каждым мигом на лице ее все сильнее проступают мрачные тени. ― Вскоре работы прибавится.       Юлька понимает: грядет что-то ужасное; катастрофа с множеством жертв, и она просит Акмарал рассказать все, чтобы быть готовой. Шаманка сперва упирается, но после долгих уговоров все же сдается, осторожно рассказывая о грядущем в обычной своей витиеватой манере:       ― Две черные тени придут во тьму, две черные тени принесут Смерть, считая себя посланницами Бога. Но того Бога нет ни в одном сонме, ни на одном небе, ибо он ― лишь в их мыслях и в их извращенной вере. Он требует жертв ― и они послужат во славу Его своими жизнями и жизнями многих, что суть есть неверные. Ты увидишь эти тени сквозь толщу земли ― для тебя они станут сиять тысячей солнц, станут источать зловоние старого твоего незабытого страха.       ― И… остановить их… нельзя? ― спрашивает Юлька безо всякой надежды на добрый ответ.       ― Это было предрешено. Не мной и не братом, но Теми-Кто-Выше, ― строго говорит Акмарал, вскидывая голову. Железные бусины, качающиеся на длинных нитках, туго вплетенных в волос цвета ночной степи, гулко звенят погребальными колоколами. ― Ни у меня, ни у Шакарима, ни у тебя нет власти менять их судьбу, как и нет власти менять судьбу тех, кто погибнет из-за них. Я говорю тебе о том лишь потому, что ты должна быть готова, Провожатая. Должна быть готова встретить новые души и должна помнить о священных правилах. Я сказала достаточно, ― Акмарал сжигает почерневшие после гадания косточки и обращает их в летучий прах.       Напоследок, как обычно не прощаясь, Древняя просит не думать о предсказанном дне, не ждать с содроганием, но с храбростью встретить все испытания, которые выпадут в него Юльке.       Юлька обещает и уходит обратно в ПОЕЗД.       Незабытый страх, вернувший тело себе со словами Акмарал, обнимает за плечи, запуская в них глубоко-глубоко свои когти.       

***

      Незабытый страх растет из старых новостей, которые Юлька помнит, будто их показывали по телевизору только вчера; сжимает сердце с какой-то иррациональной болью пополам с ненавистью, когда Юлька при жизни видит покрытых женщин и бородатых мужчин с гортанными голосами.       Слишком долго внушают: бойтесь.       Слишком долго внушают: священная война все еще идет.       Юлька чувствует появление смертниц в ее вотчине остро и больно, но ничего не может с этим поделать.       Может она лишь одно ― направить ПОЕЗД туда, где все случится.       ПОЕЗД ревет и стучит колесами в такт неживому Юлькиному сердцу.       …Первая станция переполнена, на ней страшная-престрашная давка; души ломятся в двери, радуясь, что подошёл наконец нужный поезд, и они непременно доберутся до работы, на которую ― сами того не зная ― безнадёжно все уже опоздали. Эти несчастные даже не догадываются, что больше… не будет никакой работы.       Мертвые не сразу осознают, что они мертвые ― Юльке ли не знать.       На другой ветке, на другой станции ПОЕЗД уже тоже ждут, и он несется туда, сметая пространство и время, сметая тени Неприкаянных и копошащихся у рельсов тоннельных крыс.       Души ломятся в вагоны, подготовленные для них и чужие; Юлька, лавируя между призрачные телами, мечется по всему составу, пытаясь навести хоть какое-либо подобие порядка.       Юлька в беспокойстве носится степной ланью ― и вдруг замечает в толпе знакомые глаза.       Все тот же усталый профиль. Все те же руки, самые мягкие и добрые на свете.       «Еще, еще, пожалуйста, еще! Еще хочу про Дюка Флита и лисят!»       Мама придумывает на ходу новую историю про межзвездного летчика и рыжих непосед, и маленькая Юлька хохочет в голос. И мама хохочет тоже, взмахивает руками, изображая космический корабль, хотя очень-очень устала после смены.       «Чего шумите? ― злым ураганом в Юлькину комнату влетает бабушка. Так торопилась на них орать, что даже ночнушка до пупа задралась. ― Деду на работу рано! А вы тут смеетесь! Бессовестные!»       Мама тут же замолкает с виноватым лицом, быстро подтыкает Юлькино одеяло, желает спокойной ночи и гасит свет.       ― Мама! ― она бросается вперед, расталкивая галдящих пассажиров, летит как таран на крепостные ворота…       И, пока двери еще открыты, а ПОЕЗД не тронулся, выталкивает маму наружу, в жизнь, собирая все силы, всю власть, что есть у нее над этим проклятым подземным «Голландцем».       Мама должна жить. «Должна-должна-должна-должна!» ― заклинает Юлька, и в этот миг становится уже все равно, что будет с ней самой.       Она нарушила Правило.       И пусть!..       ПОЕЗД этого не простит, да и пошел он к дьяволу, этот ПОЕЗД!..       «ПОЕЗД без провожатого бездушен, ― учит ДядьМиша ― Он на нас только и держится. Без Провожатого ― одичает, людям показываться начнет, с живыми поездами сталкиваться… А пассажиры наши?.. Их на кого?.. Они ж во всех мирах лишние, сгинут!..»       Юльке уже наплевать.       Даже лучшие пассажиры не стоят мамы.       ПОЕЗД, забрав всех погибших, захлопывает двери, навсегда отрезая Юльку от себя. Дает пронзительный ― прощальный ― гудок и исчезает в тоннеле; только движется теперь как-то странно, раскачиваясь сильней обычного, кренясь в обе стороны, будто вот-вот перевернется и ляжет на бок. Движется нелепо, как игрушечный поезд на старой-старой детской железной дороге, которую от Юльки, едва вручив, сразу же убирают подальше на шкаф. Сломает еще.       Юлька остается на платформе одна, а вот что это за платформа… Совсем не узнать.       Прежде станции скрывала черная дымка, но Юлька со временем научилась смотреть сквозь нее и видеть скрытое; сейчас же эта дымка обращается в плотный туман, в облако пепла, в удушающую гарь с костров на курганах… Потолочные светильники гаснут под ее напором, оставляя Юльку в абсолютной, кромешной темноте.       В кромешной темноте, где с каждым мигом все сильнее, сильнее и громче становится жуткий перестук костей и вой Неприкаянных.       

***

      ― Погоди!.. Дышит, кажется… Да, точно дышит! Медика сюда! Срочно! Выжившая!..