Истлэнд

*** «Вчера, двадцать четвертого июля одна тысяча девятьсот пятнадцатого года в 7:35 утра круизный пароход «Истлэнд», на борту которого находилось около двух с половиной тысяч человек, потерпел крушение. Пароход перевернулся, едва отчалив от пристани. Уже известно более чем о тысяче людей, доставленных в больницы и в спешно организованные властями полевые госпитали. На месте крушения до сих пор ведутся спасательные работы, однако уже несколько часов нам не удалось увидеть ни одного живого человека, вытащенного из воды. Сегодняшний день объявлен в Чикаго днем траура. Вместе с семьями погибших скорбит каждый житель. Если ваши близкие находились на борту «Истлэнда», вы можете обратиться в Центральную клиническую больницу Чикаго за информацией об их состоянии. Информацию о погибших можно узнать…» Рука дрогнула, когда я повернул регулятор громкости, прерывая поток бесполезной, не способной ничем помочь информации, которую уже сутки повторяли каждый час снова, и снова, и снова, будто она могла оживить кого-то. Сегодня в нашей семье был день траура. *** Было без малого пять утра, когда сонную тишину прорезал звон будильника. Хотя обычно я встаю с большим трудом, но сегодня был важный день! Именно поэтому я отбросил одеяло и спустил босые ступни на пол. Сквозняк прошелся по ним, задувая под короткие пижамные штанины, и поношенные тапки совсем не согревали, но даже это не могло этим прекрасным утром испортить моего настроения. Не дожидаясь, пока Джеймс рванет к ванной наперерез, я бодро прошлепал по коридору. Холодная вода бодрит, особенно когда знаешь, что совсем скоро тебя согреет ласковое июльское солнышко. Умыться заняло от силы пять минут. Я только выскочил из ванной, как на меня в коридоре налетел маленький ураган. Джеймс подрезал меня на повороте, толкаясь и мешая пройти. - Поганец! Я скормлю тебя гигантскому кальмару, как только мы окажемся посреди реки! - Гигантских кальмаров не существует, Крисси, - мерзко усмехнулся братец. Он схватил с вешалки старое пальто, которое уже лет пять никто не надевал, и окутал меня им, связывая рукава за спиной. - Вот и проверим, - я пытался отплеваться от пахнувшего плесенью мехового воротника, который забился мне в рот. Джеймс радостно залился смехом, наблюдая за моими безуспешными попытками выбраться. - Ты просто зло во плоти, Джейми. Я специально назвал его ласковым именем, которым обычно звала его только мама. Он от этого бесился и тут же вновь превращался из великовозрастного парня в мальчишку. В свои пятнадцать Джеймс был почти на голову выше меня и, видимо, считал, что это каким-то образом дает ему привилегии. Как бы не так. Без меня он не смог бы в доме даже сахар найти, и загнулся бы с голоду рядом с полной еды плитой уже на второй день. Дурень. Но он был младшим братом и этим было все сказано. Как бы он не бесил меня время от времени, я любил его, и он слишком хорошо это знал. Кое-как выпутавшись из пальто, я двинулся по коридору к кухне. Не дойдя до нее двух шагов я замер. - Милая, а где у нас масло? - голос отца звучал задорно и весело. Он подпевал что-то радиоприемнику, одновременно размешивая кашу. - М-м-м, а что мне будет, если я тебе подскажу? - мама показалась из-за его спины, и полная миска хлеба в ее руках подрагивала от сдерживаемого смеха. Джеймс был больше похож на отца - веселый, бесшабашный и безумно красивый. Я же больше походил на мать. - Возможно, я смогу соблазнить тебя поцелуем? - промурлыкал отец, перехватывая мать за руку и притягивая ее за талию. Надо сказать, для матери четверых детей ее фигура прекрасно сохранилась, и ее темно-синее нарядное платье только подчеркивало это. - Еще как можешь, - миска в ее руках опасно накренилась, когда она обвила свободной рукой шею мужа, и я понял, что пора вмешаться. - Мам, пап, доброе утро, - я решительно шагнул в кухню и оглушительно чихнул. - Милый! - мама тут же забыла и про хлеб, и про отца, резво метнувшись ко мне и прикладывая ладонь ко лбу. - Крис, дорогой, ты здоров? - Да-да, это просто аллергия на то чертово пальто в коридоре, - глаза заслезились, и я правда пытался сдержаться, но ничего не вышло. Я чихнул снова, и снова, пока мать насильно не усадила меня на стул и не сунула под нос платок. - Дорогуша, ты весь горишь, - обеспокоено пробормотала она, прикладываясь к моему лбу на этот раз губами. - У тебя явно температура. - Глупости, - гнусаво прошелестел я, прижимая к лицу платок. - Я в полном порядке. Сейчас сделаю мелким завтрак и пойду собираться. - Э, нет, пирожочек, - мать мягко удержала меня на месте, когда я попытался подняться со стула. - Я не дам твоим заразным ручонкам прикасаться к еде. Думаю, лучше тебе вернуться в постель. - Но мам, - отчаянием в моем голосе можно было разжалобить святого, но только не мою мать. - Я не могу вернуться в постель, я должен собираться. Они с отцом переглянулись, и папа сочувствующе положил мне на плечо ладонь. - Боюсь, что не сегодня, приятель. Сегодня ты останешься дома. - Но как же, - прохрипел я, чувствуя, как закладывает нос и опухает горло. - Я же иду с вами. - Нет, Крис, - сказал отец, как отрезал. - Ты явно заболеваешь, и тебе точно не место на водной прогулке. Я готов был расплакаться, честно. Ну что со мной не так? Я готовился к этому моменту не один день. И не только я. Мама выкраивала деньги месяцами, чтобы купить мне новый костюм. Он был шикарен. Светло-серый, мягкий, из настоящей тонкой шерсти, все, как у богатых господ. Самое то для летней прогулки по реке. С тех пор, как папа сказал, что компания приглашает его вместе с семьей прокатиться на круизном теплоходе по реке Чикаго, в нашем доме не затихала атмосфера праздника. Мама перешила старое платье, и выглядела в нем, как настоящая принцесса. Мне и Джеймсу и вовсе приобрели обновки, так как мы оба росли слишком быстро, чтобы под нас можно было что-то перешить. Мейми и Уильям, конечно, были слишком малы, чтобы ехать с нами, но зато родителям пришлось отложить пару долларов для оплаты услуг Мари, нашей соседки, которая присматривала за детьми в тех редких случаях, когда родители выбирались куда-то без них. Костюм был выглажен, рубашка подобрана, весь вчерашний день мы готовились к праздничному выходу всей семьей, и что? Дурацкая простуда подкосила меня как нельзя вовремя. Пока все завтракали и переодевались, я кутался в старый отцовский халат, трясся от озноба и кусал губы от обиды. Все как всегда, Крисси. Если что-то и могло пойти через одно место, то именно у тебя. Звонок в дверь прервал горестные мысли. - Крис, дорогой, открой дверь! - крик матери глухо разнесся по коридору. Наверное, это Мари. Она пришла посидеть с младшими, как родители с ней и договаривались. А теперь зачем это? Больная нянька в моем лице - все равно бесплатная рабочая сила. Я отпер дверь, шмыгая опухающим на глазах носом. - Мари, рад тебе. Проходи. - Боже, Крис, что случилось? - Простуда, я никуда не еду. Мари неловко переминалась с ноги на ногу. Мама выскочила в коридор как раз вовремя, когда молчание уже становилось неловким. Ее волосы эффектно были забраны назад и уложены волнами у висков. Боже, моя мама - самая красивая женщина на свете. Когда она так прихорашивалась, глаза отца буквально полыхали огнем. В такие моменты смотреть на них было и радостно и, ну, немного неловко - столько любви и страсти было в этих взглядах, словно и не было восемнадцати лет брака и четырех детей за их плечами. - Мари, милая, тут такое дело, - начала мама, сжимая в руках край легкой кофты. - Крисси не сможет поехать с нами, и, видимо… На самом деле лишняя пара баксов для нашей семьи не была лишней. Так что попытка мамы отправить ненужную теперь няньку восвояси была понятной. Но… мысль пришла в голову внезапно. Если я не могу поехать, это не значит, что никто не может порадоваться прогулке и угощениям вместо меня? И платить не придется. - Мам, - перебил я, - может быть, Мари поедет с вами вместо меня? Она покатается на теплоходе, а я, раз уж заперт дома, повожусь с детьми. Солнечная улыбка обеих женщин стоила того. Зябко поеживаясь, я гордо оглядывал все семейство. Папа в полосатом костюме, Джеймс в новых, слишком узких, на мой взгляд, брюках. Но в закатанных на загорелых предплечьях рукавах рубашки явно что-то было. Конечно, прекрасная в синем мама. И счастливо улыбающаяся Мари. Дети еще спали, так что я мог сколь угодно долго махать им из окна, провожая навстречу приключениям. - Сопливый! - прокричал мне Джеймс, показывая язык, и я с трудом удержался, чтобы не показать ему средний палец - жест, понятный всем и каждому без слов. Но сдержался. Гаденыш еще получит свое, когда вернется вечером домой. Подсыплю ему в чай соли. Я махал им рукой, пока ни не скрылись за поворотом улицы. Они оглядывались через плечо и одаривали меня солнечными улыбками. Интересно, что бы я сделал иначе, если бы знал, что вижу каждого из них в последний раз? Обнял бы лишний раз мать с отцом? Сказал бы Джеймсу, что люблю его, несмотря ни на что? Попросил бы прощения у Мари? *** - Следующий! - грубый голос вырвал меня из размышлений. Я поспешил к окошку. - Крис, - я сбился, тут же краснея и начиная запинаться. Все эти госслужащие меня пугали. Мне казалось, что эти люди знают что-то, что мне не дано. Они умеют заполнять бумажки, знают номера всяких форм. Я же… я даже имя свое назвать не могу без запинки. - Простите, сэр. Кристофер. Кристофер Новотни. - Нет такого, - рявкнул усатый мужчина, сверившись со списком. Как и положено, я снова растерялся. Сзади недовольно шумели какие-то дамы, которых подпирали еще человек тридцать следом. Господь, я слишком тупой и всех задерживаю. - А что, - пискнул я, - что я должен назвать? - Имена детей, на которых получаете пособие, - голос мужчины в окошке звучал снисходительно. И, конечно же, он прав. Любой дурак догадался бы, что мое имя им ни к чему. Недовольный ропот за спиной лишь усугубил мои опасения. Я прокашлялся, надеясь, что так мой голос будет все же звучать уверенней. - Уильям. Уильям и Мейми Новотни. Сжимая в ладони пять десятидолларовых бумажек, я стремился побыстрее убраться от возмущенной толпы. Нужно зайти в лавку и купить мелким каких-нибудь фруктов. А потом попросить Мари посидеть с ними, пока я… ох, нет, Мари я уже ни о чем попросить не мог. Благодаря мне она перестала быть смешливой девчонкой по-соседству. Теперь она - лишь строчка на мемориальной доске. Она любила называть меня Крисси, как Джеймс. Училась на два класса старше. Ее младший брат ходил в школу вместе со мной. Интересно, если Мари смотрит на меня с небес, она сейчас ненавидит меня за медвежью услугу? Или ангелы не могут ненавидеть? Интересно, если я отлучусь на полчаса, чтобы сбегать на собеседование в пекарню мистера Бергмана, Мейми сможет справиться с Уильямом? Куплю яблок и попробую подлизаться к сестре, чтоб она присмотрела за братишкой. Прижимая пакет с яблоками к груди, я медлил, прежде чем зайти в дом. С Мейми… ну, с ней стало сложно после гибели родителей. То есть… всем нам было сложно. По вечерам Уилл просит позвать маму, а потом плачет, когда я пытаюсь его уложить. Мне тоже хочется плакать в такие моменты, но нельзя. У меня будет вся ночь, чтобы поплакать после того, как уснут дети. А Мейми не плакала ни разу. Она просто практически не разговаривает, и я даже не уверен, что она полностью слышит все, что я ей говорю. Наверное, я должен что-то сделать с этим. Пойти и поговорить с каким-нибудь доктором, может быть, нам могли бы помочь с этим. Но если честно, я понятия не имею, что именно должен делать. Я просто плыл по течению все те дни, что прошли с момента, когда родители ушли на дно. Ха, плыл по течению. Было бы смешно, если бы не было настолько жутко. Я вздрогнул, прислонившись спиной к перилам. В первые дни совсем не было времени, чтобы горевать. Я помнил, как спешно одевал сестру и брата, как волок Мейми за собой, держа на руках Уильяма. Мы ехали в больницу. Там была замученная сестра милосердия, она сидела в приемной за шатким столом, а вокруг нее творился ад. Кто-то постоянно подносил ей списки - видимо, это была информация о пострадавших, опознанных в других больницах, не знаю. Люди кричали, кто-то плакал, кто-то грязно ругался и угрожал уставшей женщине в длинном сером платье. Больше всего я хотел увести детей из этого жуткого места, но нам нужно было знать. Отстояв очередь длиною в жизнь, я назвал имена родителей, Мари и Джеймса. Уилл устал и хныкал у меня руках, требуя спустить его на землю. Я не мог его отпустить. В такой суматохе мне ничего не стоило потерять его в толпе. Маленький ботиночек на его ноге снова и снова бил меня в бок, пока женщина все листала и листала свои бесконечные списки. В конце концов она подняла голову и просто покачала головой. - Простите, сэр. Такие люди не поступали. Я молча кивнул и отошел в сторону, даже Уилл затих на минутку, давая мне полностью осознать ужас. Мейми тихо стояла рядом, пока я переваривал все это в голове. Если они не поступили в больницу, это же еще не значит, что… их просто могли пока не опознать, наверняка, списки передали еще не из всех больниц. Это абсолютно точно не конец. Назавтра я планировал приехать снова и попросить их проверить Агнессу и Чарльза Новотни еще раз. И Джеймса. И Мари. Но это был конец. Их имена так и не появились в списках тех, кого удалось спасти. Я отдал последнее, что нашел в карманах, соседке, чтобы она посидела с братом и сестрой, когда пришлось поехать в тот ангар. Там складывали неопознанные тела людей, кого выловили из реки позднее. Ну, тех, кого спасти не удалось. Папа нашелся почти сразу. Он вообще-то всегда был загорелым, мой папа, любил улыбаться и возился за домом почти все свободное после работы время. Мама всегда шутливо ругалась, и иногда грозилась оставить без ужина, если он не перестанет, как она говорила, «страдать ерундой». Оказалось, что бледность совсем ему не идет. Как и спокойное умиротворенное лицо. Без улыбки папу было очень сложно узнать. Мари нашлась неподалеку. Ее родители были в отъезде, я даже не уверен, что они уже знали, что их дочери больше нет в живых. Они совсем пожилые, гораздо старше моих. Как они будут справляться с этим? Я, наверно, должен зайти к ним на днях. Если честно, я совсем не хотел этого делать. Что я мог сказать? «Сэр, это я убил вашу дочь и мне очень жаль?» Маму и Джеймса я искал долго. Там было так много детских тел, совсем крошечных. Некоторые были такими же маленькими, как Уилли. И там было очень холодно. А на дворе стоял июль, как они сделали так, чтобы там все время было холодно? Мама обнимала Джеймса и прижимала его к своей груди, поэтому я видел только половину его лица. Видимо, их не смогли расцепить, ну, не повредив. Джей, я уже говорил, как тебе идет эта рубашка? Я успел сказать им всем тем утром, как люблю их? Кто-то помнит? Если честно, я не помню. Какие-то люди записывали их имена и укладывали таблички прямо сверху на тела. Я еще спросил их, могут ли они связаться с семьей Мари. Я трус? Не знаю, но они обещали, что дадут знать ее родителям. Я зайду к ним позже. Когда пойму, что должен сказать. Следующие несколько дней слились в один. Я с утра кормил детей, одевал их, вел куда-то. Сначала мы просидели в какой-то душной конторе, откуда я вышел их опекуном. Там задавали какие-то сложные вопросы, на которые у меня не было ответов. Я запомнил лишь, что достаточно взрослый, чтобы оставить брата и сестру себе, чтобы никого из нас не забрали в детский дом. Это хорошо? Это хорошо. Потом были похороны. Уилл устал и все время плакал. А Мейми совсем не идет черное. Она, правда, ничего не сказала. Она вообще практически ничего не говорила в эти дни. Да и после… у меня все еще был жар, так что, возможно, плакал вовсе не Уилл, а я. Я тоже устал, но мы должны были проводить родителей и брата. В том грузовике было слишком много гробов, и смотреть, как их складывают один на другой, было дико. Возможно, я даже смеялся. Ведь так нельзя. Пусть они и умерли, но даже после смерти заслуживают какого-то уважения. Или нет? Кажется, я правда смеялся, а потом плакал. Помню, как покраснело маленькое личико Уилла. Кажется, кто-то забрал его у меня, пока я подходил попрощаться с родителями. Джейми они все-таки смогли отделить. Я не хотел знать, как они это делали. И вот я стою тут, с этим чертовым пакетом яблок, и боюсь зайти в дом, потому что Мейми, если честно, меня пугает своим молчанием, а у Уилла, кажется, с утра была температура, и мне, наверно, нужно найти врача. Так начинается моя история. Меня зовут Кристофер Чарльз Новотни, мне семнадцать лет, и я сирота. Мои родители, Чарльз и Агнесса Новотни, и мой брат Джеймс погибли во время крушения парохода «Истленд» 24 июля 1915 года. Я остался один с двумя детьми, восьмилетней Мейми и пятилетним Уильямом. У меня нет времени бояться. Мне нужно убедиться, что сестра присмотрит за Уиллом, пока я буду искать работу.