Полёт ласточки

      Она понятия не имела, когда это началось. И уж тем более не знала, когда всё это кончится. Наверное, никогда. Даже после смерти он не оставит её душу в покое, а продолжит высасывать, дьяволу подобный, всю кровь кипучую, всю жизнь тягучую.       Да что говорить? Она и жить-то уже не хотела. А когда-то казалось, что счастливей её нет на всём белом свете. Конечно, счастлива – за славного воина ведь её отдают! Он казался ей самым красивым: с очами пронзительными, с кривым рубцом, тянущимся вдоль лица и чрез горбинку носа, и уста алые, чуть надтреснутые от мороза. Даром что видела его лишь издалече, да всё со спины. А руки-то какие крепкие у него, какие руки!       Откуда ж ей знать было, что эти руки сделают с ней?       В глазах темнело. В черноте размывались и пронзительные очи, очертовлённые бешенством, и кривящийся, поморщенный от ярости рубец чрез всё лицо. Уста алые гневно выплёвывали ей в лицо обжигающие слова:       – Проклятая потаскуха! Шлялась где? Где ты шлялась, я тебя спрашиваю?! Где пузо наблядовала, щель ты срамная? Ну я тебе сейчас устрою…       Крепкие руки разжали наконец её горло, и она мешком рухнула на пол. Пузырящаяся розоватая пена падала с губ, а в глазах чертями плясали тёмные разводы. Кровь в ушах ревела, но она всё равно услышала, как он срывает с себя одежду.       Её захлестнуло волной страха. Она прекрасно понимала, что он с ней сделает. Его тяжёлые шаги приближались к ней, и перед очами смертно-белыми пятнами мелькнули его голые стопы. Рывком он поднял её с пола, швырнул на постель и, словно сдирая с неё кожу, сорвал с неё одежду.       «Господи», – успела подумать она перед тем, как её исполнили муки адовы.

~*~

      Чем дальше лето заходило, тем больше Варя себе места не могла найти. Июль вовсю солнцем пёк, а отец так и не сказал, кому Варьку отдаст. После Купалы, ровнёхонько на следующий день, она сама спросила у него – не напрямик, а так, исподволь заходя, – кто ж её суженый. Но стоило только отцу услышать её вопрос, как тот тут же взъярился, мол, за кого укажу, за того и пойдёшь, не суйся батьке под руку с такими вопросами. Матушка так и вовсе знать ничего не знала. Откуда ж ей знать, коль отец говорить не желает?       Потому и осталась Варя в тягостном неведении.       Впрочем, она успокаивала себя тем, что скоро близился час Второго пришествия, а потому печаловаться о замужестве долго не придётся. Кончилась седьмая тысяча лет со дня миротворения, стало быть, исполнился срок земле. Но Господь медлил. Святые отцы, бывшие ещё при государыне Софье Палеолог, бабке Ивана Васильевича, велели помнить седьмую тысячу и говорили, что надлежало свершиться ещё скольким-то седмицам. А сейчас уж шёл семь тысяч семьдесят пятый год. Подступала семьдесят седьмая седмица.       Варе казалось, что и незачем ей замуж идти. Для чего, ежели скоро Господь со тьмами святых ангелов придёт? Хотя она тут же поправляла себя, как в Святом Писании сказано, что как и во дни Ноевы женились и замуж выходили – так и во дни Сына Человеческого будет.       Второе пришествие единовременно и радовало, и пугало. Так же, как и грозящее близостью замужество. Думать о нём не хотелось, но всё одно думалось. Сидя у окна, Варя дошивала рушник в приданое, а мысли то и дело к концу времён и к браку поворот давали. Беспокойно, и оттого работа нейдёт. Варя больше времени тратила на то, чтобы расставить ровно мотки с нитями, одна к одной разложить иголки и снова переставить мотки в новые рядочки.       Поняв, что работа стоит на месте, Варя ушла в сад.       Свирепствующее солнце жгло макушки, и от духоты хотелось умереть. Одно спасение – прятаться в густой тени яблоневых деревьев, растущих во дворе.       Варя сидела в глубине сада, прислонившись спиной к высокому забору, отделяющему её от слободского бурления. Звуки просачивались сквозь широкие выцветшие доски. Там, за забором, молоденькая жёнка плакалась кому-то на суровость мужа, смеялись несколько мужиков – скорее всего, опричники – и где-то вдалеке соловьём заливалась молодёжь. Песенка звенела колокольчиком, качалась, как былинка на ветру, несколько голосов ладно свивались в один, точно ниточка в веретене. Варя что-то мычала, вторя поющим, прикрывала глаза и представляла себя далеко отсюда, в родном Покровском. Вот там хорошо было.       Ещё лучше жилось в Новодевичьем, особенно по весне, когда распускались травы и деревья, и монахини, уставшие от зимнего холода, выходили работать в монастырском огороде. Варя тоже помогала, хотя отец на месте помер бы, ежели б прознал, что она, урождённая княжна, племянница государева, делать удумала.       Из общего рокота пёстрых звуков Варя выудила мерный голос Юры. Он беседовал с кем-то. Варя прислушалась, но всё равно ничего не услышала.       Она давно уже хотела с братом поговорить о Марфе. Его связь с ней Варе не нравилась вовсе. Свежа ещё была память о чернавке, которая пропала из их имения сразу, как понесла. Варе не хотелось, чтобы и Марфа так же исчезла, обрюхатев, а это безусловно бы случилось – как верный итог того, что промеж женского рода и мужского происходит.       Залаял сторожевой пёс, и тяжко заскрипела калитка: Юра вошёл во двор, спешившись с коня. Варя тут же вскочила на ноги и кинулась к нему. Если она с ним не поговорит сейчас, то потом может и не успеть.       Юра передал коня холопам и хотел было войти в избу, но Варя налетела на него, ухватила под руку и потащила в сторону.       – Эй, а поздороваться? – возмутился Юра. – Какая муха тебя укусила?       – Поговорить надо. – Варя уволокла его за угол и, оглядевшись, вперила в брата суровый взгляд. Юра тяжело выдохнул и размял пальцами лоб. На сестру он глядел с недоверием, кривил губы и скрещивал руки. Наконец он выдохнул:       – Ну, что ж. Говори, раз надо.       – Не трогай Марфу, – попросила Варя, и Юра уставился на неё с удивлением в глазах.       – Не трогать Марфу? – переспросил он, будто не до конца веря, то ли он услышал.       – Именно. Она моя служанка, а ты с ней любиться перестань.       Юра ошарашенно глядел на сестру, хлопал ресницами и всё молчал, то открывая, то закрывая рот.       – А не много ли ты хочешь, сестрица моя милая? – спросил он наконец. – Это тебе по монастырям туда-сюда скакать весело, а мне нет, во мне сила мужеская выходу просит. – Он покивал, ухмыльнулся в усы и, вдруг припомнив что-то, добавил: – И ты сама-то на себя глянь: на Купалу кто с щенком басмановским лизался? Я, что ли?       – Это тут при чём? – Варя покраснела. – Фёдор не моя служанка, он не обрюхатится, а вот если Марфа понесёт, то матушка её в пыль перемелет и по ветру пустит, а мне это не надо, Марфа мне нравится. А потому ищи себе иную полюбовницу!       Юра смерил её взглядом, скрестил руки и в недовольстве поджал губы.       – Значит так, Варенька, – начал он. – Смотри, как мы с тобой поступим: ты не лезешь ко мне с увещеваниями, а я великодушно не говорю никому о твоих блудливых похождениях на Купалу. Договорились?       От такого Юркиного разворота Варя аж закашлялась.       – Да ты… Да у тебя совести нет!       – Да, совести у меня нет, но я, в отличие от тебя, это признаю. – Юра ослепительно улыбнулся и, потрепав Варю по голове, пошёл в сторону избы.       – И Страшного Суда не боишься? – крикнула она ему вслед.       Юра лишь засмеялся, не оборачиваясь к сестре.       – Вот перед Судом и покаюсь, а сейчас, сестрица моя, – он запрыгнул на крыльцо и по-шутовски подмигнул ей, – я предпочту не тратить отмеренные Господом Богом годы на монастырское воздержание и как следует услажусь жизнью. Будь здорова, Варь!       С этими словами он махнул рукой и скрылся в тёмном проёме двери. Варя тяжело вздохнула, возведя очи горе. Что ж. Коль не хочет Юра её слушать, то Варя скажет Марфе. Уж она-то не посмеет ей прекословить. Улучив момент, когда никого рядом не случилось, Варя придержала Марфу за могутный локоть.       – Погоди-ка, не беги, – стараясь не сильно вливать в голос суровости, сказала Варя и потянула холопку за собой.       Марфа напряглась, губы поджала, но безмолвно последовала за госпожой. «Славная она всё-таки холопка», – подумала Варя. И как жалко будет, коль она понесёт.       Заперев за собой дверь, Варя сурово воззрилась на Марфу.       – Я где-то провинилась, княжна? – уловив недобрый настрой своей хозяйки, вопросила она.       – Провинилась. Я знаю, что ты сношение имеешь с моим братцем. Так ты перестань. Он тебе не пара, и ты ему не ровня. С ним поведёшься – бед не оберёшься. Оттого и перестань, да и думать об нём позабудь.       Варя ещё раз, для пущей уверенности, стрельнула стужённым взором, но Марфа лишь откинула за спину косу и сказала:       – Не могу я перестать, княжна. Коль княжич попросит – не отворочусь.       – Выпороть велю, тоже не отворотишься? Отвечай.       – Хоть до крови, не отворочусь! – стояла на своём Марфа. – Я от него ни в жизнь не отрекусь! Я готова терпеть сколько угодно, хоть кнутом секите.       Тяжело стало Варе смотреть на свою холопку, на её жаром горящие медвяно-карие глаза, на прямой разворот плеч, на гордый стан и вздёрнутый подбородок. Неужто в самом деле она мыслит, что Юрка любит её? И настолько её душа верит в эту басню, что Марфа и под кнут лечь готова? Варя покачала головой.       – Дура ты, Марфа, – выдохнула она.       – Ничуть не дура, княжна. Мне ведомо, что он – птица высокого полёта, а я так, малая птаха. Но и Владимир-князь от ключницы был рождён.       Варя удивлённо вскинула голову.       – Уж не знаю, откуда тебе про то ведомо, но ты из головы думы такие выбрось. – Варя сцепила руки за спиной и прошлась вокруг Марфы. Та под её взором стояла прямо и даже не думала робеть. – Коль ты понесёшь, матушка тебя со свету сживёт, и не быть тебе матерью княжича. Так что, Марфа, ежели ты не дура, то смекнёшь, что для тебя лучше.       Ещё раз окатив холопку студёным взглядом, Варя отпустила её. Пороть Марфу не хотелось, но придётся, ежели она Юрке от ворот поворот не даст. Ну в самом деле, нельзя же из-за одной Юркиной прихоти лишаться такой работящей девки!       Варя бы так и думала про это весь вечер, если бы, проходя мимо, матушка не склонилась над её ухом и не шепнула:       – Во время вечери отец назовёт имя женихово, – и сердце от этих слов замерло у Вари в межреберьи.       Её будто обдало ледяной водой, а следом – крутым кипятком. Отчаянно хотелось дать себе отсрок, чтоб ещё немного побыть в сладостном неведении, но в то же время не терпелось скорее разрешиться от бремени тягостного ожидания, не дающего покоя ни днём, ни ночью.       С трудом Варя дождалась вечери, когда отец воротится со службы и они все усядутся за стол. У Вари темнело в глазах, и кусок в глотку не пролезал. Она заставляла себя не подавать виду, но на спине проступал холодный пот.       Боже, почему отец так тянет?       Взглянув на неё, он широко улыбнулся, и Варе стало не по себе от этой улыбки. Слишком широкая, слишком счастливая, слишком пугающая. Варя ни о чём не думала. Все мысли вытеснил один-единственный вопрос, разрывающий голову беззвучным воем: «Кто он?»       Глубоко вдохнув и резко выдохнув, она сцепила зубы. Воздух рваными всплесками утекал из её груди. Ей стало больно, тяжело, жарко, но в то же время холодно. Воздух стал прелый. Тошнота схватила её за шею и сдавила горло. По костям лупила вопящая резь.       – Ну, Варька, радуйся да благодари Ивана Васильевича! Нашёл он тебе жениха, скоро сваты царские приедут.       Варя вздрогнула. Руки затряслись ещё пуще, и она ногтями вцепилась в бёдра. «Кто он?!» – хотела закричать она во весь голос, выплёскивая скопившийся в ней страх. Уж несколько месяцев Варя так жила, будто её подбросили в воздух, но никак не поймают. И поймают ли? Или же она разобьётся оземь?       – За кого меня отдаёшь, батюшка? – спросила Варя будто бы холодно, но голосок дрогнул, с головой выдавая её.       Сердце стучало единой мыслью: «Кто он, кто он, кто он, кто он, кто он?!» Воздух обратился в студёную воду, и Варя чувствовала, как задыхается. Отец ухмылялся в бороду, медлил, тянул, а ей хотелось разрыдаться, вцепившись изломанными пальцами во встрёпанные волосья.       – Ты знаешь его, – ответил отец, и Варя едва ли не вскочила на ноги.       «Да кто он, чёрт тебя побери, пень ты старый?!» – вопила она внутри себя. Один токмо Господь ведает, какими нечеловечьими силами Варя держала в холоде лицо.       – Батюшка, я много кого знаю, – обмягчая голос, сказала она, а сама подумала: «Ему же просто всласть на мои муки глядеть».       – Алексея Басманова сын меньшой, Фёдор, – наконец сказал отец, и это имя веянием ветра прошлось от кончиков пальцев до самого Вариного сердца. От облегчения вскружилась голова, и перед глазами потемнело.       Неужели Варе повезло? Неужели Господь Бог смилостивился над нею и уготовал мужа по сердцу? Варе захотелось плакать от облегчения. С того самого дня, как объявила матушка о том, что отец велел им езжать в Александрову слободу, тревога не покидала Варю и всё давила, всё душила её.       Фёдор Басманов. Это имя, будто меч обоюдоострый, рассекло тягостный, крепкостный узел беспокойства, перетягивавший Варину грудь. Фёдор мил, молод и пригож. Что ещё девке надо?       В голову, не спросясь, полезли мысли – и все о целовании у речки. Щёки загорелись; Варя прижмурилась, студя ледяными руками смущёнчатый жар.       – Ишь ты, засуетилась как, – хмыкнул отец.       Тут же выпрямившись, Варя приложила руку ко груди.       – А как же, батюшка? – Она широко улыбнулась ему. Уж и не помнила, когда в последний раз так при отце улыбалась. – Коль по сердцу мне тот, чьё имя ты назвал, то отчего бы не суетиться?       Отец сохмурил для порядка брови, но глаза щурились не зло, по-доброму.       И всё-таки, Бог милостью не убог. Не сбылось над Варей ничего из того, что спать не давало. Не чахнуть ей в лапах старикашьих, не горевать ей, роняя ночами слёзы в подушку, не тяготиться от того, что лик у мужа – и чёрт краше. Господь Варю миловал.       В скорости удалось ей и с женихом повидаться.       Она по материному наказу пошла с холопками купить на неделю чего-ничего. Торговые ряды бурлили – суббота, день базарный, вот все и толкутся. Как княжне из благого рода Варе, конечно, без надобности самой по торгам ходить – на то холопы есть. Но каждая хозяйка должна уметь и понимать всё, что умеют и понимают её слуги – и ещё больше должна. А как выучиться, если сама в жизни на торгах не бывала?       Фёдора Варя приметила издали. Он сидел на пегой лошади, ласково похлопывал её по шее и улыбался. Что-то сказав товарищам, он потянул кобылу за узду, и та послушно зашагала вдоль рядов. Варя залюбовалась тем, как он держался в седле. Его гибкое тело словно для того и родилось, чтобы он ездил верхом.       Повернув голову, Фёдор заметил её, и его улыбка стала шире и будто бы засветилась ещё ярче. Он подъехал к ней, а внутри Вари замерло сердце.       – Ну здравствуй, любезная. – Он прищурился и спешился, поравнявшись с ней.       Варя отвела глаза – не из скромности, а приличия ради. Принято очи долу при женихе опускать, принято лик от него отвращать, вот Варя и отвращает. Хотя слукавила бы она, коль сказала б, что вовсе смуты в сердце не рождалось.       – Ты гляди, очи отводит она. А на Купалу смелее была, – усмехнулся Фёдор.       – Так то на Купалу, там хоробрость и к месту, и ко времени. – Варя посмотрела ему прямо в глаза. – Или мне при честном народе да средь бела дня на шею тебе, Фёдор Алексеевич, вешаться?       В ответ Фёдор засмеялся.       – Смешная ты девка, Варвара Васильевна. Смешная да лепая. – Фёдор достал из-за пазухи голубую ленту и потянулся к Вариной косе, но тут же опомнился, одёрнул себя. – Будь добра, любезная, ладонь подай.       Смутившись, Варя протянула руку, и Фёдор со всею осторожностью повязал ленту на Варино запястье. Его пальцы, касающиеся её, теплили кожу, и у Вари от этого вдруг зарозовели щёки. Голубизна ленты опоясала руку, высинила плетущиеся вены. Варины губы осенила мягкая улыбка.       – Благодарствую, Фёдор Алексеевич, – сказала она.       – Носи на здоровье, – ответил тот, никак не отпуская её руку. Варя и не торопила его, лишь сдерживала искристую улыбку.       На неё глядели с желанием и раньше, её провожали сальными взглядами, пожирали похотливыми взорами, и Варе хотелось, чтобы с неба сошёл огонь и поглотил их всех. Однако с Фёдором было не так. Когда он глядел на неё, внутри Вари всё трепетало, також хотелось глаз с него не спускать и всё смотреть, смотреть, покуда зрак не истончится.       Фёдор наклонился к её уху и шепнул:       – Сватов жди. – Его дыхание было тёплым, а голос – мягким, высоким и чуть хрипловатым. – Скоро уж моей будешь…       – Княжна! – Холодный голос Марфы хлыстом рассёк воздух, и Варя дрогнула от неожиданности. – Княгиня Анна Романовна уж заждалась, идти нам надо.       Варя поджала губы. Ложь всё это, она знала прекрасно, что матушке всё равно, а Марфа просто бдит, чтобы Варино целомудрие не пошатнулось от того, что она с молодцем при честном народе помилуется. И что-то ей подсказывало, что дело без охотки до мести не обошлось.       Пришлось откланяться и, проводив тоскливым оглядом Фёдора, идти дальше. Но руку грела голубая – прямо как Варины очи – лента. Варя то и дело разглаживала её кончиками пальцев, любовалась ею и никак не могла налюбоваться.       Скорее бы уже сватовство…

~*~

      В ожидании Варя едва ли не сошла с ума, и волнение её сочилось через край – так, что становилось заметно всем окружним. Приходившему к ней Максиму о причинах своего переживания она ничего не сказала: боялась, упаси Бог, сглазить.       Холопкам тоже – ни слова. Девки они хорошие, да токмо язык у иных что помело: метёт-метёт и, глядишь, чрез день на всю слободу разметёт. А коль одна расскажет, другая подхватит, третья обсудит, четвёртая осудит, то как скончание того кто-нибудь Варю сглазит и беси всё дело сватам расстроят. А на что это ей?       Но таиться ото всех было тяжко, оттого она чувствовала, что вот-вот умом тронется. Язык будто жгло что-то неведомое, подстрекая сболтнуть лишку, выдать всю сокровенность. «Чёрт смущает», – без ошибок определяла Варя и крестилась, крестилась.       Когда вскрылся день, когда её просватают, Варя не могла усидеть на месте. Девки выряжали её, а она то и дело вертелась, чем раздражала мать. Впрочем, та шибко не злилась, радостная, что дочь наконец исполнит свой долг.       В уголке сидели видавшие жизнь старухи, мамки-няньки, на чьих лицах глубокими бороздами протянулись морщины. Пока сенные девки вертелись вокруг Вари, старухи наблюдали и потихоньку сплетничали друг с другом. Их голос мерным рокотом разливался по комнате. Матушка довольно шагомерила горницу, любуясь дочерью.       – Красавица, что ни есть. – Матушка ещё чуть покружилась вокруг Вари и повернулась к бабам, попутно приказала девкам: – Поправьте ей срачи́цу, перекосилась. А вы что обсуждаете, кумушки?       Старухи с почтением уступили ей место, и матушка присела на лавку, величаво сложив на груди руки.       – Да вот давеча Фёкла сыном разрешилась.       – Такую распутницу, как ваша Фёкла, в монастырь упечь надо, чтоб грехи отмаливала, блудница содомская. Она и другим девкам пример худой подаёт, – сказала матушка.       Варя изо всех сил старалась не слушать этот разговор и не вспоминать о Марфе. После их разговора она стала тише воды и ниже травы. Даже сейчас она стояла поодаль, стараясь не встречаться с госпожой своей взглядами. Варя всё это примечала и зло сжимала руки. Юрка испортил её холопку!       Краем глаза Варя увидела, как Прошка вытягивает из ларчика алую ленту.       – Нет, возьми голубую, – поспешно одёрнула холопку она.       Хитро ухмыльнувшись, Прошка отложила алую ленту и взяла голубую, подаренную Фёдором. Варя собрала всю волю в кулак, чтобы не лучиться глупой улыбкой, но уголки губ всё одно стремились кверху.       Прошка закончила плести ей косу, на Варю надели богато отделанный летник, выкроенный из дорогого красного сукна, с зарукавьями, расшитыми золотыми узорами, и она, бросив торопливый взгляд в зеркальце, вышла из опочивальни. До сватовства оставалось всего чуть-чуть, но сидеть в четырёх стенах и ждать Варя больше не могла.       Осторожно она прошмыгнула на порог.       Вечер превратил голубизну неба в рябиновый покров, подёрнутый на концах винным пурпуром. Темнело. Значит, скоро придут сваты. Варя полной грудью вдыхала сырой, пропитанный ароматом близящегося холода воздух, держала его в плючах пару мгновений, чувствуя покалывание в сердце, и медленно выдыхала. Загорались просыпанные Богом белоснежные искры звёзд, вспыхивала пепельноокая, мраморноликая луна. Варя так и стояла, задрав голову к небу.       Она прикрыла глаза, наслаждаясь нежным скольжением ветра по коже.       Залаял пёс, и Варя вздрогнула. Калитка натужно заскрипела, в густоте сумерек чёрными очертаниями мелькнули человечьи фигуры. «Сваты!» – спохватилась Варя, оперлась на перила, выгнулась, выглядывая пришельцев, тут же отпрыгнула к двери, влетела в сени, кинулась в горницу к матери.       – Варвара! А ну, прекрати носиться! – окрикнула мать её раньше, чем Варя успела перескочить через порог. – Ну что такое! Ты княжна! А скачешь подобно холопкам! Достоинство, Варвара, достоинство своё княжеское не растряси!       Варя поджала губы, сглатывая сердитость.       – Сваты там, матушка.       – Сваты? – Она пуще прежнего скривила лицо. – И ты видела их?       – Только самую малость… – промямлила Варя, чуть отступая назад. – Почти ничего не приметила, просто в сумраке тени, да и всё.       Мать, зло выцедив сквозь зубы воздух, резким движением отворотила Варю с пути и вышла из горницы. Походя, она осыпала холопок торопливыми указами, и в её голос вплеталась порождённая волнением стальная резкость.       Варя перемялась с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. В конце концов, злость матери была понятнее некуда: сватов негоже выглядать раньше срока, их никто видеть не должен, чтоб не сглазить. А Варька увидела. К худу ли? Бог весть. Быть может, и нет. Но ладони потели, и Варя тёрла их, тёрла друг о друга, жадно рыща глазами по горенке.       На материном рундуке, косо сбившись, лежали ткани. У Вари затряслись руки.       «Если не выровняешь – конец твоему сватовству поперёд почина будет, а сама ты помрёшь от батюшкиной науки. Ты ж сглазила, ты спугнула хрупкую удачу, тебе и ответ держать», – неприятной резью в голове засвербела мысль. Судорожный выдох свалился с губ. Варя быстро принялась равнять ткани, чтоб без единой складки, гладко, чтоб без бугорка, ткань ко ткани. Иначе – не просватается. Иначе – помрёт.       – Княжна, Анна Романовна велела… – Прошка не докончила, ахнула, увидев, чем Варя занята. – Княжна! Брось, холопье это дело! Ну вот, сарафан-то измяла…       Прошка принялась поправлять на Варе одежду – так же быстро, как до этого Варя поправляла ткани.       – Ох, да что ж я! – Прошка тут же подскочила. – Велено тебя вести к сватам-то! – И она потянула Варю вниз, прочь с женской половины прямо в общие клети. Возле самого входа в непокоевые хоромы Прошка резво перекрестила её и шепнула: – С Богом!       Опустивши очи долу, вводимая под руки, Варя степенно перешагнула – не дай Господь наступить на него – через порог и так же степенно прошла до отца-матери. Кружевное покрывало струилось по плечам, укрывало косу со вплетённой голубой лентой. Варя не поднимала очей, из всех сил выжимая из себя робость.       – Хороша ласточка, – похвалили сваты.       Прозванье это больно резануло по сердцу. Ласточка. Един человек так Варю звал, да нет уж того человека. В ушах взвыли волки, и ко груди ледяной волной прилило отчаянное желание что-нибудь сделать. Ну хотя бы что-нибудь.       Сквозь тревогу Варя едва ли услышала отцов приказ:       – Поднеси, Варенька, гостям квасу испить.       Варя, всё так же не поднимая головы, поднесла ковш каждому. Когда дошла очередь до последнего молодца, Варя дрогнула. На неё глядел хитро щурившийся Фёдор. Прежде чем принять ковш, он невесомо провёл пальцами по её руке. «Смеётся надо мной», – подумала Варя, не теряя печальной улыбки.       Весь вечер строила она из себя покорную и безмерно робостную лебёдушку, пока родители живописали о всех её достоинствах. Чем дальше время заходило, тем душнее делалось в клети.       – У вас товар, у нас – купец. Не продать бы вам? – громыхал грубый голос свахи, и невидимые тиски сдавливали Варину гортань. Слова резали уши и пилили слух – но только ей одной. ным, как виделось, всё казалось правильным.       «И чего я, дура, назлобилась? – думала Варя, изо всех сил улыбаясь. – Я счастливица. Подумаешь… Товар…»       Но не думать об этом она боле не могла.       Сватовство кончилось тем, что Фёдор в один глоток осушил чарку с поднесённым матерью вином – значит, согласен на брак. Напоследок он бросил на Варю долгий взгляд и, поясно поклонившись, вышел. А как только скрылись сваты, все женщины повязали вместе ухваты – на удачу.       Осталось дело за малым. В скорости, как отец сказал, составят рядную роспись, а там, глядишь, и свадьба уже. Оттого и сменялся покоем Варин едкий страх.       Не померла.       Не сглазила.       И всё равно после сватовства она никак не могла уснуть, перебирала в пальцах мягкий шёлк ленты и всё думала. Наверное, всё, что до этого времени Варя терпела, как раз потому и было, что Господь уготовал для неё свободу и покой в замужестве.       – Что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? – прошептала она.       Однако не её едину взбудоражило прошедшее сватовство: холопки с любопытством обсуждали это – промеж себя, мысля, будто Варя не слышит, и робко пытались разговорить и её саму. Варя на эти разговоры поддавалась охотно и не без удовольствия видела, как холопки, навострив уши, внимали каждому её слову.       Варя настолько увлеклась всеми этими сказками, что едва не упустила из виду важную важность, кабы один из таких перетолков не пришёлся на банный день.       В бане раздавался девичий смех и плеск воды. Густой пар обволакивал Варю, и она глубоко вдыхала его, прикрыв веки. Сладко пахло жаром и распаренными берёзовыми листьями. Волосы намокли, из медно-рыжих стали тёмными, как дерево, и прилипли к порозовевшей коже. Девки болтали, трепали языками и вовлекали в свою задорную трескотню и Варю.       – А правда, что ты, княжна, с женихом-то целовалась? И как оно? Будоражит-то? Правда, что голова кругом идёт? – наседала Прошка.       – Ой не то, вовсе не то. – Варя облокотилась взмокшей спиной о стену и потянулась с напускной скукой. – Вот бают, мол, поцелуи медовые, сладкие, а только зубами стукаешься. И дай Бог слюнями не подавиться.       Девки зашушукались, хихикая.       – Это ты, княжна, просто целоваться не умеешь. И жених твой тоже! – сказала одна из девок, самая старшая середь них. – Когда по науке целуешься, то губы и языки, вместе сходясь, рождают довольство.       Варя поморщилась.       – Ой не ври!       – Не вру, княжна, видит Бог!       Марфа же сидела поодаль – бледна да больна, ноги поджимала и напряжённо пялила зенки в одну точку. Её черты едва ли не сливались с почерневшими от обильной влаги стенами бани. Выглядела она хворо, и, приметив это, Варя не сводила с неё глаз.       – Чего ты? – спросила она.       – Вы ничего не чувствуете? – ответила вопросом Марфа. – Смердит вонью что-то, аж тошно.       Девки переглянулись, а Варя нахмурилась.       – Да брось, Марфуша, какая вонь-то? – ахнула Прошка и села рядом с ней, прижавшись боком к Марфиному боку. Та от этого ещё больше наморщилась и отодвинулась.       – Да говорю ж, смердит жуть как! Я держусь потому токмо, что перед княжной извергать еденное соромно.       – Чай, хворь какая, – тихо сказала Прошка, а Варя сцепила зубы.       «Вот же напасть, чтоб всем бесам в ней пропасть!» – зло подумала она, а вслух сказала:       – После бани чтоб бегом шла в мою каморку.       От злости голос налился сталью, и без того присмиревшие девки совсем смолкли, а Марфа только выпрямилась, блеснула гордыми очами и поклонилась.       – Будет исполнено, княжна.       Варя в ответ фыркнула. Предполагала она, что за хворь такая гложет эту холопку. И ничего доброго в тех предположениях не было.       Как только девки расчесали Варины волосы и убрали их в косу, она, удерживая себя от того, чтобы волоком Марфу не оттащить, степенно прошла в свою лекарскую камору.       – Оставь нас, – приказала она прошмыгнувшей следом Прошке.       – Но Марфа моя…       – Я сказала, вон отсюда! – крикнула Варя, и Прошка тут же выскочила прочь. Варя скрестила руки на груди и коршуницей закружила вокруг Марфы. – Когда кровь последний раз падала, не помнишь?       Марфа призадумалась ненадолго.       – Да где-то… Что ли, поперёд Ивана Купалы…       После её ответа Варя сильнее нахмурилась. Внутри чёрным пятном зародилось желание хватить окаянную холопку чем-нибудь тяжёлым, но Варя держала себя в руках.       – И давно тебе в стомахе неспокойно?       – Да вот… Не помню. Недавно. Около седмицы, кажется.       – А перси не налились?       Марфа тут же ухмыльнулась, и гордость снова мелькнула в глубине её глаз.       – Налились.       Варя с силой сжала переносицу пальцами. Злость рвалась из неё, пробуждая в сердце гневные помыслы.       – Я тебе, охальнице, говорила, что матушка тебя, дуру, со свету сживёт, коль понесёшь! Говорила! – Начинавшийся тихим шипением, голос Вари набирал силу. – Говорила тебе бросить думы про то, чтоб от Юрки зачать, говорила тебе к лесу его десятой дорогой слать. И что теперь делать станешь?       Марфа молча пялилась на неё, в недоумении хлопала длинными, изогнутыми ресницами.       – Понесла?.. – переспросила она.       – Понесла! – передразнила Варя, а затем протяжно выдохнула. – Значит так, Марфа. Выбирай. Либо я тебе помогу дитя скинуть, либо…       – Скинуть?! – вскрикнула Марфа. – Бога побойся, княжна! Это ж грех какой лютый! Взять да душу, Господом дарованную, загубить! И не жалко тебе? Это ведь брата твоего сын!       Варя не выдержала, схватила Марфу за ворот.       – Сын! Ты уже и порешить успела, кто народится, да? Грех, говоришь? А блудить – не грех? Как ты эту дитятю растить будешь? Кто тебя, брюхатую, за себя возьмёт? А отродье твоё не жаль? Думаешь, княжичем станет? Да конечно! Размечталась, щель ты срамная! Скоро Юрку женят на какой-нибудь благородной девице, а тебя дай Бог, чтоб не придушили!       Марфа оторвала от себя руки княжны и отшатнула её от себя.       – Он меня не бросит! Он клялся, что…       – Да не сдалась ты ему вовсе! – вскрикнула Варя. –Ты для него так, игрушка-безделушка, дурёшка, на сладкие речи повлёкшаяся, как мотыль до огня.       – Лжёшь, княжна! Ты его оговаривать не смей! Я знаю, что Юрий Васильевич меня жалеет! – прорычала Марфа.       – Даже если б он в тебе в самом деле души не чаял, то никак тебя он не убережёт. Сожрут тебя с потрохами. Да и с чего бы ему тебя беречь-то? Чего ради? Зенки-то раскрой, глупая! Ты ему без надобности.       Марфа молча скрипела зубами. Суженные в точку зрачки дрожали от гнева. Варя выдохнула. Её полнило желание выпороть своевольную холопку, а после – найти брата и высказать ему всё, о чём думала, но она держалась.       – Что ж, скинуть дитя али нет – выбор за тобой. Сроку подумать тебе даю седмицу.       Варя махнула рукой, приказывая холопке удалиться прочь, но тут в дверь слабо постучали.       – Отвори, – приказала Варя.       На пороге стояла, хватаясь руками за стены, женщина с бескровными губами и бледным лицом. Повойник сполз набок, светлые волосы выбились из-под убора и растрепались. Женщина подняла голову, и Варя с ужасом её узнала. На ней женат был отцов ученик, и звали её Ираида.       – Помогите, – прошептала она и едва не свалилась с ног, но Марфа подхватила её под руки.       – Уложи её на лавку, – приказала Варя, резво закатывая рукава сорочки.       И только когда Марфа довлачила Ираиду до лавки, Варя заприметила тянущийся за ней кровавый след.       – Нагрей воды, – давя тревогу в голосе, крикнула она.       Варя подскочила к Ираиде, раздела. Одежда её наглоталась крови: там, где ткань в паху собиралась складками, алыми пятнами горела руда. Варя резво задрала подол рубахи, развернула обмотанные наспех чресла и оцепенела. По коже прошёл холодом страх.       Лоно Ираиды само на себя не походило: затворы разодраны были настолько, что чрез них виднелась истерзанная, кровоточивая матица, налитая красно-пурпуровым цветом. Разрыв тянулся кривой раной до самого заднего прохода, и Варя понятия не имела, что нужно было сделать, чтобы так растерзать лоно.       – Господи, помилуй… – прошептала Варя.       – Не останавливается… кровь, – тихо пролепетала Ираида. – Уж я её… Тряпицей… Да без толку…       – Ничего-ничего, родная, потерпи немного, – принялась успокаивать Варя.       Правда, сама она так и не поняла, кому говорила это: Ираиде ли, угасающей с каждой секундой, или же себе, чувствующей ледяное дыхание Смерти, слышащей её дыхание. Смерть всегда забиралась на порог тихо, кошачьими шагами подползала к человеку и заносила бледную руку над душой.       – Марфа! Ну где тебя носит! – крикнула Варя.       Из сеней донёсся топот ног, и Марфа молча внесла чан с кипятком, который Варя тут же выхватила. Она работала быстро, споро, отмывая от крови лоно, и лишь изредка отдавала приказы холопке.       – Дай ей вина… Ложку в зубы… Иглу подай…       Пальцы вдели в иглу нить, и Варя сглотнула. Господи, вразуми. Господи, направь. Глаза впивались цепким взглядом в изодранное лоно, и Варя не знала, что делать. За что хвататься? Всё настолько изорвано, что кажется, будто милосерднее будет вонзить Ираиде нож в сердце, чтоб не мучилась. Лоно походило больше на обветшалую тряпицу, разлезшуюся на сотню волокон, к которой и заплату не приделать. И всё сочилась, сочилась почти чёрная, густая кровь. Легче дать Ираиде умереть.       Нет. Варя подцепила иглой кожу, и Ираида застонала. Нет, нельзя дать ей умереть, нельзя. Варя шила, стараясь не слышать плач несчастной, переходящий на крик. Нельзя. Смерть дышала Варе в ухо, а она всё шила, кое-где по-дикарски, пальцами проталкивая матицу внутрь. Не смей умирать.       Господи, помоги; Господи, не оставь.       – Всё скоро кончится, милая, потерпи всего малую малость, – умоляла Варя. В висках стучало, и кончики пальцев кололо. – Всё скоро кончится, потерпи, потерпи…       Ираида взвыла.       Варя зажмурила глаза, но иглу из рук не выпустила. Господи. Распахнув глаза, Варя продолжила. Боже, Ты всё можешь, не оставь, не покинь, не отними Своей милости…       Сошлись последние лоскуты кожи. Варя тяжело разогнула спину и поднялась с колен. Не двигаясь, лежала на лавке Ираида. Измаранные кровью руки Вари не оставляла дрожь, голова кружилась. Варя приложила пальцы к боевой жиле на шее Ираиды. Она должна была хотя бы чуть-чуть, но биться. Однако она молчала.       Мертва.