Кипрей и мотылёк

Выход за крепостную стену всегда отзывался у Фредерика особым предвкушением. Большую часть своей жизни он провёл в городе, ещё мальчишкой мечась туда-сюда по поручениям викария, точно трудовая пчела, и лишь изредка высовывал нос за городские ворота. Всё-таки во взрослении, помимо новых обязанностей и тягот, были и свои плюсы. Грядущей осенью Фредерику должно было исполниться 20 лет, — тот самый возраст, когда послушнику дозволяется самостоятельно выбрать свой дальнейший путь. И хотя его статус был несколько выше положения обычных послушников, предчувствие свободы вызывало у него ничуть не меньше энтузиазма. Пусть Фредерик был уверен, что не страдал особой рассеянностью, иной раз ему всё же приходилось одёргивать самого себя, напоминать себе, что у него ещё полно забот. Так, например, стареющий викарий в последнее время страдал бессонницей, вот и отправил его за кипреем, чтоб сделать снотворную настойку. Сбором трав обычно занимались младшие послушники. Однако одной-двух корзин наверняка хватило бы для личного запаса викария до следующей весны, и для того, чтоб их собрать, уж точно не требовалась куча неугомонных детей. Так или иначе, с рассветом Фредерик вышел за ворота в полном одиночестве. В юношестве он не раз ходил за травами, поэтому прекрасно знал, где нужно было искать, — кипрей рос на лугах и опушках вдоль небольших ручейков, вытягиваясь вверх кистями розовых и пурпурных цветков. Однако, когда Фредерик вышел на нужную опушку, оказалось, что, невзирая на ранний час, она была не так уж и пуста. У небольшой, украшенной резьбой повозки лениво переминался вороной жеребец. Он едва взглянул в сторону Фредерика и лишь негромко фыркнул, взмахом хвоста отгоняя назойливых мошек. Хозяйку сего экипажа юноша обнаружил чуть поодаль: она сидела перед невысоким мольбертом, а юбка её платья сложилась так, что казалось, будто девушка сидела на багряном облаке. Вопреки всем правилам приличия, она была совершенно простоволосой. С запозданием осознав, что он смотрит куда не следует, Фредерик вспыхнул и собрался было уйти. Но скрыться незамеченным ему не удалось, — девушка обернулась. — Фредерик? — окрикнула она его неожиданно, и внутри у юноши всё точно свернулось в клубок. Он замер в какой-то странной нерешительности, словно в надежде на то, окрикнули какого-то совсем другого Фредерика. И всё же голос оказался слишком знакомым, чтобы подвергать его сомнению. — А… Артемизия? Хмурое лицо девушки в миг посветлело. Она чуть приподняла подбородок, будто всякий раз специально демонстрируя родинку под нижней губой, и приглашающим жестом похлопала ладонью рядом с собой. Несколько мгновений Фредерик мялся в нерешительности, точно прирос ногами к земле, однако бежать было уже поздно. Он пошёл в сторону девушки. — Я уже начала думать, что ты меня избегаешь, — прожурила Артемизия, устремляя взгляд в холст перед собой. У неё от природы был глубокий, чуть низковатый голос, напоминающий мурчание кошки. Когда-то она считала его своим недостатком, пыталась завышать его, подражая столичным кокоткам, но в конце концов — перестала. Доподлинно Фредерик не знал, было ли это одним из множества актов её бунтарства или, наоборот, смирения, однако настоящий голос девушки нравился ему намного больше. Правда, вслух он об этом ей никогда не говорил. — Вовсе нет, — отозвался Фредерик натянуто, будто нехотя, — почему я должен тебя избегать? Недолго думая, он опустился рядом с Артемизией на траву, намеренно избегая соприкосновения с дорожным плащом, на котором сидела девушка. Корзина, которую он прежде теребил в руках, теперь лежала рядом с дорогим, украшенным жемчугом и тяжелой парчой чепцом. Этот чепец должен был скрывать волосы девушки, однако лежал в траве, покинутый и бесполезный, в то время как сама Артемизия выглядела крайне довольной, пока смахивала непрошенные пряди с лица. — Не знаю, — девушка задумчиво изогнула густые чёрные брови, не глядя на Фредерика, — я приходила на этой неделе в храм, мне сказали, что ты в богадельне и вернешься только к вечеру. До этого ты разбирал архивы. Ещё раньше — перешивал прохудившиеся переплёты. В последнее время как не зайду, ты либо занят, либо тебя нет. — У меня довольно насыщенная жизнь, — нервно хмыкнул Фредерик. Он поймал себя на том, что пожимал плечами с почти виноватым видом, и вовремя одёрнул себя. Ему не за что было извиняться, да и чувствовать вину за то, что добросовестно выполнял свою работу, — как минимум странно. Хотя добросовестно ли? Уголок рта девушки чуть скривился, однако она ничего не сказала. Лишь качнула головой в ответ на какие-то собственные мысли и вновь погрузилась в работу. Картина, над которой трудилась Артемизия, была ещё далека от завершения, но уже пестрила буйством всевозможных оттенков лилового и красного. От одолевавшей его неловкости Фредерик не знал, куда деть глаза, и уверенные мазки кисти стали для него спасением. Он молчаливо следил за тем, как рука девушки скользила по холсту. Они с Артемизией были знакомы ещё с самой юности, и сколько он её помнил, у неё всегда был талант к живописи. Вкупе с невообразимым упрямством и нежеланием следовать канонам и правилам, выражавшимся даже в мелочах. Как сейчас, например: когда было принято писать портреты высокопоставленных особ и до природы никому не было и дела, она писала пейзаж. Кисть неожиданно замерла. — Хочешь что-то сказать? — Артемизия медленно повернула к нему голову, цепким взглядом карих глаз скользнув вверх и вниз. — Ам, н-нет, — отозвался Фредерик почти механически и тут же принялся разглядывать траву под ногами. Ложь. Слова уже давно вертелись у него на языке, вот только они были такие, какие он едва ли мог себе позволить. — Вообще-то я за кипреем пришёл, поэтому… кхм, — юноша вскочил на ноги с такой резвостью, словно сидел на горячих углях, — не буду тебе мешать. Фредерик подхватил корзинку и, чуть было не споткнувшись о так не кстати подвернувшийся под ноги чепец девушки, ринулся в сторону. От волнения руки точно зудели, и хотелось поскорее их занять делом. Монотонный труд подходил для этого лучше всего. Особенно тот, ради которого его и послали сюда. Для настойки нужны были именно листья, и юноша со всем своим прилежанием пытался погрузиться в работу. Раз-два, раз-два. Один за другим листочки оказывались в корзине. Но руки слишком быстро привыкали к однообразным действиям и вскоре перестали нуждаться в контроле. Как бы Фредерик ни старался удержать на них всё своё внимание, непрошенные мысли вновь стали разлетаться в разные стороны. В конце концов он не выдержал. Выпрямился, сжимая в руке почти полупустую корзину, и повернулся в сторону Артемизии. — Твой муж… — юноша с усилием вздохнул, — он тебя не обижает? Девушка опустила взгляд вниз, точно задумалась, но от Фредерика не укрылся лукавый прищур, с которым она смотрела на него мгновением ранее. — Это то, что ты хотел спросить, да? — Артемизия улыбнулась почти снисходительно, словно разговаривала с ребёнком. — Если бы и обижал, что бы ты сделал? Вызвал бы его на дуэль? Лорд де Фьёр и Его Благовестие, вот потеха была бы народу. Издевается, как есть издевается. Смеётся над ним. Сущая дьяволица. Вся её манера держаться сквозила какой-то небрежной расслабленностью, точно она не придавала происходящему большого значения. Потянулась, выпрямляя затёкшую спину, и скользнула глазами по нему снизу вверх. — Ты поэтому от меня шарахаешься? — протянула Артемизия. — Потому что я вышла замуж? Стала дамой, хожу на людях в этой дурацкой штуке… Она бросила презрительный взгляд на чепец и едва ли не скривилась. — Знал бы ты, как от неё болит шея. Свихнуться можно! Мне кажется, это могло бы быть прекрасное орудие пыток, если дать волю фантазии. — Миза, это не смешно! — процедил сквозь зубы Фредерик. — Как ты можешь так легко шутить над этим? На мгновение расслабленная улыбка действительно сползла с лица Артемизии, и этой секунды хватило, чтобы юноша пожалел о том, что не сдержался. Он уже давно лишился права называть её таким именем. Сам лишил его себя в тот момент, когда собственноручно укрывал головы новобрачных свадебным покрывалом. Фредерик и безмерно сожалел, и ненавидел себя за это, словно у него был тогда какой-то выбор. Словно он мог отказать, вскочить на скамью и с вызовом всему миру заявить, что не будет давать благословения на этот брак. Но нет. Артемизия наверняка смогла бы, — а он не смог. Ещё девчонкой она смеялась и журила, называя его неженкой и трусишкой, не осмеливающимся и слова сказать поперёк старшим. Уже тогда она была права. — Почему бы и не посмеяться? — голос её становился всё тише и тише, утрачивая прежнюю небрежность. — Не плакать же нам… в самом-то деле. Девушка поджала тонкие губы и, пряча взгляд за густыми ресницами, отложила кисть. Несколько мучительно долгих мгновений Артемизия не шевелилась, словно тяжелые мысли тянули её всё ниже и ниже, но затем с какой-то странной решимостью поднялась на ноги, подбирая шуршащую юбку. От вида выглянувших сапожек у Фредерика внутри всё непроизвольно сжалось. Шаг второй, третий — она перешагнула через ненавистный чепец и оказалась прямо перед ним. Глянула серьёзно, будто с вызовом, и вздохнула глубоко-глубоко, собираясь с силами. — Я не могу видеть тебя таким. Неужели из-за того, что я вышла замуж, я стала чужим тебе человеком, Фредерик? — девушка непроизвольно сжала руки. — Ведь я всё та же, во мне ничего не поменялось! — Миза, ты!.. Фредерик изо всех сил прикусил губу, чтобы не дать сорваться неправильным словам с языка. Пальцы сжимали корзину так сильно, что он чувствовал, как впивались в кожу заусенцы старых прутьев. — Я просто... — юноша с усилием сглотнул, — беспокоился, что он будет плохо к тебе относится. Всё-таки я ответственен за ваш брак, и… я бы не смог себе этого простить. — И всё? Он мог буквально поклясться, что чувствовал дыхание девушки на своей шее, но взгляд замер на её макушке и не опускался ниже, страшась встретиться с её глазами. Пытливыми карими глазами, которые при свете солнца напоминали жжёный сахар. — И всё, — прошептал Фредерик. — Лжец… — глухо отозвалась девушка. Лжец. Самый настоящий. Но если неосторожно сорвавшаяся с его языка правда могла уничтожить Артемизию, он лучше признает себя лгуном. В глубине души Фредерик понимал, чего она добивалась. Вся её жизнь напоминала полёт мотылька, заворожённо летящего в пламя. Она не могла жить без риска, без вызова самой себе и всему враждебному миру. Будто желание испытать себя на прочность не давало ей спать по ночам, а биться рыбой об лёд стало смыслом всей её жизни. И самое страшное, что Фредерик был в шаге от того, чтобы не сорваться в это пламя вместе с ней. Он упустил тот момент, когда корзина оказалась на земле. Руки сами легли на затянутые в шёлк плечи, чуть сжали, притягивая ближе. И весь мир точно застыл, затих — осталось только дыхание, путанное, одно на двоих. Миза припала к его губам, ладонями обхватывая лицо и наклоняя к себе. Поцелуй вышел какой-то смазанный, сумбурный. Оторвавшись друг от друга, они замерли в безмолвном оцепенении, точно не в силах признаться самим себе, что всё взаправду. Фредерик целоваться совсем не умел. Знал только, что то было дозволительно лишь супругам, обязательно ночью и в полной темноте, а лучше — под одеялом, ибо слишком уж это срамно. Однако, вопреки всему тому, что знал ранее, обещанного стыда он не испытал. Напротив, в висках билась, вторя бешено колотящемуся сердцу, мысль о том, что он был даже рад. Рад вытеснить мужа Артемизии и сделать то, что было позволено только ему. Этакий акт варварства и бунтарства отдавался внутри странным, казалось бы, неприсущим ему ликованием. — Позволь ещё, — выдохнул Фредерик, с упоением убирая выбившуюся прядь с лица девушки, и вновь припал к приоткрытым губам. Уже решительнее, напористее. Пальцы скользили по щекам, по открытой шее, и это был уже предел самых низменных его мечтаний, что всегда он гнал прочь. Достаточно было только руку запустить в густые чёрные волосы, и все чувства уже как натянутая, напряжённая струна. Быть может, его так пьянило то, что никто не должен был их видеть, — а он видел, касался их рукой, зарывался пальцами? — Всё… — шепнула Артемизия, едва отстраняясь и изящный пальчик кладя ему на губы. — На сегодня всё. Больше нельзя. А сама раскрасневшаяся, со взглядом тёмным-тёмным, дышала прерывисто. Фредерик обхватил её пальцы, чуть сжимая, и прижал к своим губам для поцелуя, не в силах оторваться. Получив дозволение спустя столько времени, остановиться оказалось гораздо сложнее, чем он мог подумать. Некоторое время они стояли, прильнув друг к другу и пытаясь отдышаться. Артемизия положила голову ему на грудь. Прежде Фредерик был бы готов провалиться под землю от стыда и ужаса, что она услышит этот бешеный ритм его сердца, но сейчас он был пугающе невозмутим. Юноша прекрасно понимал, что шаг, который он только что сделал, не раз аукнется в будущем. И не важно, что первой была Артемизия, — он шагнул ей навстречу, ринулся в пучину соблазна, потому что сам захотел этого. Потому что это желание уже давно зрело у него внутри. И вопреки всему именно сейчас, в этот самый миг Фредерик был спокоен. Голова была чиста, не было ни страхов, ни сомнений. Прохладный ветер заставил поёжится, и они непроизвольно подняли глаза к посеревшему небу. — Надо возвращаться, — обеспокоенно прошептала девушка. — Если начнётся дождь, мы можем и не успеть вернуться. Артемизия покинула его объятия и ринулась собирать кисти и краски. Несколько секунд Фредерик завороженно наблюдал за тем, как колыхалась девичья фигурка, прежде чем не вспомнил о корзине. Она, покинутая и позабытая, лежала в траве. Юноша поднял её, в смешанных чувствах рассматривая то, что ему удалось собрать. — Извини, я, — Артемизия обернулась с виноватой улыбкой, — кажется, отвлекла тебя от важного дела. Удалось собрать совсем немного? — О, нет, это… п-пустяк, — тут же отозвался он и поспешил помочь девушке собрать вещи. — Правда. На самом деле, сборку трав по просьбе викария вряд ли можно было назвать пустяком. Но ещё находящегося во власти сладостной эйфории Фредерика это мало беспокоило, поэтому он поспешил успокоить девушку: — Если что, я всегда смогу прийти сюда ещё раз. — Правда? Артемизия резко подняла глаза на юношу и замерла с картиной в руках. При беглом взгляде было видно, что работа была ещё незакончена, но среди буйства лиловых красок теперь проглядывалась мужская фигура. — Тогда, может быть… я буду ждать тебя здесь и в следующий раз? — девушка смущённо прикусила губу. — Я приду. Обязательно, — выпалил Фредерик, не раздумывая ни секунды. Он ещё не знал, как осуществить подобную затею, но, глядя на тут же просиявшую Артемизию, понял, что сделает это, — и неважно как. Лишь бы только вновь лицезреть эту смущённую улыбку на её лице. Раздавшийся где-то вдали гром заставил их поторопиться. Девушка спешно накинула на плечи дорожный плащ, принялась было натягивать свой чепец, но завязки никак не поддавались. Фредерик ринулся ей помогать, негнущимися пальцами выправляя скрывающую волосы вуаль и завязывая ленты под подбородком девушки. А в голове, пока он невольно поглядывал на подставленную шею, пульсировала мысль: в следующий раз своими руками снимет с неё этот ненавистный ей символ покорности мужу. Она смотрела на него и улыбалась, словно думала о том же самом. И в самом деле, мотылёк — манит и манит за собой в объятия пламени. Его мотылёк.