Меня зовут...

      С тех пор прошла пара дней. Никто не знал, что так случится, но прошлой ночью авиация союзников добралась и до их города. Сидя в бункере, Сиглинд всё не могла понять, откуда у неё такое знакомое чувство страха при бомбардировке. Она боялась не только за себя и семью, но и за Ирвина. Что же творится сейчас с ним? Тем более он болен. Успел ли спрятаться? Нужно бы узнать, что с ним. Взгляд Герхарда тоже очень настораживал.       На улице ещё гудели сирены. Когда всё утихло, они выбрались из бомбоубежища. Утром следующего дня Сиси направилась в гости к Ирвину. Вокруг была разруха. Пробираясь через обломки и груды битого кирпича, она добралась до улицы, где жил её приятель.       Здесь дома гораздо отличались: с маленькими окнами, узкие улицы совсем без деревьев и люди одеты куда скромнее. Сиглинд нашла нужную квартиру. Двери открыла мать Ирвина. Она очень удивилась, когда увидела хорошо одетую девушку.       — Здравствуйте, я Сиглинд, пришла к Ирвину. Хочу узнать, как он. Я слышала, он болен. Мы познакомились в лагере.       Её пропустили и проводили до его комнаты. Ирвин лежал в комнате.       — Как ты себя чувствуешь?       — Мне немного лучше… — слабо ответил он.       — Вы не пострадали во время бомбардировки?       — Нам повезло… Скажи, Сиси, ты всё ещё веришь, что Германия сможет победить?       — Что ты хочешь сказать? — насторожилась она. — Ты не веришь, что нам удастся победить? Как ты можешь, Ирвин?       — А в этом есть смысл? Если для счастья моей нации, мы должны уничтожить ни в чём неповинных граждан других национальностей, то мне не нужно такое счастье, — ответил он, глядя в потолок, и нахмурил брови.       — Ты хочешь, чтобы пришёл Сталин и устроил свои большевистские чистки? Разве большевики не занимаются тем же самым? Я удивлена, что мы и дальше не стали сотрудничать, — с возмущением сказала Сиглинд.       — Ты до ужаса глупая! — резко отрезал Ирвин. — Чтобы избавиться от буржуя, достаточно просто забрать его деньги и фабрики и отдать их государству. А чтобы избавиться от еврея, его непременно нужно убить! Неужели не видишь разницы.       — Откуда мне знать, что тебе не наплели это красные пропагандисты? — не отступала Сиси.       — А ты сама додумалась до своих слов или тебе их кто-то подсказал? — продолжал напирать Ирвин. — Мой отец знал многое и поплатился за это. Они забрали его у меня. Они забрали и родного твоего отца. Вместо того, чтобы быть с тобой, он пошёл воевать и погиб.       — Он сражался за нашу страну!       — Он пошёл захватывать чужую землю.       — Замолчи! Ты его совсем не знаешь! — выкрикнула Сиглинд.       — А ты сама много о нём знаешь?       Эти слова стали последней каплей. Глотая слёзы, Сиси выбежала из комнаты.       — Иди к чёрту! Не надо было к тебе приходить!       Она выбежала из квартиры и понеслась по улице. Она бежала по тротуару, лавируя между обломками, пока не споткнулась и не упала. Сиглинд громко всхлипывала. Поднявшись, она уже медленно поплелась домой.       Почему этот разговор так взбесил её? Ведь, по правде говоря, она была согласна с Ирвином. Почему же тогда не согласилась? Может потому, что за время, что она прожила в Германии, вдалбливаемые идеи в её голову стали проникать глубоко в разум. И её родной отец. Тут Ирвин был совсем прав. Она не знала, кто он такой. Она же ничего не помнила о том, кем была до детского дома.       Ниточкой к правде было её настоящее имя. Дедушка… Где же он теперь? Новая жизнь в новой семье поглотила её.       Вернулась Сиглинд домой в полностью расстроенных чувствах. Остальные проблемы ей были теперь не интересны. Её волновало одно — кто на самом деле её родной отец. Когда она произносила это слово, перед глазами вставал образ приёмного отца герра Шмидта. Но когда Сиси пыталась вспомнить родного, перед ней всплывал только типичный германский плакат с солдатом. Нет, должен же это быть настоящий человек.       Сиглинд напрягла все извилины, стараясь работать внутренние шестерёнки, дабы достать заветные воспоминания из глубин памяти. «Папа… Папа… Папа…» — усердно думала она, пока не додумалась до того, что в её голове всплыл комиссар в гимнастёрке и в голубой фуражке. Сиси испугалась.       — Господи!.. — вздохнула она.       — Что такое, Сиглинд? — за её спиной появился Герхард.       — Ничего, я просто испугалась.       — Чего?       — Я… представила, что бы сделали союзники с нашей страной… — соврала она.       Герхард с любопытством стал на неё смотреть. В ней было что-то пугающее, но в тоже время притягательное. Он не знал, как объяснить эти ощущения. Но со временем понял, что его к ней влечёт. Её крепкое тело, его плавные изгибы. Так терял голову Герхард только при виде славянок на Восточном фронте. Он застал её в самый удачный момент и теперь готов был наконец-то утолить жажду.       — Сиглинд, ты же собиралась подарить своего ребёнка фюреру? — сказал он, при этом очень странно глядя на девушку.       Он быстро подошёл к ней. Руки скользнули по бёдрам Сиси. Пальцы задрали юбку.       — Стой, Герхард, что ты делаешь? Это… Так нельзя.       — Какая разница? Мы ведь не родные. Никто об этом не узнает, если будешь молчать. Скажи, откуда ты взялась? — он взял её за подбородок. — У тебя очень интересная форма носа. Совсем не как у Гертруды или её одноклассниц. Знаешь, у кого я ещё видел такие носы. У славянских девок!       Сиглинд не на шутку перепугалась пуще прежнего. Она решительно не понимала, к чёму Герхард клонит. Но, кажется, осознание стало проклёвываться сквозь скорлупу с каждым его словом.       — Я испробовал многих из них. И некоторые были очень похожи на тебя.       — Неправда! Я жила в детском доме, у меня есть все документы!       — Если я захочу от тебя избавиться, я сделаю это с лёгкостью. Кому поверят больше — глупой школьнице или немецкому солдату? Если не будешь рыпаться, с тобой ничего не случится. Делай, что я говорю.       Пальцы сжимались всё сильнее и готовы добраться до сокровенного места. Но как только Герхард коснулся её белья, его руку рассекла резкая боль. Из-под юбки вылезли скользкие отростки, которые пронзили ему ладонь насквозь.       Сиглинд в это время выпала из сознания. Снова деревня и серое небо над головой. В этот раз территория ограждена колючей проволокой. В несколько рядов лежали замученные измождённые тела. Пройдя мимо них, Сиси снова вышла на площадь. Там ещё висела повешенные партизаны. Она побежала, подгоняемая страхом. Бежала к старой избе с чёрной трубой, в объятья старухи.       — Бабушка! — крикнула она.       Но когда старуха была так близко, её схватил за воротник и потащил за воротник куда-то солдат в немецкой форме. Старая женщина бросилась к нему, громко рыдая, прося не забирать её. Ответом ей была пулемётная очередь. Старуха упала.       — Ба-бу-у-ушка-а-а! — закричала инстинктивно Сиглинд.       Почему она рвётся к ней? Она ведь её не знает. Почему так болит в груди, когда она видит сгоревшую деревню? Она же тут никогда не была. Или была…       Сиглинд вырвалась из хватки солдата и упала прямо на появившийся асфальт. Теперь вокруг был пылающий город. Но разрушен он ещё страшнее, чем, город, где живёт она со Шмидтами. Слёзы горечи душили её.       Она подняла голову и увидела старого друга. Бородка дедушки блестели от отблесков пожара. Он стоял спиной и с грустью смотрел на разрушенную улицу с пустым постаментом, где когда-то стоял памятник. Сиглинд бросилась к нему.       — Дедушка! Что со мной происходит. Я ничего не понимаю! Почему я вижу чужих людей и чужие города? Почему?! — закричала она от отчаяния и прижалась к нему.       — Нет, милая, они тебе совсем не чужие.       — Не может такого быть! Не может!!!       — Даже я не могу быть? — удивился Дедушка.       — Нет-нет! Вы же мой друг! Разве нет?       — Но ты же говоришь, что город этот тебе чужой. Значит и я чужой. И бабушка твоя родная тоже.       — Родная?.. — Сиглинд притихла. Дорожки слёз на щеках блестели.       — Тебе сказали, что мы чужие, дали чужое имя. Я ведь верил, что ты всё-таки вспомнишь, — с грустью сказал Дедушка. — Но похоже, новые порядки тебе нравятся больше. Теперь только выбирай. Так кто ты, деточка? — спросил он её и пошёл к пустому постаменту памятника.       Вокруг полыхал город. Рушились здания. Но Дедушка продолжал идти вперёд, словно мощный бронепоезд, который несётся через огромную страну. Перед ним падали осколки стекла, но он продолжал идти и идти вперёд, не взирая ни на что, к постаменту. Он поднялся по обломкам как по лестнице, встал в позу и замер на пьедестале, вытянув руку вперёд. Из-за туч выглянуло солнце, лучи озолотили табличку со знакомой фамилией.       Увидев, как её друг превратился в памятник, Сиглинд словно током прошибло. Как она могла забыть этот знакомый образ? Образ, который был с ней с самого детства и всю прожитую жизнь. Слёзы потекли по щекам с новой силой, но теперь не от горя, а от радости.       Пламя перекинулось на её форму Союза немецких девушек и стало медленно пожирать ткань. Сначала сгорел пиджак, за ним юбка, галстук и блузка с чёрным треугольником. Вместо этой формы на ней проступили голубая юбка, белая рубашка. Языки пламени сожгли остатки немецкой формы, собрались под воротником и превратились в пионерских галстук. Последние высеченные искры сели её на левую сторону груди и превратились пионерскую звезду с портретом вождя Мирового пролетариата.       — Спаси-и-и-ибо, Владимир Ильич! — с радостью воскликнула она.       Нет, не смогла она забыть, кто она на самом деле. Вот что это за была боль в груди! Все долгие годы душа рвалась на родные просторы. На родную смоленскую землю, в родной город. Ни маленькой деревни с высокими скрипучими елями, ни бабушкиной избушки с горячей печкой и портретом товарища Сталина в Красном углу. Не забыла лиц родителей, маминых тёплых рук, ни папиных усов, которые так приятно щекотали её лицо, когда он целовал девочку.       Девушка уверенно встала на колени. Теперь она твёрдо стояла на земле, словно дерево, уходящее глубоко корнями в землю. Девушка обернулась и посмотрела на родную деревню. Фашистские захватчики смеялись, пока вешали партизан, пока издевались над узниками концлагеря. И одного из них она точно узнала. Злость закипела в груди и вырвалась вместе с отростками из-под юбки.       Она пришла в себя и вцепилась Герхарду в челюсть, щупальца схватили его за ноги и руки.       — Мразь фашистская, ты там был! — прошипела чисто по-русски Сиглинд.       Она растянула его конечности в стороны. Без лишних разговоров девушка стянула с него брюки. Тентакли обвили Герхарда полностью. Лицо Сиглинд изменилось. Глаза стали другого цвета и зловеще светились. Всё её выражение показывали жуткую гримасу палача-садиста.       — Что за?.. — только выдавил он из себя.       — Знаю, у тебя теперь много вопросов по этому поводу, — зубоскалила она. — Советская разведка во время выкрала формулу тентаклиевого гена у японских милитаристов. Как вы там говорил дохтур Геббельс? Большевики придут и изнасилуют всех женщин? Ну вот я сейчас покажу, как это будет, на тебе.       — Ты… убила Вилберта Хольта!       — Этот пидарас ебал моего товарища! Я должна была просто стоять и смотреть?!       Отростки проникли во все щели Герхарда и пронизали его насквозь, словно бусину на нитку. В кучу смешались всё ощущения: боль, унижение, оргазм. Склизкая плоть продолжала двигаться внутри него. Перед глазами прошла вся жизнь. Девушка продолжала его пытать, пока он не захлебнулся в выделениях.       Тело было брошено на пол. На последнем издыхании Герхард прохрипел:       — Ведьма…       — Ничего необычного. Просто папины гены, — усмехнулась она.       На шум прибежала Гертруда. Увиденное заставило её просто потерять равновесие, у неё отнялись ноги.       — Си- сиглинд?.. — только вымолвила она.       — Какая ещё Сиглинд? Меня Владилена зовут! Владилена Васильевна Расстрелова! Дочь машинистки и советского комиссара. А ваши собаки меня из дома украли! Решили могут сделать из меня арийку, а я так не могу. Хватит с меня!       И с этими словами, Владилена выпрыгнула из окна. Забыв про всё, что с ней было, она понеслась по крышам на восток. У неё теперь одна цель — вернутся домой. Окрылённая знанием, кто она есть на самом деле, она буквально полетела над домами, напевая при этом прилипчивый мотив.

Комиссаром русским папочка служил, В Советской России порядок наводил. Ни один буржуй от него не убежал, Отец к капиталистам жалости не знал. Батя мой — комиссар НКВД! Батя мой — комиссар НКВД! Батя мой — комиссар НКВД! Батя комиссар, комиссар НКВД!