Полёт ласточки

      

Если бы кто убил его, одарил бы того царь великим богатством, и дочь свою выдал бы за него…

Библия,1-я Царств 17:25

      

Ваши венки по верху плыли,

А мой на дно пошёл.

Русская народная песня

Июнь 1567 г.

Юг Русского царства

      Звон сабель и крики умирающих драли уши. Фёдор сжал поводья и вытер текущий градом пот. Начатое до рассвета сражение длилось уже полдня и всё никак не кончалось. Татары, словно лезущие из ада бесы, казалось, прибывали и прибывали. Внимательно Фёдор следил за ходом боя, управляя войсками и участвуя в сражении.       Мимо со свистом пронеслась стрела, и сердце ушло в пятки. Фёдор покрепче сжал саблю и одним махом снёс татарина с коня.       Смерть. Она была повсюду, витала в воздухе, въедаясь в нос запахом горелой плоти и крови. Об руку с ней носился страх. Фёдор чертовски не хотел помирать. Потной рукой он сжимал рукоять меча, широко раскрыв глаза. Дыхание сбивалось, и Фёдор то и дело сглатывал в тщетных попытках смочить пересохшее горло.       Он готов был вытерпеть всё ради победы. Он выстоит. За царя, за Родину, за Бога. Иван Васильевич обещал породниться с тем, кто южные рубежи от сил вражьих оборонит. С царём породниться! За это и помереть не жаль.       Снова мимо него пронеслась стрела, а следом на голову обрушился удар татарской сабли, который Фёдор едва успел отразить.       – Рус-цкий щченок, будь ты проклят именем Аллаха! – прошипел татарин – по отличительным знакам Фёдор понял, что он их воевода, – и снова кинулся на Фёдора. – Я скормить буду твой тело птицам и шакалам!       – Щенок-щенок… – Фёдор судорожно глотнул и вывернул саблю, раня татарина в плечо. – Этот щенок тебе сейчас сиким-башка сделает.       Услышав эти слова, татарский воевода взревел медведем и осыпал Фёдора тьмой ударов. Татарин явно был старше его раза в два и в три раза опытнее, и с каждым его ударом смерть подступала к Фёдору всё ближе и ближе, она занесла над ним свои цепкие руки, обвила жаром тело, готовая вот-вот вырвать из груди его душу.       В один из ударов татарский воевода вложил столько силы, что Фёдор свалился с кобылы. От падения на землю воздух из груди вышибло, в глазах потемнело, а в ушах зазвенел мерзкий писк. Фёдор тут же вскочил на ноги. Пред очами всё плыло, но умирать не хотелось совсем.       Над головой пронеслось лезвие сабли, и Фёдор, упав на землю, перекатился назад. Всё тело заныло, и он сцепил зубы. Татарин метил копьём прямо в него, и Фёдор понял, что потерял своё оружие. В мыслях, смешавшихся в кашу, крутились бранные слова, мольбы ко Господу и просто вопль страха.       В последний миг Фёдор в панике схватил с земли камень и что было силы запустил татарину промеж глаз.       Татарин метнул в него копьё.       Фёдор зажмурился.       Всё вмиг стихло. В этой оглушающей тишине Федя слышал только отчаянный стук своего сердца. Погодя малость, он открыл глаза. Копьё торчало в непозволительной близости с Фёдором, но задеть его не задело. Мигом вскочил он с земли, выхватил копьё и хотел было запустить его в воеводу, но, обернувшись, увидел его лежащим на земле, а по лбу текла кровавая струя. Камень размозжил ему голову.       В один шаг Федя подскочил к воеводе и копьём пронзил ему грудь, добивая. Фёдор свистнул, клича свою кобылу, вскочил на неё и вновь ринулся в бой.       Утерявшие воеводу татары отступали, русские войска теснили их, гнали обратно в степи, откуда они и пришли.       С победой возвращался Фёдор домой.

~*~

Июнь 1567 г.

Александрова слобода

      То, что творила Варя, было самой настоящей глупостью. Матушка, ежели прознает, – а она большая мастерица дознаваться до того, чего ей знать не след, – точно все косы Варьке повыдергает.       Слободские привратники особливого внимания на толпу девок не обратили. Только масляными взглядами по плечам да по ногам прошлись, и Варю передёрнуло: до чего же мерзко! Она поправила рубаху и постаралась укрыть от чужих взоров нагие выбелы кожи.       – Не боись, княжна, – шептала Прошка почти в самое ухо Варе. – Они только глазами глазеют, а трогать не тронут.       – Час от часу не легче, – ответила та.       Они прошли смердящую трупами яму, и Варя не удержалась и рукою нос всё-таки укрыла. Тяжёлый дух лез отовсюду, вышибал слезу, и к горлу подступала съеденная пища. А за стенами, ежели ото рва подальше отойти, воздух пропах свежей зеленью и июньским теплом. И дышалось легче гораздо.       Варя настороженно оборачивалась назад, на тающую в сиреневом мареве слободу. Тревога никак не отпускала.       Максим догнал их на полпути к реке. Весь раскрасневшийся от быстрого бега, с розовыми щеками, он переводил дыхание, откидывая назад растрепавшиеся русые волосы.       – Ты чего припозднился-то? – спросила у него Прошка.       – Сёстры пристали, – пояснил он. – Еле отвязался. Молодшая, Катюша, клещами в меня вцепилась: возьми да возьми, возьми да возьми. Да куда я её возьму? Рано ей пока на дурь эту глядеть.       На его слова Варя лишь хмыкнула.       После того, как Варя притащила его в свою лекарскую каморку, Максим в привычку взял хотя бы раз в седмицу к ней захаживать. Юре, конечно, это не нравилось до скрежета зубовного, но взашей не гнал, только холопкам велел чуть что к нему, к Юрке, бежать. А коль его дома не станет – к мужикам. Да вот хотя бы к стремянному Шлёпко. А тот уж накостыляет этому Максиму, мать родная и святые угоднички не признают.       Хотя, чести ради, Максим дурного ничего не делал, даже иногда помогал по малости – копыта те, кои Варя в день их познакомства выторговала, он в ступке исправно перемолол.       Да всё больше, чем руками, он молол языком. Рассказывал про свою семью, про сестёр – у него их было целых три, – про отца. Про него Максим говорил больше всего. Так уж сложилось, что отец его был дворянином и нынче, как опричнина почалась, радел на сём поприще со всем тщанием. А Максим, сын негодный, ему мешал. Мешал он тем, что кровавые убойства на дух не сносил, оттого и в опричный кафтан не спешил рядится.       – Да помру лучше, чем в опричники пойду! – заявил он, стукнув по столу ступой.       – Тише ты, – шикнула на него Варя. – Ежели мои домашние услышат, кишки тебе пустят.       Максим умолк и в самом деле осторожнее стал.       После того разговора минуло сколько-то времени. Максим, видно, счёл Варю хорошей товаркой своей и вздумал её на купальские гуляния позвать. Прошка, Юркой обязанная за Максимом приглядывать, тут же всполошилась и несколько дней кряду от госпожи своей не отставала.       Сама Варя на Купалу идти не собиралась вовсе: родители её и в Покровском имении не пускали, ибо грешно ведьмовскими плясками плясать и языческими обрядами себя порочить.       Однако же погулять хотелось.       И вот, матери и отцу ни о чём не сказавши, Варька выбралась из своей горницы и в самом деле сбежала на гуляния. Правда, только под самый вечер, чтобы не приметили её. Ко всему ещё и служанку упросила, чтоб та матушке поведала о дурном Варькином самочувствии. Проверять, в самом ли деле Варе нездоровится, матушка точно не станет, так, попеняет, что дочка у неё бездельница, и своим трудом займётся.       На гуляниях и правда было весело. Варя бегала босиком, пела вместе со всеми и не заметила, как начало вечереть.       Сумерки размеренно сгущались над землёй, и солнце почти уже скрылось за полосой леса, последними лучами окрашивая поляну золотисто-розовым светом. Набегавшаяся и усталая Варя сидела в цветах ракитника, полной грудью вдыхая свежий воздух, пропитанный сладковатым запахом пыльцы.       На опушке снова завела весёлую песню крестьянская молодёжь. Возле реки юноши уже собрали хворост и развели костёр, девки затеяли игру в горелки, а Варька слушала их умиротворённую суматоху, прикрывала глаза. Тёплый ветер ласкал её, разбрасывая по лицу рыжие пряди.       Спокойно здесь. В последнее время голову Вари переполняли мысли о причинах её приезда в слободу. Отец дал понять, что связано это с Вариным замужеством. Но за кого он её отдавать собрался? Вот дума тяжкая. Раз в Александрову слободу её потащил, то, быть может, за какого-нибудь опричного воеводу. Варя пыталась выведать имя жениха у матери, да та и сама про то не ведала, а к отцу с допросами-расспросами подступать Варя пока не решилась: боязно, не взбеленится ли батюшка.       – Варь, ты чего через костёр прыгать не идёшь? – Запыхавшаяся после быстрого бега Прошка рухнула рядом с Варей.       – А что, пора уже? – спросила Варя, охотно отвлекаясь от дум своих.       Она оглянулась на разгоревшийся огонь. Языки пламени вздымались вверх, искры кружились в воздухе, протяжный перелив песни сменялся бодрым и задорным. Солнце уже утонуло за деревьями, и в сумраке ночи, отгоняемом костром, людские фигуры будто пропитались ведьмачеством.       – Пора бы уже и прыгать, – сказала Прошка. – Ты жениха-то себе приглядела? Или одиночкой сигать будешь? Я вот с Марфой хотела. Да только я не знаю, куда она подевалась.       – С Марфой? – Варя прищурилась. – Она же… Она же девушка.       На щёки Прошки красными пятнами набежало смущение.       – Она мне подруга. Самая-самая к сердцу близкая. С подругами тоже можно.       – А сама Марфа про дружбу эту знает? – не удержавшись, спросила Варя.       – Знает-знает, мы с ней давно дружим-то, с тех пор, как она к князю-батюшке попала-то. Правда, она-то робостная и суровостию облачается, но это для виду всё.       Варя лишь недоверчиво поглядела на Прошку, и та поджала губы, а потом вновь повторила вопрос:       – Так с женихом-то что? Приглядела жениха-то?       В ответ Варя вздохнула. Приглядела жениха… Какое ещё «приглядела» у знатной девицы? Родители сами выдавали дочь за нужных им людей, почти всегда не внимая желанию самой девицы. К этому Варю готовили с рождения, но ей, как и любой другой, всё равно хотелось искренней и тёплой любви. Хотя она и готова была пойти под венец за немилого. Главное, чтоб не старик.       Конечно, велик шанс, что её для упрочнения отцова рода отдадут в жёны какому-нибудь князю иль боярину, коему годов вдвое больше, чем ей самой. Однако Варя надеялась, что Всевышний будет милостив к ней и ей не придётся делить ложе, дом и, в конце концов, жизнь с человеком, годящемся ей в отцы. Всё-таки это противно.       От всех этих мыслей дыхание стяжелилось. Ну почему всегда так? Почему всегда лишают её права даже спросить имя будущего мужа? Варя чувствовала себя так, словно ей язык отрезали, рученьки-ноженьки цепями железными сковали и нет ни мочи, ни воли, чтоб уста разомкнуть.       Хотелось свободы.       – Прошка-Прошка… – Варя снисходительно улыбнулась. – Какие тут женихи? Одни холопы.       – Ну и ладно! Побежали прыгать! – Прошка вскочила на ноги и пустилась к костру.       Варя повертела головой в поисках Максима, да тот куда-то запропал, и не видать его, и не слыхать. Не то чтобы Варя с ним хотела прыгать, хотя где-то в глуби разума и скользнула такая мысль, но она тут же отмела её. Максим, в конце концов, тоже родом был ниже её. А потому и прыгала Варя одна.       Когда прыгала она, то огонь ввысь взвился и ноги ей облизал. Варя вскрикнула, но скорее с испугу, чем от боли.       – Ой худо, княжна, ой худо, – тут же запричитала Прошка. – Беда ждёт!       Варя лишь отмахнулась. Что ей до того? Гадание всё это, глупости… Коль беда, так что ж теперь под юбку мамкину лезть? Или под половицу? Или под печку? Глупости!       Но в сердце всё равно кольнуло беспокойством, которое, впрочем, скоро развеялось, стоило только глянуть, как красиво куборились с пригорка прямо в чёрную муть реки горящие ало-позолотные колёса. Словно сорвавшееся с неба солнце, они катились вниз и с шипением влетали в воду, а пока катились, пели девки песни. Варя их не знала, потому даже и не пыталась подтягивать вместе со всеми и просто слушала звонкий перелив голосов.       – Теперь к речке пошли, венки пускать будем. – Прошка схватила Варю за руку и потянула к реке, и сердце той сжалось.       Страшно! Это ведь на замужество гадать! А ей вот-вот предстоит с головой, как в реку, рухнуть в супружество. Иначе бы её сюда не везли. Иначе бы она вышивала бы себе в Покровском, бегала к деду Илье и жила как жила. И уж точно уготованного ей жениха здесь нет! Но Прошке, как и всей остальной молодёжи, как это втолковать?       – Обязательно в воду пускать? – спросила Варя, с неуверенностью глядя то на реку, то на венок в руках.       – Конечно! – воскликнула Прошка. – Иначе – ведьма-ворожея, и водою тебя ледяною-то брызжать надо!       Варя перемялась с ноги на ногу. А ну вынет её венок какой-нибудь холоп немытый, коих тут тьма тьмущая, и что тогда? А коль он к ней прицепится? Есть же такие тугоумные, как тот же Яшка. Эти ведь и не поглядят, что княжеского роду она. Вытянул венок – и приставай к девице сколько хочешь. И тогда только розгами до них доходит, что княжна – не их поля ягода.       Девки пускали венки тут же, недалеко от костра, а молодцы всё пытались угадать, где венок их зазнобы. Варя отошла от них чуть поодаль. Уж лучше, чтоб венок её куда подальше уплыл, нежели его кто из холопских юнцов выудит.       Размытый водой берег скользил под ногами, и Варя чуть не окунулась в воду с головой, но удержалась и пустила венок по реке. Он неохотно оторвался от берега и, мигая свечой, поплыл вперёд.       – Ну здравствуй, княжна любезная, – раздался со спины мужской голос, и Варя обернулась.       В темноте плохо виднелись черты окликнувшего её молодца. Варя прищурилась в попытке разглядеть его, пока он мерной походью подступал к ней. И стоял он спиной к огню, оттого и лицо его разглядеть было тяжко, только рубаху красным высвечивал костёр и волосы чёрные. Молодец подошёл к ней и взглянул на её венок, сделал шаг к реке. Ничего не оставалось Варе, кроме как руку вскинуть в предупреждении.       – Осторожнее!       Но его нога уже соскользнула, и он полетел в воду.       Река отозвалась на его падение громким всплеском и тысячей брызг, хлынувшими на берег и Варю.       – Я же сказала, осторожнее, тут скользко! – крикнула она, утирая лицо.       Молодец выпрямился, откинул назад мокрые пряди, встряхнулся и неловко глянул на Варю. Наглотавшийся воды, разлезающийся венок в его руках казался жалким. Варя смотрела на него пустым взглядом, поджимая губы. Отлично! Вот и сходила с девками на праздник.       – Отдай мне. – Варя протянула руку, чтобы молодец отдал ей венок, но он лишь бросил на её ладонь мимолётный взгляд и, улыбнувшись, надел венок на голову.       – Не-а, не отдам, он теперь мой. Я его поймал.       Варя закатила глаза.       – Поймал, как же. Поймал – это когда ты выловил его из реки, покуда он ещё на плаву был, а ты просто на него свалился.       Но молодец будто и не услышал укора в её голосе. Он шагнул к берегу, упёрся руками в землю и взглянул на Варю снизу вверх.       – Не подашь руку, Варвара Васильна?       Он протянул ей ладонь, и Варя, ухватившись за неё, помогла ему выбраться на берег. С молодца капала вода, текла струями по красной рубахе, которая теперь казалась бурой, скатывалась по портам и впитывалась в остывающую землю.       – Откуда имя моё знаешь? – спросила Варя запоздало.       – Откуда-то да знаю. Странно, что ты моё не знаешь. Встречались ведь уже. – Он отжал край рубахи. – Что, не помнишь, что ли?       Варя присмотрелась… Чёрные волосы, ледяной блеск глаз… Сейчас, когда в рыжем свете костра она смогла разглядеть его лицо, он показался ей знакомым. Да, точно, где-то уже она с ним виделась… Горбинка на носу, чуть поблескивающая серьга в ухе… Точно! Тот самый воронёнок, повстречавшийся на въезде в слободу.       – А-а, – протянула она. – Вспомнила. Фёдор, Алексеев сын. Тот, из слободы, ещё с глупыми заигрываниями лез.       – Ну почему сразу с глупыми-то? – Он поджал губы. – И вовсе я не лез, просто поздоровался.       Фёдор отжал от воды рубаху, уселся рядом с ней и заправил себе за ухо мокрую прядь. Варю наполняла неловкость. Никогда она не сидела вот так, одна, рядом с малознакомым юношей. С Яшкой и уж тем более с Юркой – не в счёт, их она ещё мальчишками знает.       – Так ты, значит, на татар ходил? – спросила она, искоса поглядывая на Фёдора.       – Да, на татар. – Он тут же приосанился, и Варя прыснула. Ей казалась забавной эта показная воинственность. – А что?       – Да так, ничего. Любопытно мне. – Она коснулась воды пальцами и задумчиво провела по глади, вызывая рябь. – Говорят, там, на юге, поля одни, а лесов нет. Странно. Ещё говорят, там и солнце жарче. Правда ли?       – Правда, – подтвердил Фёдор. – Кругом – степи, степи, степи. Татарам там очень привольно живётся. И воюется славно. Они близко не подходят, с дали стрелами сыплют, черти. И что солнце жарче – тоже верно. В апреле там такая же теплынь стояла, как у нас сейчас. Вообще, это мне и войску даже на руку было, ночью спать не так холодно. Правда, там – ну, на юге – беглых холопов прудом пруди. Тоже те ещё бесы. Разбойничьи рожи, то и дело пограбить норовят.       – Беглые холопы? – переспросила Варя.       – Ну да. Они себя казаками зовут. Чёрт их разберёт, кто такие. Мы одного такого выловили, так он сказал, что кровь у него русская. А так глянуть – сущий османец. Волосы чёрные, глазища чёрные, сабля на поясе, да и серьга в ухе.       – Да ты на себя-то глянь. – Варя дотронулась до Фёдоровой серьги. – Сам что османец.       – Я русский, – перехватывая Варину руку, сказал Фёдор. – Бабка моя из османов, это да, но сам я русский.       Варя хитро улыбнулась. Ей нравилось слушать рассказы о других землях, не московских, в которых она жила, а тех, дальних, таких непохожих на родной край. По честности молвить, ей и Фёдор нравился. Красивый. И сказывает о дальней стороне недурно.       Варе хотелось, чтоб её муж выглядел примерно так: молодой, красивый, с вьющимися волосами до плеч. Варя помнила рассказ одной монахини, та была родом знатная, вторая дочь у отца. Её выдали замуж сразу, как только упала первая кровь. Её мужу тогда шёл четвёртый десяток, он всего на пять-шесть лет был моложе её отца. И Варя боялась, что и её выдадут за такого-то мужчину, годящегося ей скорее в отцы, чем в супруги.       Фёдор всё ещё сжимал Варину кисть. Но вдруг его рука скользнула по её запястью и сжала пальцы. Ухмыльнувшись, Фёдор сверкнул очами и прижался губами к ладони. Варя дрогнула. Не смел никто её касаться вот так. Никто. Никогда.       – Белены объелся? – воскликнула она, впрочем, не отнимая руки. – Ты что делаешь?       – Целую красивую девицу, – сказал он.       Даже в сумраке вечера Варя видела, как вспыхнули его щёки. Да уж… Строил из себя едва ли не змея-обольстителя, а на деле сам ещё мальчишка оказался. Хотя тепло его губ до сих пор оставалось на Вариной коже.       В голове мелькнула шальная мысль…       – Ну, раз так… – Варя отвела взгляд и улыбнулась. Возможно, она об этом пожалеет. Вероятнее всего, что она в самом деле пожалеет. Но это будет потом, а сейчас она для себя уже всё решила. – Раз так, то целуй.       Фёдор нагнулся к Вариному лицу. Влажные кудри коснулись её щёк, обдав прохладой, и Варя закрыла глаза. Да только Фёдор не спешил целовать её, медлил, и Варя приоткрыла глаза, встретилась с его взглядом. Он хмурился, на её губы глядючи, но никак не решался к ним прикоснуться.       – Что, удар хватил? – спросила она.       – Ну нет уж. – Фёдор усмехнулся. – Просто подумал, ты же государева племянница. А не оторвут ли мне голову часом, что я тебя тут лобызаю? Так бы я тебя, уж конечно, нецелованной не оставил, коль ты моею была бы.       – Ха! – только и сказала Варя.       Она сжала ладонями его щёки и прижалась к губам. И на этом её познания в делах любовных окончились, а смущение пропитало её насквозь. Пальцы подрагивали, уши пылали, сердце взбесилось и забарабанило по рёбрам.       Видел бы батюшка, чего она тут вытворяет, на месте бы помер. Эта мысль заставила Варю усмехнуться. Домой воротится – Прошке в награду ленту шёлковую подарит за то, что её, Варьку, сюда привела.       Вот любопытно, как на это Варькино баловство смотрит Всевышний? Судит её? Это ведь не целомудренно, батюшка строго велел блюсти чистоту до брака. Хотя Варя оттого и целовала Фёдора, что всей душой жаждала сотворить то, что точно взбесит отца, коль он, упаси Бог, узнает. Да, это самая настоящая дурость, но другого такого случая может и не быть. Вдруг уже завтра отец прикажет ей выйти замуж за какого-нибудь старого воеводу, и она так и не узнает, как это – целовать красивого юношу? В замужестве ни с кем, кроме мужа, уж точно нельзя быть.       Фёдоровы губы дрогнули под Вариными, и он перевёл их прижимание губами друг ко другу во что-то, что, наверное, можно было назвать поцелуем. Он стиснул руки Вари, и она втянула носом воздух.       Девицы на вечёрках баяли, будто, когда с молодцем целуешься, звёзды небесные в глазах мелькают, в груди сердце птахой трепещет, а уж сам поцелуй, точно мёд на устах, сладок. Хотя то, что сейчас с ней происходило, далеко было от тех сказочных чувств, которые описывали девицы. Фёдор то и дело стукался об Варины зубы и двигался настолько неловко, что целующейся в первый раз Варе пришлось делать всё самой.       Не то чтобы у неё получалось намного лучше, но даже без этого всего сердце внутри дребезжало, когда Фёдор прижимал её к себе, руками оплетал её плечи и судорожно дышал, лобзая её уста – пусть даже неумело, но искренне и оттого приятно. И запах его, смешанный с запахом тины речной, что-то во внутри Вари будоражил эдакое, что не хотелось Фёдора отпускать.       – Это что ещё такое! – Юрка ухватил Варю за шкирку и поднял на ноги, от чего она пискнула. – Что вы двое тут устроили?!       Он метался суровым взглядом с Вари на Федора и обратно, ожидая ответа. Варя вырвалась из его хватки и отскочила от него на шаг.       – У меня всё было схвачено, честно! – заверила она.       – Схвачено всё было? Ты вообще о чём думаешь? Порочишь имя княжеское, ещё и с этим сучёнком…       – Эй, подбирай слова! Что, прошлого раза не хватило? – перебил его Фёдор и встал перед Варей, чуть закрывая её рукой. Юра сцепил зубы и пальцами коснулся шрама под глазом. – На себя глянь: под кустом с той холопкой ты об имени княжеском не шибко думал.       Варя подавилась воздухом, а Юра застыл с раскрытым ртом. Ответить ничего Фёдору он, видимо, не мог, поэтому просто схватил Варю за руку.       – А ну, быстро домой! – прошипел он.       Обернувшись к Фёдору, Варя махнула рукой.       – Повторить не обещаю, но было весело! – крикнула она на прощание, и Фёдор усмехнулся.       – Молчи. – Юра сжал её руку. – Ни сраму, ни совести! Мало тебя отец порол? Что будет, коль он узнает, что ты с щенком басмановским лизалась?       Варя закатила глаза.       – А ты что, ему рассказать хочешь? – спросила она и заглянула брату в лицо.       Остановившись, Юра разжал пальцы.       – Да не буду я ему ничего рассказывать. – Он покачал головой и потёр переносицу. Растрёпанные рыжие кудри упали на глаза. – Но в следующий раз думай, прежде чем мужикам в руки прыгать. Порченая девка кому нужна будет?       Варя скривила нос.       – Он даже целоваться толком не умеет, куда там до большего, – пробубнила себе под нос она. – Ты мне лучше скажи, что вы с ним не поделили? Это ведь он тебе под глазом…       – Да он, он, хватит уже! – перебил её Юра.       Варя смолкла и больше ничего не спрашивала. Так и шли они до дома, молчаливо перебирая каждый свои мысли.

~*~

      Тем, что произошло у реки, Фёдор был почти доволен. Правда, пришлось в реке чуток искупаться, но это мелочи. Зато потом с девицей целовался. Да не с абы какой, а с княжной! И не просто с княжной, а с племянницей государевой. Причём ещё и весьма недурной собой.       Такие мысли занимали его, пока он шёл до палат государевых, куда Иван Васильевич позвал его, Володьку – одного из приказных людей, купца богатого и, по совместительству, друга Федькиного, и Михаила Черкасского, и Юрку Сицкого, да ещё нескольких служилых людей. Фёдор знал, что с него за поход спросят. Татарский хан житья не давал на южных рубежах, много крови попил, человекояд и земель русских разоритель. Оттого и обещал государь за победу над ним награду ценную.       Впрочем, Фёдор сражался не из корысти. Он бился потому, что не мог иначе.       – Ишь, радостный какой. – Володько нагнал Фёдора на полпути до залы, усмехнулся и пригладил усы большим пальцем. – Чего улыбу тянешь, Федька?       – Пред царём предстану, оттого и рад, – ответил Фёдор и гордо выпрямился. – Хотя рад я не только поэтому. Я вчера на купальском гулянии со славницей-красой целовался.       – Хо-о! – протянул Володько. – И как оно?       Фёдор пожал плечами. Волны огненно-рыжих волос, ниспадающих на её грудь, голубые, похожие на реку в ясный день, глаза и румяные её щёки не выходили из головы. И всё это – обещанное.       – Я пока не понял, – в ответ на Володькин вопрос сказал Фёдор. – Она очень смущалась и ломалась.       – А ты, знамо дело, как храбрый муж, взял всё в свои руки? К сердцу девку прижал, на траву уложил и давай её целованием жарким целовать?       – Ну да. – Он прикрыл глаза и самодовольно улыбнулся. – А как иначе-то?       Не мог же Фёдор в самом деле сказать, что это он смущался и ломался, а Варвара Васильевна над ним ещё и подшучивала. Да засмеют всем войском! И что это такое, что в осьмнадцать годов опричник перед девкой робеет? Срам один! Так что, прости, Варвара Васильна, но Фёдор так позориться не намерен. Однако, ежели так посудить… Ладно, Фёдор опозорился ещё вчера, когда всей тушей в реку рухнул, когда столбом стоял, рот раззявив, и не знал, чего дальше делать. Вот тогда он и опозорился, это стоило признать хотя бы самому себе.       Зала уже наполнилась опричниками и некоторыми боярами да князями, кои верность царю делом доказали. Воздух гудел тихим рокотом голосов. Федя заметил стоящего у стены старого князя Сицкого. Обычно с ним таскался всюду сын его, Юрка, да только сегодня его здесь не было. А жаль. Хотелось бы на рожу его скривящуюся поглядеть, когда Фёдора невестой наградят.       Ещё до Фёдорова похода на татар случилось им сцепиться, и Федя из сцепки этой правым вышел. А всё из-за Варвары дрались.       Двери отворились, в залу, опираясь на посох, вошёл царь, и все голоса тут же единым разом стихли. Чёрный подрясник влачился по половицам, на мощной государевой шее золотом блестел крест. Сильно ссутулился Иван Васильевич, глядел на людей своих искоса, исподволь, будто бы в сердце заглядывал.       Дошагал царь до своего седалища и, воссев, начал вещать. Как и полагал Фёдор, с него спросили за поход. Сколько погибло, сколько наших, сколько вражьих. Выслушал царь, улыбка тронула его сухие уста, и он благосклонно кивнул.       – Михаил Черкасский, Володько Лехчанов, поезжайте ко князьям черкесским, – велел государь, и Федя прикусил губу.       Потерпеть надо. Скоро государь скажет, что отдаёт в дар Фёдору княжну.       «А вдруг не отдаст?» – подумалось Феде. Род у ней, знамо дело, знатнее, а Басмановы, хоть и не грязь грязью, но родословием не блещут, уж точно. Вдруг Иван Васильевич не захочет с таким, как он, в родстве быть? Он же царь, а Федька – так, пёс гавкучий.       Нет, ну что за глупости? Сказал же государь, что породнится. Значит, так оно и будет. Царёво слово – оно всё равно, что слово Божие, непреложно, коль тот сам его не сменит. Рука беспорядочно закрутила кольцо на среднем пальце.       – Фёдор, вперёд выйди, – приказал царь, и Федя встал перед ним, склоняясь до земли. В глотке пересохло. – Встань. За подвиги твои ратные награда тебе положена. Как и обещал я, дарую тебе в жёны племянницу мою, дочь князя Сицкого, Варвару. И чин кравчего вместе с нею даю тебе.       В зале будто бы тотчас кончился весь воздух. Вспыхнули Фёдоровы щёки, и он снова отвесил земной поклон.       – Благодарствую тебе, царю! Да продлит Господь дни жизни твоей, и…       – Ну, будет тебе, разошёлся. Встань.       Федя снова встал, силясь не улыбаться, но улыбка всё равно рвалась расцвести на губах. Царь дал ему в дар племянницу! Подумать только, какую честь оказал государь такой блохе, как он!       Из залы уходил Федя с ликующей радостью на сердце.