ПОЕЗД

      Юлька с трепетом ожидает того дня, когда ей придется встречать новых обитателей ПОЕЗДА вместе с ДядьМишей. Больше всего она боится, что свежей душой окажется самоубийца, и на ее глазах разверзнется черная кошмарная бездна особого вагона…       Но все тихо. ПОЕЗД останавливается лишь изредка, ночью, где-нибудь посередине на открытой Филевской ветке, и тогда, если коленями встать на пружинящее сиденье да извернуться как-нибудь эдак, задрав голову, можно увидеть бесконечность московского неба, затянутого вечной некрасивою дымкой светового шума.       Юлька почти свободно уже ходит по вагонам ― одна, без старшего Провожатого, учится понимать пассажиров с полувзгляда, слушает байки и песни, держит их прозрачные руки в молчаливой поддержке.       Ведь смерть ― это не пустота.       Смерть ― это не одиночество.       Ей некогда теперь обращать внимание на чудеса ПОЕЗДА, на лоскуты взрезанных пространства и времени, что заполняют черноту тоннелей разноцветными кусочками калейдоскопа ― есть множество других, куда более важных дел.       Василь из метростроевцев, волоокий красавец со Львова, хочет, к примеру, знать, что там сейчас с его семьей. Юлька берет широченную натруженную ладонь, не холодную и не теплую, осязаемую и призрачную одновременно, разматывает клубок его жизни: от злосчастного обвала в тоннеле ― назад, цепляет нити семьи, следит, куда уходит каждая, как меняются лица и мир вокруг них. На такие просьбы уходит много сил, и потом у Юльки ― почти как у живой ― разламывается голова.       У Василя ― красавица-правнучка, гордость родителей, отличница и спортсменка. У девчонки его, Василя, глаза-васильки, и даже зовут ее в честь него ― Василисой.       Василь просит Юльку сделать так, чтобы она никогда не оказалась в ПОЕЗДЕ.       Юлька помнит слова Акмарал о судьбе, но все равно обещает.       …И таких людей много, очень много; тех, кто хочет знать о родных и друзьях; как переменились за годы знакомые города и села, и стои́т ли еще в родной деревеньке старая водокачка на крутом пригорке над притоком Оби́.       С Юлькой даже Инженер скупо перекидывается парой слов, а уж большего угрюмца по всем вагонам не сыщешь.       ДядьМиша довольно кивает, выслушивая благодарности от жителей ПОЕЗДА, и загадочно улыбается Юльке.       Ей кажется ― неспроста.       

***

      Юлька чувствует нового пассажира еще до того, как ПОЕЗД с ревом и лязгом перескакивает с «зеленой» ветки на «салатовую». Просто ощущает то же, что и сама, очнувшись на совершенно пустой потусторонней «Преображенке».       Растерянность. Страх.       Парализующее все тело сожаление об упущенной жизни.       Дав гудок, ПОЕЗД тормозит на «Марьиной роще», мигает фарами, приветствуя новую душу.       «Марьина роща» ― не самая приятная станция, случается на ней… всякое, но здешние Неприкаянные хотя бы не такие озлобленные и чудовищные, как на «Соколе». Чтобы разогнать их навязчивый рой, достаточно простого света фар, не нужно пропускать через себя СВЕТ.       Юлька смотрит на нового человека из-за толстых, желтоватых по бокам стёкол ПОЕЗДА. Это мужчина средних лет, в сером пальто и дорогом на вид темно-синем костюме, гладко выбритый и даже, наверное, красивый ― но лицо его сейчас обезображено страхом пополам с негодованием.       Заметив Юльку с ДядьМишей, он бросается к их двери, начинает колотить в нее кулаком и зажатым в руке деловым портфелем:       ― Немедленно откройте дверь! У меня совещание! Сделка века! Многомиллионный контракт! Я буду жаловаться руководству метрополитена!       ― Ты посмотри, какой, ― хмыкает ДядьМиша и совсем не торопится давать команду Машинисту. ― Весь из себя такой важный… Жаловаться он будет!.. Ну, хоть не Самоволец, и то хлеб. Скажи-ка, Юленька, куда нам его?..       Юлька внимательнее приглядывается к омерзительно вопящему бизнесмену, смотрит сквозь фигуру его, нащупывая в хитросплетении жизненных линий точку смерти, которая для нее ― что свободный конец клубка. Отыскав, принимается разматывать назад, проживать боль его гибели.       Провожатые сталкиваются со Смертью так часто, будто они ― старые знакомые, что не уходят друг у друга из гостей. Встречая новые души, приходится всякий раз прочувствовать последние мгновения жизни будущих пассажиров ПОЕЗДА, прочувствовать во всех подробностях ощущения отказывающего тела; с единственною лишь целью ― верно определить вагон.       Юлька, сделав глубокий вдох, закрывает глаза.       Смерть мужчины внезапна: сердечный приступ из-за бесконечной работы без отдыха, загнанный мотор отказывается дальше качать кровь. Несчастный падает лицом вниз, едва сойдя с эскалатора, тормозит все движение, и людям, которые стояли за ним, приходится перешагивать бездыханное тело в течение нескольких минут, пока его не оттаскивают в сторону и не прикрывают кое-как жилеткой смотрителя эскалатора.       Если он продолжит так вопить и жаловаться, в вагоне Случайных его возненавидят.       ― В пятый, ― выдыхает Юлька, возвращаясь разумом в уютное обиталище Провожатых. После пережитой недолгой агонии голова идет кругом, совсем как после бешеной неуправляемой карусели. Быть Провожатым ― искусство непростое, требует жертвенной самоотдачи, большого сердца и трезвого ума.       ДядьМиша быстренько жмет кнопку связи, говорит Машинисту про нужный вагон. ПОЕЗД немного дрожит, когда открываются нужные двери; новая душа замечает их ― и влетает мигом.       ПОЕЗД трогается.       ― Ну что, знакомиться-разъясняться одна пойдешь? Или меня все ж с собой прихватишь для поддержки?       Юлька представляет себе красную от натуги, разоравшуюся рупором морду этого важного денежного мешка ― и просит ДядьМишу пойти с ней.       Трехгранный ключ привычно и легко отпирает межвагонные двери.       Новый пассажир возмущенно пересказывает свою историю жильцам вагона Случайных:       ― У меня совещание. Срочное! Контракт! А тут ― задержка! По громкой связи никто про увеличенный интервал оперативно не проинформировал! Если у меня все сорвется ― я засужу гендиректора метрополитена! У меня связи! Мои адвокаты знаете кого защищали? Самого депутата Д.! Дежурного по станции ― уволить к чертовой матери! И машиниста заодно! Обязательно машиниста уволить!       Юлька изо всех сил сдерживается, чтобы не хихикнуть в кулак. Такие начальники обычно ― пустозвоны, которые и могут только, что орать, брызгать слюной, жаловаться во все инстанции да грозить увольнением. Хотела бы она посмотреть, как их Диму-Машиниста, сросшегося воедино с ПОЕЗДОМ, уволят по слову этого крикливого пассажира!.. Дима на покой уйдет только в одном случае: если другой машинист в рабочем кресле погибнет…       Случайные слушают нового товарища с хитрыми улыбками; кто-то, стараясь сохранить серьезное выражение лица, поддакивает и кивает в притворном возмущении. Словом, публика выражает живейший интерес, ведь новое лицо ― какая-никакая редкость. А тут еще и такой кадр!..       ― Вы чего шумите, господин хороший? ― спрашивает вежливо ДядьМиша, заложив руки за спину и выпрямившись. Новый пассажир выше него на две головы, но Провожатый своею властью над ПОЕЗДОМ и всеми, кто в нем, выше его на три. Начальник, сморщившись, окидывает его самым брезгливым и презрительным взглядом, какой только может выдавить из себя.       ― Вот! Посмотрите. Посмотрите!.. С честными деловыми людьми ездят бомжи. Вас вообще нельзя в приличные места пускать! Или отдельный вагон надо делать!       Юлька оставляет себе зарубку на память, что для таких буйных и правда нужно сотворить в составе ПОЕЗДА отдельный карантинный вагон. А то попадется кто покрупнее, слушать не захочет, кинется… Словами-то не сильно успокоишь…       Пассажиры не выдерживают и наконец смеются в голос.       ― Помочь, ДядьМиш? ― со своего места встает прораб Серега, шириной в три новеньких и кулаками точь-в-точь с его голову. Поглядывая насмешливо и скалясь половиной рта, разминает пальцы, демонстративно ими пощелкивая.       ― Не надо, Сереж, сами управимся. Прошу прощения, с кем имею честь?..       ― Эммануил Андреевич Шнайдер, глава правления крупнейшего строительного подрядчика России, название которого, к моему глубочайшему сожалению, ничего не скажет такому человеку как вы, ― сквозь зубы и сразу ― взволнованно, как только без остановок пролетают новые станции:       ― Почему поезд не останавливается?!       ― Потому что больше никто не умер, ― буднично пожимает плечами ДядьМиша. ― Подбирать некого.       ― Что значит «больше никто не умер»?! ― господин Шнайдер срывается на крик, но ему тут же приходится нелепо вцепиться в верхнюю перекладину поручня, потому что ПОЕЗД, словно нарочно, убыстряет бег и протяжным, торжествующе-мрачным гудком распугивает тоннельную тьму.       ― Вы умерли, Эммануил Андреевич. У вас остановилось сердце, когда вы спустились по эскалатору на «Марьиной роще», ― осторожно говорит Юлька, показываясь из-за спины ДядьМиши.       Он, конечно, ни единому слову не верит. Зато показушно вздыхает, закатывая глаза:       ― Де-евушка, ― тянет вымученно и противно, ― вы хоть понимаете, что вы несете?       Юлька ненавидит такое обращение: обезличенное, сказанное с глубоким превосходством говорящего, старающегося подчеркнуть ее незначительность. Обращение как к прислуге, которая при одном его имени-должности должна на колени упасть и молить прощения за собственную глупость.       В ПОЕЗДЕ есть разные люди. И ведут они себя по-разному, и очутились здесь тоже каждый по-своему… Но таких ― еще не было.       ДядьМиша смотрит на Юльку. Юлька смотрит на ДядьМишу и лихорадочно раздумывает, что делать.       Провожатый есть суть воли ПОЕЗДА.       Неуважение к труду Провожатого ― неуважение к силам, сотворившим ПОЕЗД.       Юлька решительно хватает изнеженную деловую ладонь и заглядывает Шнайдеру в глаза; тащит его за собой в тот самый конечный момент, подсмотренный в его жизни. Сердце господина начальника останавливается резко и сразу, потому он почти ничего и не чувствует, но Юлька заставляет этот миг зациклиться, стать заевшей намертво пленкой в магнитофоне, чтобы боль вцеплялась в него своими лапами-крючьями снова и снова, пока Юлька не решит, что хватит.       Его глаза становятся белыми-белыми, а тело потряхивает, будто сквозь него часто-часто проходит ток.       ― Ну, все, все, дочка. Довольно с него, ― ДядьМиша размыкает их руки и морщится слегка ― памятью смерти его тоже задело.       Эммануил Андреевич больше не походит на высокомерную богатую сволочь. Он растерян ― как и обычный простой человек, вдруг обнаруживший себя в ПОЕЗДЕ, что идет без отдыха день и ночь; он даже выпускает из рук свой важный портфель, и тот с глухим стуком падает на затоптанный пол.       С совершенно отсутствующим взглядом «большой человек сверху» садится в проход, марая дорогущий костюм, обхватывает голову ладонями и начинает раскачиваться вперед-назад, бормоча себе что-то под нос.       ― Перегнула ты, милая, ― журит Юльку ДядьМиша, но и только. Она знает, что у него тоже были такие, всячески отрицавшие свою смерть, пытавшиеся из ПОЕЗДА сбежать или повредить его…       ― Идите, ― говорят старожилы, осторожно поднимая на ноги нового своего соседа, ― мы тут уже сами управимся.       

***

      Юлька приходит в вагон Случайных через несколько дней ― проведать Эммануила Андреевича. Он сидит один, подальше ото всех, и кажется, будто дорогой костюм и недовольное лицо создают вокруг него пресловутую зону отчуждения, к которой никто не рискует приблизиться. Он встречает Юльку молчанием, на миг подымает на нее глаза и снова утыкается взглядом в окно, где мелькают тоннели-провода и совсем-совсем нет ничего интересного.       ― А может, оно и к лучшему, ― бормочет он, чувствуя, что надо все же что-то сказать, потому что Юлька не отстанет и не уйдет. ― Бессрочный отпуск, ― смеется нервно, разминая пальцы.       ― Знаете, девушка, ― продолжает, чуть поразмыслив, ― у меня «там» осталась жена. Ровесница вам. Капризная ― вот не описать как. Зато ― модель, которую в общество взять не стыдно, не то что… ― Юлька делает вид, будто не понимает сравнения. ― Думал: вот подпишем сейчас контракт, получим первую выплату ― и отвезу ее на Сейшелы. Она мне этими Сейшелами плешь проела. А мне плешь нельзя. Мне тридцать семь, какие плеши?!       Юлька слушает его монолог, а сама в мыслях возвращается к остановившемуся сердцу.       Сердце иногда замирает ― буквально замирает!.. ― не просто так.       ― Ну, хоть теперь не придется тратиться, ― добавляет Эммануил Андреевич довольно. ― Пусть-ка сама повертится, дура губастая, я на нее ничего в завещании не записал. Ни-че-го!..       Радость этого откровения сменяется в тот же миг досадой:       ― А, все равно найдет себе дурака богатого, дальше будет как сыр в масле кататься… А я… тут… Эх, надо ж было этому чуду немецкого автопрома сломаться так не вовремя!.. Девушка, ― добавляет тихо, по-заговорщически, ― а вот скажите, можно ее ― сюда? Чтобы тоже мучилась?       Юлька пожимает плечами:       ― Если и дальше станете думать, что мучаетесь здесь, так оно и будет. Тут у нас хорошие люди, не смотрите на них с презреньем, будто во всем выше их. Смерть всех уравнивает. Ваши деньги уже ничего не решают. Не в этом месте. Забудьте, что было «там». Вы ― часть ПОЕЗДА. Часть команды, часть корабля, ― припоминает она цитату из фильма. ― Учитесь жить здесь.       

***

      Новую душу ПОЕЗД подбирает весной: вдоль путей на открытых перегонах уже почти стаял весь снег, небо из мрачно-серого, тяжелого, пухлого, нависающего над Москвой большой пуховой периной, становится почти прозрачным, звонко-высоким, радостно приветствующим первое робкое солнце.       ― Весной и осенью Самовольцы попадаются чаще, ― наставляет Юльку ДядьМиша, и точно: в один из таких оттепельных дней ПОЕЗД на всем ходу точно натыкается на стену под оглушительный визг тормозов ― и тут же летит на другую ветку. Юлька едва-едва успевает схватиться за поручень.       Самовольцы ощущаются совсем иначе.       В них перед смертью плещется удивительная, больная какая-то решимость пополам с горькою нотою страха, у них непролитые слезы в глазах и искривленный в торжественной муке рот. Юлька улавливает странное возбуждение, сопровождающее роковой прыжок ― как если бы тот человек смаковал запретный плод, до которого наконец дотянулся, или впервые бы занялся любовью… Юлька уже матерая Провожатая, легко умеет считывать все эмоции, но от «коктейлей» в душах Самовольцев ее выворачивает наизнанку.       «Сокол». Скорбные колонны, притушенный свет, затянутая дымкой лестница посреди станции…       И тело. Или, вернее, душа, имеющая тот же облик.       Самовольцы всегда выглядят так, как погибли. Это остальным милосердная Смерть убирает раны, отутюживает одежду, осветляет лица…       Тех же, кто пошел против главного закона Жизни, она не щадит.       Изломанное, искореженное, окровавленное, подволакивающее почти отрезанную ногу, ОНО ползет в сторону ПОЕЗДА.       Юлька закрывает ладонью рот, чтобы не заорать.       Тут незачем разматывать жизнь, ведь все и так ясно, но Юлька смотрит. Она хочет знать ― почему.       Юлька смотрит.       Смотрит на белые больничные стены, на коридор со старенькими скрипящими кушетками. В ее руках шелестят бумаги, в бумагах ― бледно-синими, совершенно обыкновенными чернилами вынесен жестокий врачебный приговор.       Самовольцу, молодому парню чуть старше самой Юльки, Жизнь отмеряет последний год боли.       Год оказывается для него слишком долгим, а боль ― слишком сильной.       Юльке безмерно его жаль, но она не может ничего здесь поделать.       Она ― Провожатая. Она ― суть и воля ПОЕЗДА.       На ватных ногах Юлька добирается до кнопки связи, жмет ее дрожащим пальцем и просит глухим голосом:       ― Дима, последний.       Чернота запирает в себе до скончанья времен еще одну несчастную душу.       

***

      ― Урожайная у нас весна на Самовольцев выдалась, ― вздыхает ДядьМиша, почесывая затылок, когда на «Достоевской» подбирают еще одного; вернее, одну. Юлька борется сама с собою, со страхом взглянуть ― и с желаньем смотреть.       Ведь что-то двигает ими! Что-то заставляет спускаться под землю, дожидаться поезда, собираясь с духом в самый последний раз, ― и падать!       Умирать ― это больно. Это страшно, это против Жизни.       От хорошей жизни умирать не идут.       У подобранной ПОЕЗДОМ девушки горская семья: строгий отец, мать-бесцветная тень, братья мал-мала меньше и жених ― друг отца, с которым вот-вот по всем традициям совершат никях. А у девушки ― институт, самые лучшие подружки и русский парень, который обещает увезти ее на край света подальше от злой родни.       Нет больше парня. Парень не вышел из комы после знакомства с дядиными кулаками.       Отец, сверкая черными-черными глазами из-под кустистых бровей, кричит, что она покрыла позором себя и его, и всю их родню, и приказывает молиться до тех пор, пока он не вернется.       Она знает, на что идут мужчины семьи в таких случаях, и потому пробирается тихонько мимо матери к выходу из квартиры, а потом что есть сил бежит-бежит-бежит ― по подтаявшему снегу, по голому асфальту, через толпу и по пустырям, вперед-вперед-вперед, так, чтоб один лишь ветер в ушах, а в голове ― ни единой мысли.       Вернее, одна лишь.       Если самой ― не будет позора. Самой ― родные руки, гладившие в детстве перед сном, не сомкнутся на горле, не закроют глаза.       Ближе всего ― метро.       Под поезд ― быстро.       Быстро ― наверно ― не так больно.       Юлька долго отходит от подсмотренной чужой жизни; она сжимается на сиденье, обхватывая себя руками, и, если б могла сейчас плакать, то непременно заревела бы в голос.       Почему ПОЕЗД так несправедлив к ним? Почему она, видя всю их память до последнего отблеска фар приближающегося состава, тоже должна быть несправедливой?!       ― Только не оправдывайте все ПОЕЗДОМ, ― всхлипывая, просит она ДядьМишу, и тот понимающе молчит, просто и крепко ее обнимая.       

***

      ― Не смотри, Юленька, ― говорит ДядьМиша, когда подбирают еще одного Самовольца. ― Не смотри, иначе долго будешь помнить и мучиться. Этим уже не поможешь: они сами себе судьбу выбрали. Провожатый нужен другим и других этих ― много. Отдашь сейчас в черноту бездонную сердечный свет ― а дальше что?.. Ни себе, никому не останется. А так нельзя, милая. ПОЕЗДУ без Провожатого никак нельзя.       В словах его ― мудрость, до которой Юльке еще расти и расти, но ДядьМиша уверяет: Юлька уже такая же мудрая и даже лучше.       ПОЕЗД прибывает на «Сокол». Юльке кажется, что это заколдованная какая-то станция: все крутится вокруг нее ― смерть ДядьМиши, Неприкаянные, первый Юлькин Самоволец…       ПОЕЗД открывает двери только их вагона, как, впрочем, обычно; и дуновение из них слегка распугивает вечную темную дымку, стелящуюся по полу платформы точно трава, прибитая к земле отшумевшим дождем.       На станции ждут Шакарим и Акмарал.       ― ДядьМиш?.. ― Юлька нагоняет его за два шага и хватает за рукав куртки. ― Что такое?..       ― Пора, ― улыбается древняя, приветственно раскидывая руки, будто готовясь к некоему таинству.       ― Что пора? Куда пора? ― Юльке очень страшно; черный туман вьется кольцами-вихрями, меняет облик станции, меняет облик брата с сестрой ― на воистину Древних, что были до мира и будут после.       Незыблемым и неизменным остается лишь ПОЕЗД, что терпеливо ждет их преданным псом.       ДядьМиша оборачивается к ней ― и вдруг обнимает крепко-крепко:       ― Пора мне. На покой пора. Я тебя всему выучил, ПОЕЗД тебя принял… Будет у него теперь Провожатая ― да еще какая!.. Спасибо за все тебе, дочка. Давно себя таким молодым не чувствовал!..       Юлька не хочет его отпускать. Вот совсем. Как же она… одна?..       ― Пора, ― повторяет Акмарал, уже громче, настойчивей. ДядьМиша отстраняется от Юльки, вкладывает ладонь в руку Шакарима и идет к лестнице, к выходу… в мир, который отсюда, из тесного переплетения тоннелей и душ, никак не представить. Наверное, думает Юлька, в нем много света и тепла и нет никаких намеков на всепоглощающую темноту перегонов.       ― Я буду помнить! ― кричит она, и ДядьМиша, застыв на середине лестницы, оборачивается, подмигивает ей озорно ― и пропадает на той стороне.