Полёт ласточки

      

…и говорил им: написано: «дом Мой домом молитвы наречется»; а вы сделали его вертепом разбойников.

Евангелие от Матфея 21:13

      Под голыми ступнями хрустел и ломался снежный наст. Варя рвалась вперёд, но ноги вязли в сугробах, и чем быстрее она старалась бежать, тем непослушнее они становились, будто бы наливаясь свинцом. Дыхание обрывалось, но Варя не останавливалась. Прямо за спиной щёлкали оголодалые пасти, тени мелькали между кривых стволов и кряжистых еловых лапищ.       Вдруг громыхнул вопль, и Варя вскочила с постели, путаясь ногами и руками в покрывале. Вопили далеко, но крик проникал сквозь стены, сквозь ставни, напрямки в сердце. Видать, пытали изменника. Варя перекрестилась и вытерла со лба пот, присела на край постели, прижала ладони к лицу.       Вчера, когда умерла Ираида, Варя будто окунулась под воду. Притихшая Марфа вытянула шею, с порога заглядывая ей через плечо.       – Померла, что ли? – спросила она сипло.       – Померла.       Варин голос звучал ровно и бездушно. Так, как будто смерть ничего не значила. Так, будто всё это – не её вина. Всё тем же не своим, чужим и холодным голосом Варя велела холопам вымыть тело, отправила к мужу Ираиды с известием о смерти, а сама, как только сделала всё, что от неё полагалось, заперлась в комнате, сползла вниз по стенке и зажала голову меж колен.       Нужно было проследить, чтоб всё убрали как следует. Нужно было встать. Нужно было хотя бы стянуть с себя сорочку, наглотавшуюся крови. Но от единой только мысли, чтоб двинуться с места, дойти до пропахшей Смертью каморы и вновь увидеть её победу, Варю мутило.       В средостении сдавливало сердце. Варя отшвырнула одеяло в сторону и постаралась выровнять сбитое дыхание. Густая темень давила духотой летней ночи. А сомкнёшь глаза – и снова зимняя стужа забирается в сердце, снова воют волки, предвещая смерть.       Варя ненавидела Смерть. Каждый раз, когда та, щеря зубы, смотрела бельмастыми глазами Варе в глаза, вся внутренность обволакивалась наледью, индевела, замирала, оттого Варя почти и не слышала, как бушует отец, прознавший про смерть Ираиды, не чувствовала крепких отцовых пальцев, сомкнутых вокруг её запястья железным обручем. Очнулась Варя только утром, когда, протолкнув глубже в себя страх, вошла поглядеть на тело.       «А ведь у неё на шее пятна», – заметила Варя и откинула белую сорочку. По всему телу пурпурными наливами пестрели синяки. Прикусив губу, Варя осмотрела покойную. Напряжение всё сильнее и сильнее въедалось во взгляд. Дюжина багрово-пурпуровых пятен испестрили тело Ираиды. И самое большое пятно – то, что на шее – имело такой вид, по коему становилось понятно: её душили.       Медленно Варя укрыла сорочкой бездыханное тело и села на лавку, окунув лицо в ладони. Она догадывалась и раньше, но сейчас понимание впечаталось в сердце огненной печатью.       Убили её.       Внутри – точно так же, как несколько лет назад, – начало скрежетать нечто, а вдалеке, в недостигаемом сонном мареве, выли волки. «Господи, помилуй», – беззвучно сложили губы.       Убили.       Варя истачивала глазами половицы. Кто убил? Кто, ни Бога не боясь, ни людей не стыдясь, возжаждал исторгнуть Ираидину душу из тела?       Мужа её, Ипата, Варя знала с малолетства. Отцов ученик он, причём любимый. И лучше бы глаза её никогда его не видывали, лучше бы не знали надменных черт его лица, не помнили, как кривилась длинная, изогнутая борозда шрама чрез всё лицо, когда тот морщил нос при виде её и Юрки.       Варя его не терпела с детства, когда тот приезжал погостить к Василию Андреевичу. Это была ненависть с первого взгляда. Ипат гадил ей и Юре. Бить не бил, но лишь потому, что Василий Андреевич не потерпел бы. Но гадил он брыдко и часто. Подсыпал в чарки с питьём всякой погани, от которой живот выворачивало наизнанку, подливал в сапоги грязи, прятал их вещи… Варя и не помнила всего, что он творил. А отец будто и не разумел, что это Ипатовых рук дело, ругал лишь их за испоганенную одежду или потерянные вещи.       Однажды сговорились они с Юрой и построили ловушку для Ипата. Растянули крепкую бечёвку на входе в его горницу и стали ждать. Ипат, всегда ходящий с прямой спиной и чуть задранным подбородком, со всей дури протёрся об дубовые половицы, а Варя и Юра налетели на него с диким свистом, криком и визгом. Пинали они его, пока он отдирал свою мерзостную морду от пола, даже попытались связать, но Ипат вскочил и стряхнул их с себя одним махом.       Сколько им тогда было? Варе – не больше семи годов, а Ипату уже стукнуло семнадцать. Он тогда схватил их за шкирку и оттащил к отцу. А уж отец не постеснялся, выпорол и запер их в наказание. К тому времени Варя уже испытывала на своей спине эту кару, а вот Юре ещё не доводилось хлебнуть что-то кроме розог.       И сейчас, спустя чуть больше девяти лет, Ипат никуда не девался, всё так же загаживая жизнь всем, кому не посчастливилось стоять рядом с ним.       Нет, Ипату точно дела не будет, что жену его убили.       А уж не он ли к тому причастен? Ведь и такое на белом свете бывало, что иной суровый муж во гневе жену и до карачуна засечь мог. Или не причастен? Или…       Варя вскочила на ноги, бросилась к себе в опочивальню и достала бумагу. Перо звякнуло об каламарь, капнуло и разлезлось по бумаговой глади жирное пятно, так похожее на те, что расцвели на Ираидином теле. Варя поморщилась, но пальцы не убавили в скорости, выписали быстро и резко: «И егда вечер быша, пришед в дом мои Ираида, бо ранами изъязвлена есть, и кры из лона течааше. И Богу душу отдаше при первяи стражи ноштняи. И егда утро наступиша, заметих аз следы на вые, аки от удушья. Аще бо убиенна есть Ираида, суд бы чинити след».       Перечтя писанное, Варя присыпала чернила песком и свернула грамоту.       – Прошка! – крикнула она и сунула письмо в руки подоспевшей холопки. – Грамоту родителям покойной вели передать. Она, ежели память мне не лжёт, из Львовых родом. Передай. И чтоб скоро. Скажи, я приказала.       – Грамота? А на что она? Мужу-то ведь передали ужо.       Прошка хлопала ресницами и водила взглядом от письма к Варе.       – Тебя вопросы вопрошать поставили или приказы исполнять? Живо передай! – вспылила Варя, и Прошка кинулась прочь.       В груди не унималось царапучее нечто, а в ушах не стихали волки. А что, ежели гонец опоздает? Схоронят её – и добейся, достучись, чтоб убивца сыскали.       В том, что на Ипата, на мужа её, смерть Ираиды нагоняла одно постылое безразличие, Варя в доподлинности уверилась тогда, когда он пришёл за телом. Ледяная сталь – вот, что было в его очах. Зацепившись взором за Варю, он ощерился, соскалил клыки. И Варя в ответ ощетинилась. Когда он склонился над её ухом, она упрятала руку в калите и крепче сжала лекарский нож.       – Не смей чудить, мелкая дрянь, – прошептал Ипат.       – Закрой пасть, скот королобый, – так же шёпотом ответила Варя.       Утробный рык поднялся из глуби Ипатова чрева, и н миг Варе почудилось, что он вцепится зубами ей в шею, но тот не посмел. Никогда не смел: боялся гнева её батюшки, Василия Андреевича.       Но поздна́ была его гроза. Варя уже пошла супротив него, пославши грамоту родителям Ираиды. Даже ежели не он убил, то и его не минет чаша быть обысканным, допрошенным и проверенным на суде. И как бы он ни был чист – и к нему грязь налипнет.       Варя молила Бога о том, чтобы родителей погибшей не сковывал такой же лёд, какой проморозил насквозь Ипатову душонку. И на сей раз услыхал Господь её мольбу – ввели в суд дело Ираиды.       Судили о деле на Прокопия Жнеца. Зрела черника, лихо шла жатва, бродили по лугам, по полянкам девки с кузовками, ягоды собирают. И никому дела будто и нет, что в мучениях Богу душу отдала одна несчастная женщина. Даже тем, кто здесь на судилище стоит.       Варя не отходила от отца: сегодня он был послухом вместо неё. Она сама просилась, но тот не дозволил. Дескать, знай, баба, своё кривое веретено, не лезь. Вместо неё он вовсе Юрку возжелал взять с собою, да только тому до дела этого было всё равно, потому он и выпросил у отца, чтобы Варька шла. Юрка всегда так делал – коль не желалось ему чего, а Варька за то боролась, он и говорил, мол, батюшка, да возьми ты её с собой. Тогда уж отец соглашался. А Варю и зло брало, и обида душила.       Но в этот раз послухом быть отец не пустил, сам пошёл.       Сами собою скалились зубы. Знала Варя, почему отец не дозволил: ради любимого ученика. Упаси Господь, чтоб Варя против него что сказала. Хотя она благодарила Небеса, что отец вообще дозволил ей на судилище быть, а ведь поначалу и слышать ничего про это не желал.       На судилище люди шли лишь того ради, чтоб скуку развеять. Варя это прекрасно знала. Затем же люди ходили на казни. Послухи – те немногие, кто видел перед смертью покойницу – пересказывали всё, что им было ведомо. Так и отец рассказал в сухих строках и скупых словах: да, пришла давеча такая-то Ираида, такого-то дочь, да, в ранах, да, умерла, нет, не убили. Варя же только зубами скрипела. А вот если б её допустили, уж она-то рассказала бы во всех подробностях, в каких местах, каких мер и какой тяжести были все её раны.       Под конец настала Ипатова череда выйти вперёд и ответ держать. Он оглядел собрание и крикнул:       – Давеча, перед тем, как преставилась эта дрянь, жена моя, случилось мне уличить её в том, что понесла она. Да только не от меня ребёнок-то.       – Вздор! – закричала мать Ираиды. – Вздор, как не твой ребёнок, ирод, как не твой-то?!       – Тихо! – крикнул судья и кивнул Ипату, чтоб продолжал.       – Она страшная у меня была, жена моя, – он усмехнулся, косо глядя на тёщу, – а на страшную суку и кобель не вскочит. Да и не люб я ей был. Ясное дело, что не от меня ребёнок. А как я её уличил в этом да поколотил малость, как у Сильвестра в Домострое писано, она и вздумала от бремени разрешится. В горнице заперлась, всё бабье место себе раскорчевала, после сего и сбёгла. Вон, гляньте-ка, что нашли.       Он порылся в калите и, достав оттуда что-то большое и красное, бросил судье. Тот поймал, с миг поглядел и тут же, брезгливо скорчившись, уронил на пол.       – Труп дитячий, – пояснил Ипат. – Ссохся почти уж. Она его из утробы исторгла, оттого и померла, дрянь. Так что нечего тут и слушать. Детоубийце и самоубийце в пекле адовом самое место. Сама она себя истерзала, никто её не убивал.       – Да ложь всё это! – крикнула Варя и, не выдержав, рванула вперёд, расталкивая людей локтями, покуда не выскочила на середину круга, в котором стоял Ипат.       – Варька! – зашипел отец, но та уже не слушала.       – Да у неё ссадин с дюжину было по всему телу: на груди, на ногах, на ляжках! И на шее – следы от лапищ! Ежели б она сама скинуть дитя хотела, то откуда побои на теле?       – Варвара, – яростнее прорычал отец, но Варя снова не умолкла.       – Назовись, девица, чья ты будешь и отчего говорить рвёшься, – потребовал судья.       Варя выпрямилась и сказала:       – Варвара Васильевна я, дочь Василия Андреевича, князя Сицкого, кой послухом сегодня отвечал. А говорить я рвусь потому, что я получше батюшкиного расскажу, что с Ираидой в последний Богом отмерянный час деялось. Я ей лоно и шила. Лекарша я.       Прошёлся шепоток, как ветер над могилой, и долгое мгновение судья думал, покуда не дозволил:       – Ну, говори, коль так.       – Никак не могла Ираида сама дитя скинуть, раны на мясных вратах такие были, словно нарочно её рвали – и будто бы грубо, рукой или ещё чем таким, крупным, явно куда большим, чем женовье лоно может принять.       – Да что тут думать? Сама руку в себя и засунула, – крикнул Ипат, но судья махнул рукой, приказывая ему смолкнуть.       Варя продолжила:       – А пятна на шее кольцом – верный знак, что душили её. А за битьём и выкидыш последует. Ежели чреватость к родам шла, то и помереть женщина может, от выкидыша-то. Да как Бог свят, убили её! Ты и убил! – Она ткнула пальцем Ипату в грудь. – Сам сказал, что отколотил её! Ещё не схоронили труп, можете глянуть, там всё, как я сказала! Может, по пятнам сверить, не твоя ли рука синяки оставила, а?       – Ах ты рвань, расшивоха, да как язык повернулся! – вскрикнул Ипат и выхватил саблю. – Божий суд! Божий суд всё порешит, кто прав, а у кого гнусная ложь на устах!       Варя вздрогнула, отшатнулась от уткнувшегося под горло лезвия.       – Не по закону! Куда воин против девки! – тут же завыла толпа.       – Бери наймита! Наймит вместо тебя пущай выйдет! – кричал Варе Ипат. – По закону пусть наймит вместо тебя идёт!       Он напирал на неё, и она, растерявшись, отступала назад. В поисках поддержки Варя бросила взгляд на отца, да так и дрогнула: бледное лицо искривилось лютой яростью – настолько, что без слов Варя поняла, что отец уже помыслил, какой каре её подвергнет.       – Кто пойдёт драться за Ираиду, дочь боярина Львова, а по ней же и за Варвару, дочь Василия, князя Сицкого? – крикнул судья.       Варя обернулась, окинула взволнованным взглядом толпу. «Кто пойдёт драться за Ираиду? – вторили мысли в её голове. – Кто пойдёт драться за меня?» Люди мялись, шепчась, вертели головами. Варя сглотнула. Нужно найти того, кто встанет за неё, за них с Ираидой. Кто? Скосив взгляд на отца, Варя в очередной раз уверилась, что от него она помощи не дождётся – тот скорее сам её удавит.       Кто?       – Чёрт, опять влипла, – прошипела она себе под нос. Рука скользнула к калите, висевшей на поясе, зашуршала, нащупывая деньги. Мало. Господи, да ей же не хватит!       Варя обернулась на родителей Ираиды. Те точно так же, как и она сама, вертели головами в поисках наймита. По крайней мере, они в одной лодке. Даже, наверное, Ираидины родители были в положении ещё более тяжком, чем сама Варя: за проигрыш откупаться придётся им.       А судья тем временем повторил вопрос – кто пойдёт драться за Ираиду, – и следом за ним отозвался знакомый молодецкий голос:       – Я за неё пойду!       Вперёд шагнул Максим, и Варя замерла ни жива ни мертва. Ей в один миг хотелось улыбнуться, облегчённо выдохнув, и в тот же миг – схватиться за голову, поддавшись нахлынувшему, точно прибойная волна, страху. Но сам Максим был покоен, точно и не грозила ему страшная смерть в случае, ежели рука по-молодецки, по-глупому дрогнет в бою. Рядом с ним, восполнившись яростью, втолковывал ему что-то его отец, Григорий Лукьянович Скуратов по прозвищу Малюта, обаче Максим не слушал его, да и дьяк, уловив, к чему дело пошло, уже вписал его имя в свои бумаги.       И порешил судья: быть поединку. Чрез малость дней, как всё готово будет, сойдутся на этом же самом месте Максим, Малютин сын, и Ипат, муж покойницы. Да дожить бы до того дня.       Варька уже знала, что ей несдобровать. Как дойдут до дома – батюшка её со свету сживёт, изожрёт, до крохи последней выест, выжжет, точно пламень неугасимый. И как в воду глядела. Отхлестал отец её ладони, а Варька стерпела, сглотнула, снесла. Она ни капли не жалела, что влезла. Поворотись время вспять, она снова бы растолкала толпу, снова выкрикнула бы, что нет Ираидиной вины. Да чего уж теперь? Не поворотится время вспять, хоть моли ты об том, хоть открещивайся.       Так или иначе, всё порешит Божий суд.

***

      Утро на Антония Громоносца, когда русалки на озёрах ряску рвут, выдалось холодным. Всюду в воздухе стоял землистый дух преддождевой сырости, и кудлатые тучки прятали пронзительную небесную синь. В оный день положено было свершиться судебному поединку.       Варя куталась в платок, вытягивая голову, выглядывала Максима. А он, уже облачённый в латы, выхаживал в отведённом под поле круге. Заприметив Варю, Максим широко улыбнулся, обнажил щербатые зубы, и что-то натужное в Варькиной груди сжалось, зашевелилось медведем-шатуном, разбуженным посередь зимы.       «Он сам вызвался», – напомнила себе она. Варя повторяла эти слова на протяжении всех дней, отмерянных до начала поля. Сам вызвался, а значит, сам и повинен будет в своей смерти. Но голос внутри твердил: «Нет, Варя, он вышел на поле из-за тебя. А потому ты и повинна будешь».       Сам же Максим будто бы и не тревожился ни о чём. Разминал плечи и руки, перевязывал волосы, собирая их в хвост, и улыбался.       Проурчал гулкий гром – верный признак того, что вдарит ливень плотной стеной и тихого дождя можно не ждать. Варя задрала голову к небу, снова вгляделась в серые вихры облаков, молясь о Максимовой победе. Только и оставалось надеяться, что Господь рассудит по справедливости, на чьей стороне правда. А Варя была уверена: правда на их стороне.       Когда судья объявил начало поединка, оба бойца встали друг напротив друга. Ипат дрался сам за себя, на его стороне были опыт и сила. Варя знала, что он был на войне – под Рязанью с татарами дрался. А что Максим? А на его стороне одни только молодецкая удаль, правда Божья, да и ещё русский авось.       Максим поудобнее перехватил дубинку и медленно шагнул Ипату навстречу. Бросаться в бой он не спешил, примеряясь к противнику. Взгляд Максима намертво вцепился в Ипата, и улыбка, сиявшая на устах перед боем, померкла, а губы он плотно сжал, выдавая своё напряжение. Ветер дул ему в спину, не бросал в глаза частички земли, дарил некоторое преимущество, но столь мелкое, что и говорить смешно.       Наконец Ипату надоело ждать. Он рванул вперёд, занёс над Максимовой головой дубину, метя в самую макушку, но тот успел отскочить и ударить Ипата по боку, но сам проворонил момент, когда щит противника плашмя обрушился на его спину. Варя зажмурилась, прикусывая язык.       Но, когда открыла глаза, Максим, удобнее обхватив дубину обеими руками, нападал на Ипата, а тот отходил назад, укрываясь то щитом, то своей собственной дубиной. В какой-то момент Максим, видимо, почувствовал своё главенство в битве, азарт боя хлынул в кровь, и он ошибся. Это поняла даже Варя, не разбиравшаяся в боях. Максим открыл лицо, оставил его без защиты, а Ипат, не растерявшись, что было силы огрел его дубиной. Максим отшатнулся, едва не рухнул с ног, рукой утирая кровь с лица, но секундное промедление стоило ему всего. Ипат рванул вперёд, снёс его с ног, лупя его по бокам и рукам, ещё чуть-чуть – и он убил бы его.       – Максим! – запищала Варя.       И следом тяжёлое навершие дубины обрушилось всего в двух-трёх вершках от Максимовой головы, вздыбило в воздух клубы пыли. Максим тяжело дышал, глядя распахнутыми со страху глазами прямо на нависшего сверху Ипата, и не мог пошевелиться, словно его удар хватил.       Он проиграл.       Варя сглотнула, едва держа себя на ногах. Проиграл. В ушах запищало от осознания, что Господь встал на сторону Ипата. Судья объявил его правоту, но Варя не вслушивалась. Она проталкивалась сквозь толпу к кругу, в центре которого сидел, утирая лицо от крови, Максим. Опустошение на его лице выглядело почти что детским – так глядят дети, когда впервые сталкиваются с горечью этого мира.       Протолкнувшись к Максиму, Варя выудила из калиты мазь из бадяги и перевязки, хотела сунуть ему в руки, но замерла, встретившись с ним взглядом.       – Прости, – только и прошептал он.       Варя поджала губы и закачала головой, всё же сунула ему в руки снадобья и быстро встала, отворачиваясь.       – Прости и ты, – эхом отозвалась она. И больше ничего ему не сказала.

***

      Правда ли виновна была Ираида?       Над этим Варя ломала голову весь день. С одной стороны, она своими собственными глазами видела, что не может она быть виновной. Ну не может, и всё тут! Не бывает таких вот ран у тех, кто сам из утробы детей вырывает! А с другой стороны – Божий суд. И как тут поспоришь?       Тревога обгладывала изнутри, досада высасывала силы, и Варя терзалась этими чувствами. Да ещё и батюшка не уставал злорадствовать, то и дело пенял ей на то, что она, дурёха, праведного человека оклеветала.       – Да ну вас всех, – процедила Варя и собралась в храм, взяв с собой служанок.       «Может, – думала она, – хотя бы в храме успокоюсь?»       А по дороге встретился ей жених её, Фёдор. И при виде него у Вари дрогнули уголки губ, норовящие поползти вверх. Красивый жених у неё, ладный, статный, чернобровый, без единой родинки на лице. Да только лицо это казалось отлитым из стали – настолько холодным и жёстким сейчас оно выглядело.       – Не могла меня попросить за тебя на бой выйти? Ежели б меня попросила, этот чёрт уж точно живым не ушёл, – заворчал Фёдор, присоединяясь к Варе, и та решила всё же улыбнуться ему.       – А ты что же, Фёдор Алексеевич, ревностью воспылал? – сказала Варя, растягивая каждый слог.       Фёдор закатил глаза, чуть подёргиваясь румянцем на щеках, а потом вдруг замер. Варя недоумённо обернулась на него, пытаясь понять, в чём дело. Во взгляде его читалось хмурое напряжение, которое неминуемо заражало и Варю. Едва притихшая тревога вновь взбеленилась с новой силой.       – Что-то сталось? – спросила Варя.       – Не ходи-ка ты сегодня в храм, Варвара Васильевна. – Он смотрел прямо ей в глаза, не мигая, и Варя поёжилась. – Ступай домой.       Она нахмурилась, скрестила руки на груди и глянула исподлобья на Фёдора.       – С какой это радости я должна домой идти? Вон уж храм, до него рукой подать. Какая я раба Божия, если буду, возложивши руку свою на плуг, озираться назад?       Варе казалось, что она звучит поистине впечатляюще, как добродетельная девица – не зря же отец Ефрем с ней столько бился! Однако Фёдор окатил её странным взглядом, а после лишь вздохнул обречённо и пожал плечами, мол, чего с девкой спорить?       – Ну коль так, то хоть под руку не лезь, – устало сказал он.       – Не лезть под руку? – переспросила Варя.       – Да, стой возле стеночки тише воды, ниже травы. Хорошо? Не хочу во время службы ещё и за тебя печься. Девка ты всё-таки…       – Так и что, что я девка? Служб я, что ли, не видала?       На её ворчание Фёдор лишь усмехнулся и больше не сказал ничего.       В храме благоговейно пахло ладаном, однако людей было не так много, как на воскресной службе. Среди выцветших сарафанов и простых мужицких рубах чернели изукрашенные кафтаны опричников, выглядывавшие из-под чёрных плащей. Впрочем, опричников среди прихожан было куда как больше, чем простых холопов.       Варя втянула носом воздух и благоговейно улыбнулась. Казалось, вместе с запахом ладана по крови растекалось блаженное спокойствие. Прикрыв глаза, она прижалась лбом к иконе. Богородица ласково прижимала к себе Сына и печальным взглядом взирала на собравшихся мирян, то крестившихся размашистым жестом, то шептавших одними губами молитвы, то припадающих к образам, освещённым золотистыми отблесками свечей.       Среди людей Варя ненароком выцепила отрока, скорее всего, из боярских детей. Он выглядел немногим старше её, а она и внимания к нему не поворотила бы, кабы не болезненная, почти смертельная бледность лица этого молодого боярского сына. Чуялось в этой бледности что-то тяжёлое – настолько, что к земле клонит тело, а душу – к небу тянет.       И тут Фёдор, вынырнув из тени, выхватил из ножен саблю и двинулся к боярскому сыну. Тот сразу заметил его, отшатнулся назад, прижался к стене.       – Христом прошу, помилуйте! – взвыл он.       Варя будто окаменела. В голове до конца не укладывалось, что происходит. Служба продолжалась, никто не кинулся на помощь отроку, священник вышел из алтаря, народ поклонился, а Варя так и стояла, пытаясь понять, не в бреду ли она. А коль не в бреду, почему все не замечают?       И почему сама она не может и с места двинуться?       А Фёдор тем временем плавно, словно дикий кот, подступал к жмущемуся у стены отроку. Его чистое, без единой родинки лицо не искажала ни злоба, ни ярость, лишь спокойное равнодушие сглаживало его черты. Фёдор поудобнее перехватил саблю, двинул рукой вперёд, вонзая лезвие в плоть отрока, и по храму, отражаясь от расписанных святыми ликами стен, прокатился истошный вопль.       Варя тут же отмерла, кинулась к отроку, на ходу открыла калиту и достала иглу. Она действовала быстрее, чем в голове рождалась мысль. Единственное, что осталось в её рассудке – цепочка действий, которые она должна совершить.       Раскрыть одежду, унять кровь, осмотреть рану, зашить.       И стоило ей рухнуть в кровавую лужу рядом с отроком, Фёдор немедля ухватил её за руку, потянул на себя и зашипел ей на ухо:       – Ты куда лезешь?!       – Он же умрёт!       – Да что ты? – Фёдор скривился и платком вытер лезвие от крови. – А ты думаешь, я не для этого его пырнул? Рука соскользнула? Говорил же, не ходи!       Варя с ужасом смотрела, как отрок, в последний раз хватая губами воздух и отплёвываясь кровяными пузырями, угасает, закрывает глаза. Умирает. Варя повернула голову. Служба шла, словно бы ничего и не произошло, только несколько опричников косились в её сторону недобрыми взглядами. Варя снова перевела взгляд на бездыханное тело. Молодой, совсем ещё юный парнишка с едва пробившимися жидкими усиками, смехотворными, как и у всех отроков, пустым взглядом уставился в крутые своды храмового потолка.       Варя ухватилась рукой о стену, шатаясь, оперлась об икону. Она перепачкала её в крови, подол Христа-Младенца потемнел и из золотистого превратился в тёмно-красный, но Варя не видела перед собой ничего. Весь мир будто замер, оцепенел. Она была словно в тумане. Ей всё казалось ненастоящим, дурным сном, мороком, окутывающим её тело с головы до ног, но ни в коем случае не правдой. Не может же всё это оказаться самой взаправдашней явью…       – Да что вы все, с ума посходили? – просипела Варя.       Если она сейчас продолжит говорить, то ей грозит смерть. Даже смятённым сознанием Варя понимала это. Лучше зажать язык меж зубов, перекромсать всю жалость и злость, переполняющие её, и ничего не говорить. Опричники несут смерть. Убить для них не значит ничего.       Варя взглянула на рану отрока. От крови она сделалась почти чёрной, зияющей прямо под ребром.       Смолчать? Сделать вид, что ничего не произошло?       – Если повинен был этот человек, – начала Варя, – то его следовало казнить по закону, а не проливать кровь в доме Божьем, куда даже женщина, страдающая месячным кровоточием, не может войти. А вы не побоялись Неба, заклали этого мальчишку прямо перед святыми образами! Не боитесь, что…       И ровно в следующую секунду Фёдор заткнул ей рот ладонью и выволок из храма. И только сейчас Варя поняла, как страшно ей оказаться на месте того отрока.

***

      Когда Василия Андреевича призвал царь, у того неизменно скрутило в желудке. Это чувство – чувство сводящей жилы тревоги – рождалось у каждого опричника каждый раз, когда царь призывал их к себе. Один Бог ведает, что с тобой станется: великая радость или великое горе.       Перекрестившись, Василий Андреевич шагнул по ходам царёва дворца. В самом конце резно краснела дверь, ведущая к царёвой зале, где государь принимал люд. Рынды, увидев его, отперли дверь и пропустили внутрь, где посреди залы на изукрашенном табурете сидел царь.       Ошую и одесную него стояли двое.       По правую руку, опершись на резную трость, прямил спину и сурово гнул брови Филипп, митрополит нынешний. Седая борода падала на могучую грудь, чуть укрывая крест – простой, совсем неподходящий для митрополита, зато подходящий самому Филиппу, бесхитростному невежде, закоснелому в своей ограниченности. Он только и мог, что вертеть носом перед царём и всё его укорять, даже и мысли не попуская, что государь просто так ничего не делал. Вот и сейчас Филипп кривил губы, отчего усы и борода шевелились, как живые. Слава Богу, молчит хоть. А то, бывало, разорётся, не успокоишь ведь.       У левой же руки клонился к государеву уху его духовник, отец Никифор. Этот был епископом и уж он-то знал, как держать себя и как дела вести. Он благодушно смотрел на всех, с кем говорил, но в пронзительных глазах всегда читалось: он видит тебя насквозь. Говорил он всегда тихо, спокойно, и прихожане его любили, дети особенно. Для них отец Никифор всегда чего-нибудь с собой носил: то просфору, то пряничек, то яблоко. И духом он твёрд и в вере – как камень, хоть телом, правда, слаб был. Поговаривали, – честно сказать, князь и не помнил, откуда он это знал, – по молодости болел он сильно. Ещё не монашествуя, будучи боярином из Шуйских, он отправился то ли на службу ратную, то ли ещё куда и в дороге чахнуть стал. Но Господь помиловал, послал на пути женскую обитель. Там инокини его едва ли не с того света вернули, а сам Никифор от Богородицы откровение получил – на путь священника встать. Но болезнь оставила свои следы, и отец Никифор до сих пор был слаб и тощ. Утопающая в рясах костлявая рука мирно лежала на кресте – красивом, из двух пород дерев, с синим камушком там, где была надпись І.Н.Ц.І.       Василий Андреевич стянул шапку и склонил перед царём голову. «Хоть бы не казнил ненароком», – подумал он.       – Доложили мне, – грозным голосом заговорил государь, – что дочь твоя Варвара давеча в храме, когда опричники мои изменного пса карали, кинулась к этой падали, чтоб жизнь эту негодную спасти. Что ты на это скажешь?       Василий Андреевич сглотнул. Холодный пот крупными градинами прокатился по спине.       – Каюсь, государь! Мой грех: не сказал дочери, что такое может случиться. Девка-то что? Дура глупая, жалостливая. Смерть увидала, да у неё душонка и дрогнула. Откуда знать несмышлёной, что во благо всё это? Она же ещё дитё малое!       Он изо всех сил старался говорить так, чтобы в голосе не слышалось ни единой капли страха и трепета.       – Знаешь ли, что я и за меньшее могу казнить и её, и тебя, и всю твою семью?       Задержав на миг дыхание, князь склонил голову ещё ниже.       – Знаю, царь, как не знать? На всё твоя воля. Казнишь – значит, так тому и быть. Однако слуга твой верит в твоё великодушие и милосердие.       «Господи, помилуй», – взвыл внутри себя Василий Андреевич.       Но тут вмешался Филипп и с укоризной посмотрел царю в лицо.       – И почему ты не желаешь услышать меня? – твёрдо спросил он. – Ты видишь, что творят твои опричники? Что ты сам творишь?       Иван Васильевич исподлобья зыркнул на митрополита.       – Филипп, – строго пригрозил он. – Я сказал тебе уже в который раз. Бояре изменой дышат! Мои опричники – мои верные псы. Они грызут измену, выметают крамолу.       – Не оскорбляй псов. Эти бедные животные с твоими людьми и рядом стоять боятся, – вздохнул Филипп. – Один из опричников убил человека перед иконой в храме, а ты хочешь покарать ту единственную душу, что не побоялась на злодеяние указать. Отмени опричнину! Отмени, видит Всевышний, простятся грехи твои.       – Филипп, знай своё место, – прогудел царь. – В последний раз говорю тебе: я от Бога поставлен, моё решение непреложно!       – Саул царь тоже Богом был поставлен, но волю Его не исполнил, за что и поглотили его бесы! – строго ответил митрополит и продолжил мягким голосом: – Опомнись, Ваня. Открой глаза: тебе лгут твои же люди…       – Вон отсюда! – взревел царь.       Филипп вздохнул и расправил плечи.       – Я еду обратно в Кремль. Ты меня больше здесь, в Александровой, не увидишь.       Слышавший всё это Василий Андреевич кипел со злости. И как посмел этот никудышный монашек перечить царю? Как посмел попрекать его? Такую великую наглость имел не всякий человек! Князь с досадой подумал о том, что его собственная дочь недалеко ушла от этого презренного человека – наглая, своевольная, непокорная, да ещё и мыслит себя самой святой и самой правой. Глупцы!       Вдруг в разговор вступил до этого молчавший отец Никифор.       – Филипп дурно говорил, государь, однако и в его словах есть зерно Божьей правды. – От этих слов Иван Васильевич было вскинулся, но отец Никифор закачал головой и продолжил: – Не губи девчонку-то. Думаешь, она из зла к тебе так поступила? Верно сказал князь, молодость – дело неразумное. Кто по молодости сгоряча не творил дел? Остуди гнев, государь.       Вздохнув, царь поворотил лицо к Василию Андреевичу, устало растёр переносицу пальцами и проговорил:       – Дочь – твоя, Василий, и кару для неё придумывать тебе. Но чтоб без наказания она не ушла. А теперь ступай.       И Василий Андреевич, низко поклонившись, удалился. Такого облегчения он не чувствовал очень давно.

***

      Дверь так громко ударилась о стену, что сердце Вари едва ли не выскочило. Отец так посмотрел на неё, что она поняла: гроза неминуючи грянет на неё, с головой поглотит, огнём небесным осыплет. Приготовившись терпеть поругания, Варя прикусила язык, чтоб не выпалить чего-нибудь ненароком и тем самым батюшкину грозу не усилить.       Нужно дышать.       – Опричнину царь ввёл не для того, чтоб ты своим грязным языком её поносила, а для порядка. Слово государя оспаривать вздумала? Не нравится его порядки? Изменница! Царененавистница! Земское отродье! Сатанинский подкидыш!       Нужно терпеть.       Отец полосовал шагами комнату, метался семо и овамо, метая взгляды-молнии на Варю, повинно склонившую голову.       Нужно молчать.       – Я дал тебе всё! Всё что можно было и нельзя! Кров дал, еду дал, жениха дал, да я даже камору тебе одной для дури твоей мозгоблядой отдал! Чего тебе не хватает, чтоб ты сидела молча и не лезла, куда не звали?! Чего?!       – Правды Божьей мне не хватает, отец, правды! – крикнула Варя, не удержавшись.       Тут же пощёчина, будто кипяток, ошпарила кожу, и жгущая боль растеклась по лицу. От второго замаха тяжёлой отцовой руки Варя привычно увернулась и отскочила назад, укусила язык, глотнула тяжесть и по-волчьи глянула на отца. Тот сжал губы, скривившись, и пророкотал:       – Ни битьём тебя не выучить, ни руганью. Но я задам тебе науку, будешь знать, как лихие мысли в пустую свою головёнку впускать. – Он выпрямился и глянул на Варю сверху вниз. – Казнить изменников будут, так ты со мной пойдёшь. Поглядишь, что с такими злодеями, как ты, делают, авось ума и поприбавится со страху. Как написано: овех же страхом спасайте, от огня восхищающе.       Варя обмерла, услышав его слова. Холодом они прошлись от самых кончиков пальцев и до сердечной глуби. Тошнота сдавила лёгкие и хлынула вверх по гортани.       Со смертью Варя встречалась и не раз. Она видела, как людские тела корчатся в агонии и истекают кровью. Но смерть насильственную, от меча и пыток, наблюдала лишь единожды – тогда, в храме. Искажённое болью лицо боярского сына снова словно пропечаталось на задней стороне век. Как будто его выжгли клеймом, подобно тому, как выжигают тавро на лошадях.       – Отец, – прошептала Варя, но тот махнул рукой, приказывая удалиться.       Варя поклонилась, как не своя дошла до своей опочивальни и, закрыв за собой дверь, сползла на пол да так и просидела до самого дня казни.       Казнь свершалась на Прокла Плакальщика. На площади столпилось много народу. Кажется, вся слобода вывалилась поглядеть на казнь. Солнце поглотили тусклые тучи, оставив вместо него лишь блёклое пятнышко. На фоне серого неба златоглавились белобокие церкви, но на сей раз их величественный стан, их богославная громада не порождали мира в сердце.       Варя чувствовала смердящий запах крови. Вся Александрова слобода ей пропиталась от самых её уходящих в землю корней до утыкающихся в небо крестов – кровищей несло за сотню саженей. Улицы, дороги, люди, земля, небо и даже храмы – все разили трупным смрадом.       – Смотри, Варька, – шипел в ухо отец. – Хорошо смотри и разумей головёнкой дурной, что с такими, как ты, делается.       Варя не могла и шевельнуться. Зрачки сжались в дрожащую точку. Она в ужасе глядела, как на площадь вытащили мужчину в одной изорванной рубашонке. Вместо лица у него была каша из разодранной плоти и грязи, из коей пробивались потемневшие волоски – остатки бороды.       Ей стало дурно при виде изменника, но ещё хуже ей стало, когда среди опричников она увидела Фёдора.       Он толкал в спину казнимого, а на его лицо – на прекрасное лицо, которое Варя целовала – густым отпечатком легла ненависть. Словно почувствовав на себе взгляд, он обернулся на Варю, и его губы вспыхнули ухмылкой. Он, глядя в испуганные Варины глаза, улыбнулся ей. Он улыбнулся. И от этой улыбки Варю бросило в холодный пот.       Как он может так искренне улыбаться? И где! Здесь, на месте казни!       Изменника опричники затолкали в покрытый едкой сажей котёл, привязали его руки и развели огонь. У Вари в груди загромыхало сердце.       Какое‐то время на площади жужжал лишь шёпот толпы, но совсем скоро изменник взвыл от боли. Его крик дребезжащим металлом рассекал воздух, рвал его на куски. Рёв изменника хлестал по ушам, просачивался в жилы, обращал кровь в ледяные осколки. Варя хватала губами горячий воздух, а он обжигал глотку, сдавленную комком тошноты и слёз.       – Вот так карают измену! Смотри, смотри, Варька. Это могла быть ты.       Отцовы пальцы впились в её затылок, смяли ткань её платка и заставили поднять голову.       – Открой глаза. – Его голос громовым раскатом прокатился над Вариным ухом. Она прикусила язык и зажмурилась, давя в себе подкатывающийся ко глотке взбухший комок. – На том самом месте тебя бы казнили за измену. И тебя, и меня, и весь род наш вот так бы положили из-за твоего вольномыслия!       Варя открыла глаза.       Кожа казнимого почернела и слезла шматками, как ветхий, ободранный мешок, кровь из алой стала тёмно-бардовой. Вопль несчастного рвал сердце, лупил по ушам набатом, от него жилы стягивало, как тетиву на луке. Глотку словно обхватили костлявые, по‐мерзки ледяные руки. Варя согнулась пополам, рвота обжигала гортань и с мерзким звуком шлёпалась на землю.       Варя вытирала слёзы объятыми дрожью пальцами. Страх стучал в висках, бил в нос мерзкий запах гари, будто смолили жирную свинью. Обуглившаяся шкура изменника не истлевала перед её глазами, даже когда Варя закрывала их ладонями.       «Бежать отсюда!» – взвыло всё её нутро. Варя тяжело задышала, сжимая горло и впиваясь ногтями в кожу. «Бежать!» – требовала душа.       «Бежать!» – решила Варя.       Когда она вернулась домой, она была чуть жива. Объявший её ужас схлынул, оставив после себя опустошение. «Там могла быть и я», – думала Варя. Страх перед смертью на вкус напоминал горечь полыни, жжение крапивы и холод льда.       Казнь впечаталась в Варино сознание точно так же, как и смерть отрока в храме. Она закрывала глаза, царапала их ногтями, а всё одно видела обуглившийся, зажарившийся в масле окровавленный труп, глядевший прямо на неё. Он пытался выбраться из котла, но опричники с хохотом заталкивали его обратно.       И Фёдор. Его улыбающееся прекрасное лицо, алые, словно целовавшие кровь губы. Он влёк к себе, как дьявол. Варе становилось тошно от одной мысли о том, чтобы стать его женой.       Он осквернил храм. Он убивал с улыбкой на устах.       Неужели они все такие? Неужели отец таков? А Юрка? Что со всеми ними стало, что из людей они обратились в кровожадное зверьё? И ежели она станет женой одного из них, то сколько раз ей придётся лицезреть то, что она видела давеча?       Так, на одной из трапез, Варя подняла опустошённый взгляд на отца и попросила:       – Батюшка… Разорви мою помолвку с Фёдором Алексеевичем.       Василий Андреевич замер на миг, а после со злостью уронил ложку в миску, и Варя прикусила язык. По тому, как скривилось лицо отца, она без труда поняла: на неё надвигается ещё одна лютая гроза.       – Разорвать помолвку? С какой это стати я должен это делать?       Его голос был обманчиво спокоен, и Варя понадеялась, что, быть может, шанс у неё ещё есть. Быть может, если просить умеючи… Только как это – умеючи, – Варя понятия не имела. У неё вообще никогда просить не получалось. Ей что-то доставалось, только если Юрка не хотел.       Эх, жаль, что это не Юрке замуж идти надо…       – Я хочу сказать… – Варя помолчала, подбирая слова. – Я хочу сказать, что не смогу жить с этим человеком.       – Вот так дурь! Знаешь ли ты, почему вообще замуж за него идёшь? – Отец пристально поглядел на Варю, и та закачала головой. – А потому ты за него идёшь, что ты ему царём за ратные подвиги пожалована! Так что благодари царя-батюшку и в ножки ему земно кланяйся.       – Вот уж спасибо, радость-то какая! – не выдержала она. – Да я лучше в монастырь уйду!       – Варька! – Отец грянул кулаком по столу. – Да сколько можно-то?! Отчего ты, проклятье моё, понять не можешь, что худо, а что – до́бро?       – Да я как раз и понимаю…       – Хватит! – крикнул отец. – В печёнках у меня уже непокорство твоё сидит!       Он вскочил из-за стола, поднял Варю за шиворот и потащил к её опочивальне, и та теперь боялась лишний раз вдохнуть громче нужного. В голове она соображала судорожно, какую кару на этот раз он мог бы воздвигнуть на неё. И Варя ловила себя на мысли, что после казни уже что угодно покажется раем.       Распахнув дверь, отец стряхнул Варю в комнату и крикнул:       – Чтоб из опочивальни своей и носу не показывала! Бог проклял меня в тот день, когда ты родилась!       Отец резко захлопнул дверь прямо перед Вариным носом, и до слуха донеслось хриплое шуршание засова. Варя с облегчением выдохнула, прислонившись лбом к древесине.       Всего лишь запер.