Слишком много кудрявых мыслей

      Голова Кавендиша ужасно болела и его подташнивало, но помимо этого, ещё и ломило в костях. Он привстал на локтях. — Не вставай! — Дакота уложил товарища обратно на диван. — Мне нужно на работу! — возразил Кавендиш. — С температурой и похмельем одновременно? Не смеши... — У меня нет температуры! — Кавендиш снова попытался встать, и снова был уложен обратно. — Ты это градуснику расскажи, — Дакота демонстративно показал термометр, на котором четко виднелась отметка, превышающая тридцать восемь градусов. — Почему-это я должен доверять такому устаревшему устройству? Да и откуда у меня вообще могла взяться температура?! — Спроси у фонтана, в котором ты вчера купался. — Не было такого, я не мог вытворить что-то настолько безрассудное! — Ещё как мог! Ты и с Бриком и Саванной поругался, попутно купив у них кучу фисташек, и на городском фонтане танцевал, потом свалившись в него, и поцеловаться предлагал, короче, вел себя как полный придурок!       Постепенно до мужчины начали доходить смутные воспоминания, и с каждой секундой осознания, он становился все краснее и краснее. — Да ладно тебе, с кем не бывает. Я в прошлом и не такое вытворял, поверь. — Я правда предлагал тебе поцеловаться? — Ага. — Серьезно?... — Серьезно, своими ушами слышал! — Бог мой...       Кавендиш присел, обняв колени, в полной растерянности, борясь с желанием пробить стену и убежать, как в старом мультфильме. — Дакота, мобильник... — сказал Бальтазар, щелкнув пальцами.       Парень послушно передал гаджет, и Кавендиш судорожно набрал телефон начальника, принявшись рассказывать о плохом самочувствии, пока его мысли летали совершенно в другом месте. «Каково дьявола я вообще это ляпнул? Я ведь не хочу целовать Дакоту...или хочу? Мне надо над этим подумать...»       Завершив звонок, мужчина рухнул на кровать, обуреваемый стыдом и головной болью. Дакота обеспокоенно глядел на друга, суетился вокруг. — Не шуми...лучше сделай что-нибудь полезное... — грубовато отозвался Бальтазар на действия друга, мечущегося по квартире. — Мне приготовить тебе завтрак...вернее обед, сейчас же полдень? Может, мне прибраться, или... — Хватит волноваться, я в порядке! — прервал его Кавендиш. — Извини, я просто не видел тебя раньше больным...ты ведь предпочитал всегда дома отсиживаться и не выходить на связь, когда болел. — Я не люблю, когда люди видят меня больным, не люблю, чтобы меня жалели...не люблю быть жалким... — Если ты нуждаешься в помощи, это не значит, что ты выглядишь жалко. — Ну почему ты такой добрый... — в этой фразе Кавендиша чувствовалась какая-то обида. — Не знаю, а почему ты такой странный в последнее время?... — Не знаю...       Дакота ушел на кухню, оставив Кавендиша наедине со своими мыслями. В свою очередь сам Дакота тоже находился в раздумьях, его тревожили назойливые мысли о...признании.       Как же долго он оттягивал этот момент, все искал подходящее место, время, тему для подводки к разговору, но все ему было не так. Не подходили ни закатные пейзажи из-за сонливости обстановки, ни глубокие ночи, потому-что бессонница у них обоих была только поочередной, ни раннее утро из-за постоянной спешки и суеты. А если уж и удавалось урвать момент безмятежности, язык заплетался на ключевых словах, и разговор уходил в совершенно другое русло, речь могла идти хоть о недавних новостях, хоть о еде, недавних снах или безумных фантазиях, речь никогда не заходила о романтике.       Кавендиш в целом не особо любит говорить о делах амурных, поскольку в них не силен. Он, конечно, заговаривал украдкой о своих влюбленностях, даже показывал парочку стихов собственного авторства, каждых из которых подписывал своей незаурядной, витиеватой подписью, стихи он всегда писал от руки, так как считал, что «истинная поэзия не приемлет машинописи». Сама же лирика Кавендиша, в отличии от его подписи, была полной посредственностью, детским лепетом ничего не смыслящего в любви человека. Бальтазар всегда был слишком далеким и...невинным в этих вещах что-ли.       Если Винни травил пошлые анекдоты или шутил в подобном стиле, это всегда приводило к воплям о бескультурии и просьбам прекратить. Очевидно, человек сведущий в таких делах, наверняка посмеялся бы, проигнорировал или пожурил за детскость юмора, но Кавендиш был не из таких. Он просто табуировал все, что имело хоть какие-то намеки на пошлость, будто боялся этой темы.       Подобное поведение имело только два, по мнению Дакоты, объяснения: либо Кавендиш был каким-то лютым извращенцем, либо очень стеснительным девственником, а возможно, даже все вместе, хотя сам Дакота больше склонялся ко второму варианту. Уж никак он не мог представить Кавендиша, да за просмотром какого-либо фетишистского контента, если не чего похуже. Это, безусловно, было бы очень уморительно, но как-то не в стиле Кавендиша.       По итогу, Дакота посчитал, что Кавендиш не интересуется романтическими отношениями в принципе, по крайней мере, на данный момент. А парень и не против быть просто друзьями, главное, что бы Кавендиш был рядом.       Но, чем больше времени проходило, тем больше укреплялись чувства Дакоты, и тем тяжелее было все держать в себе. Винни всегда считал себя человеком, который делает первый шаг. Всегда именно он извинялся первым, всегда именно он с легким сердцем признавался в симпатии, но с Кавендишем все было иначе.       Это было невыносимо. Дакота ненавидел быть влюбленным в Кавендиша, это чувство просто бесило, не приносило ни пользы, ни радости, только и зудело, кружа в его голове, как назойливый комар, которого просто так не прихлопнешь. Это не было той подростковой влюбленностью, когда ты хочешь быть влюбленным в кого, а наоборот, влюблен, даже если не хочешь. Это отбирало все силы, настолько, что их только и оставалось, что на печальные вздохи среди глубокой ночи.       Надо с этим что-то делать...надо с этим уже завязывать. Этот день не был идеальным днем, это время не было идеальным временем, но от чего-то казалось, что другого более подходящего момента и быть не могло. «Все, хватит уже киснуть. Надоело уже. Признаюсь вот, и облегчу душу, и будь, что будет, плевать, если что, переживу как-нибудь...» — напутственно проговорил про себя Дакота, направляясь к своему больному соседу.

***

      И вот, Дакота вернулся в комнату, весь на взводе, его всего колотило, казалось, что по волосам аж искры бегают. В руках у парня была тарелка той самой "бурды", как он сам про себя называл, что он приготовил недавно, он её заморозил про запас, чтобы потом разогреть. Винни аккуратно присел рядом и медленно начал разговор. — Как ты себя чувствуешь?... — непринужденно бросил Дакота. — Не очень... — ответил мужчина, потянувшись за тарелкой, и положил её себе на колени, укрытые пледом. От чего-то Кавендиш смотрелся в таком виде ну очень умилительно. — Ты очень милый, — проговорил свои чувства вслух Дакота, улыбаясь и прикрывая глаза, как и всегда, когда смотрел на Бальтазара. — Ты считаешь милыми растрепанных больных людей? — недоумевая, поинтересовался собеседник. — А почему нет? Мне даже нравится, что теперь скин "Растрепендыша" доступен. Понял? Это типа как в игре, когда за какие нибудь достяги или за деньги, ты разблокируешь разные скины, а потом... — Да понял я, понял, — раздраженно прервал друга Кавендиш. — Че, правда понял? А я не думал, что такой зануда, как ты, играет в компуктерные игры! — О, ещё как играю! Поверь мне, ты по сравнению со мной будешь как младенец! — самоуверенно заявил Бальтазар, а потом добавил, обиженно — и не называй меня занудой. — Ого! Ты так в себе уверен? Черт, было бы интересно наподдать тебе в каком нибудь... — Дакота осознал, что разговор снова идет совсем не туда, что все снова повторяется. В этот раз, пасовать было нельзя, — знаешь, я тут подумал и... — Винни мешкал, мялся, накручивал волосы на палец, — я думаю что...мы с тобой давно знакомы, и...я тебе доверяю, ты мне вроде тоже...я это все к тому... — У меня стойкое чувство дежавю, — прервал Кавендиш, — ну хватит мямлить, это совсем на тебя не похоже, ты будто неловкий подросток, пытающийся признаться красивой девочке в чувствах! — Туше... — Пардон? — опешил от подобного ответа мужчина. — А, да блять, почему все так сложно! Короче, я тебя уже давно люблю! — Дакота резко поднялся, взял ключи и распахнул дверь, а затем бросил, уходя, — я пойду проветрюсь. Вернусь поздно, можешь к ужину меня не ждать, — Дакота закрыл дверь, но потом приоткрыл и добавил, — суп, если что, в холодильнике, потом можешь ещё поесть, если проголодаешься.       Дакота ушел, оставив за собой длинный шлейф из вопросов, и самым главным из них был: «И что это, черт возьми, было?» — подумал Кавендиш, — «Дакота выпалил признание довольно внезапно, но с такой небрежной интонацией, будто это все была очередная его глупая шутка, но затем он просто убежал, спасовав, и все это было слишком нелепо и странно»       Кавендишу теперь даже есть перехотелось, а на лице все сильнее проступал розовый оттенок. «Какой же ты идиот, Дакота» — из Кавендиша поочередно повылезали маленькие нервные смешки, а затем проступили слезы.       Мужчина встал, убрав тарелку с супом в сторону, и начал медленно расхаживать по комнате, впав в непрерывный поток мыслей и воспоминаний. Кавендиш отчаянно искал в происходящем хоть какой-то смысл, анализировал слова Дакоты, его небрежное, грубое признание, и трусоватый побег после него. У Бальтазара неприятно запершило в горле, и это ему напомнило, с чего начался весь этот его путь одиночки, уже не надеющегося на какие-то отношения.       В детстве маленький Бальтазар сильно застудил горло, когда пытался как-то помочь уличной кошке, сейчас уже и не помнил, как. Болезнь начала ухудшаться, Кавендиша повели на флюорографию, в голове у него всплыли те ощущения от этого тяжелого жилета, что повесили на него сверху, когда ему просвечивали грудь.       Пневмония- это слово у Бальтазара всегда ассоциировалось со скукой. В больнице было просто смертельно скучно, ни тебе телефона, ни интернета, потому-что свой сотовый не за долго до попадания в больницу потерял, и новый пока-что не заслужил.       Вспомнилось, как он сидел на физиотерапиях, лежа раздетым с какими-то присосками на груди, или вдыхал через трубку сладковатый воздух с какими-то лекарствами, и смотрел на песочные часы, которые, на тот момент, видел в первые, и наблюдал, как сероватый песок сыпется через узкий канал. Больница была старая, и часы тоже...и мерзкие скрипучие кровати. А те лекарства, что он пил, были просто омерзительными, но, по крайней мере, под капельницу его хоть не ставили.       От воспоминаний о капельницах у Кавендиша неприятно заболело место, где сгибался локоть, ведь именно туда ему обычно ставили капельницу. И почему ему они вспомнились, вроде бы при пневмонии их не нужно ставить? Мысли вернулись к самой больнице, и её жутковатой и мрачной атмосфере. Как-же было тягомотно и скучно совсем одному в этом богом забытом месте, и как же раздражало, когда врачи говорили, что выпишут его ещё не скоро. Выписали его действительно очень не скоро: через пол года. Но на этом все не закончилось.       Из-за осложнений после болезни у мальчика развилась астма, и его сердобольные родители решили спокойно вылечить его дома, учиться же можно и на дому. Вот только они не учли, что потом Кавендишу будет очень тяжело адоптироваться к школьным хищным условиям. И когда весь такой домашний, излюбленный и изнеженный заботой Бальтазар наконец пошел в школу, он сразу же стал жертвой своих одноклассников.       Кавендиш как сейчас помнил: второй класс, все одноклассники уже друг к другу по привыкли, сколотили коллектив, как вдруг появляется он- высокий, тощий, нелепый и бесформенный, как новорожденный жеребенок, который ели стоит на ногах- таких мигом начинали травить.       Все тыкали в Кавендиша своими мерзкими пальчиками, смеялись, называли "дылдой", "стремянкой", "осколком телебашни" и постоянно путали, как произносится его имя, то называли "Каве́ндишем", то "Кавенди́шем", а потом к нему и вовсе прицепилась обидная кличка "Кавендушный", потому-что он "душнила". И почему сразу "душнила" то? Ну был он прилежным, ну да, поправлял одноклассников порой, но чего сразу "душнилой" называть?       Все вокруг были настроены против него, особенно другие мальчишки: то запульнут в него кусочком пластилина, который так и норовил закатиться под шиворот и прилипнуть там, то жвачку в голову бросят, которую потом приходилось вымывать по несколько часов, а то и вовсе вместе с волосами отрезать. Девочки тоже были хороши: всегда, когда Бальтазар к ним обращался, только и воротили нос, а если притронется, называли "больным" или "заразным", хотя его болезнь никак не могла им передаться, к тому-же, он же уже был здоров.       Ласковая мама Кавендиша говорила ему "не обращать внимания", "обратиться к учителю". Советы только вредили, ведь одноклассники нападали с утроенной силой, если их игнорировали, а если пожаловаться, называли "ябедой" или и того хуже- "крысой". Кавендиш много плакал от обиды, много злился, пытался дать отпор, но был слишком слабым и медленным, чтобы угнаться за прыткими одноклассниками и побить их. Всегда приходилось защищаться, защищаться, защищаться. Бальтазар кричал на обидчиков во всю мощь легких, хотел сделать им больно в ответ, но по итогу больно было лишь ему самому.       Единственным решением было- усердно учиться, лишь уходя с головой в работу, Кавендиш мог сбежать от настырных обидчиков, учеба, а потом работа стала центром его жизни, и даже после школы, в людях Кавендиш видел одних только врагов, которых обязательно надо было обогнать, поставить на место, быть самым лучшим. Бальтазар видел один негатив в людях, и смыслом в жизни была одна только карьера.       И теперь, прогнав все это в голове, Кавендиш вдруг осознал, что все это время он и в Дакоте видел врага и обидчика, хотя он был самым добрым и чутким к нему существом сейчас. Мужчина так застрял в своих детских травмах и обидах, что не видел не видел реальной картины вещей, и теперь ему стало стыдно, и он почувствовал себя полным глупцом. Идиотом все это время был не Дакота, а сам Кавендиш, теперь все встало на свои места.       Мысли потекли в этом русле. Кавендиш, когда представлял себя замужним мужчиной, думал, что его женой будет девушка, похожая на его маму. Такая же добрая и мягкая, почти идеальная. Иногда на его жизненном пути попадались подобные девушки, и Бальтазару они нравились, он хотел что-то предпринять, но был слишком замкнутым и стеснительным, чтобы сказать хоть словечко. Всегда воображал в голове идеализированный образ человека, с которым он разделит свою жизнь, и если по итогу оказывалось, что девушка не такая, он тут же к ней охладевал. Ему нужен был кто-то добрый, теплый, искренний и преданный, в общем, идеал человека, почти ангел.       Сейчас в его голову закрались сомнения. Что, если он так никогда и не найдет ту идеальную личность? Что, если он так и умрет одиноким, несчастным и неудовлетворенным жизнью человеком? Если продолжать искать идеал, может, его никогда и не удастся найти?       Кавендиш понял, что в самом деле, все те качества, что он хотел видеть в своей второй половинке были в...Дакоте. «Добрый, теплый, искренний и преданный...почти ангел» — снова пронеслось в голове Кавендиша.       У него закружилась голова, пульсировало в висках, пришлось даже сесть, чтобы не упасть прямо на пол. Да, осознание, что именно этот грубоватый, неряшливый, вонючий и невоспитанный человек действительно тот, кто больше всего подходил под образ его возлюбленного- ввергало в шок. Все-же, Дакота был человеком, и эт самое главное. Дакота не был неясным образом, бесплотным духом из мечт Кавендиша. Дакота был живим человеком со своими недостатками, но Бальтазар уже давным давно к ним привык, и они почти не мешали, а за ними был очень замечательный человек. Действительно замечательный.       Бальтазар вдруг вспомнил тот их утренний разговор, о том, как по пьяни сказал Винни, что хочет его поцеловать. Он густо покраснел, но по его лицу предательски расплылась улыбка.

***

      Винни бесцельно бродил по сумрачному Денвилу, раскуривая сигареты, купленные в ближайшем супермаркете возле дома, одну за одной. Ему нравился вкус сигарет в сдешнем времени, такой натуральный, приятый, в этом времени все было более натуральным и приятным: те же сигареты, воздух, люди...В двадцать втором веке все было более искусственным: вместо нормальных табачных сигарет- эти мерзкие электронные парилки, которые порой хуже наркотиков бывают, вместо воздуха- прогнивший смрад, на вкус как безысходность, а вместо людей- иконки аккаунтов в соц-сетях. В юношеские годы Винни и не имел друзей толком, живых, "мясных" друзей, а были только виртуальные. Конечно, виртуальные друзья- несомненно такие-же интересные люди, с которыми приятно общаться, но их ни потрогать, ни обнять толком.       Винни всегда замечал вещи, на которые другим было плевать. Он не то что бы и зависел от интернета, ему больше нравилась музыка, нежели соц-сети. Порой, он гулял, как сейчас, включив музыку в плеере, и замечал, что никто вокруг, абсолютно никто не смотрел друг на друга, все лишь уткнулись в свои гаджеты и пялились в голограмму, то есть, по сути, в не что, в пустоту. От осознания этого становилось как-то противно что-ли, неуютно ему было среди фальшивых людей в фальшивом мире.       Именно поэтому Винни и нравилось здесь, в старом Денвиле, в таком приветливом и настоящем, без вот этой всей гадости из будущего. Именно поэтому ему так нравились их с Кавендишем вылазки на природу, где воздух такой чистый и свежий.       Кавендиш...парень знал, что Кавендиш ему ответит, когда он вернется домой, потому он и не спешил с этим. Просто медленно брел, любуясь чистенькими улочками города, который, за такое долгое время прибывания в нем, уже успел изучить в доль и поперек. Винни знал, что ему, в очередной раз скажут «нет». Скажут уже в...он даже и не помнил, сколько отказов уже перенес, но с каждым из них, ему было больно все больше и больше.       Винни уже привык скрывать свои эмоции за маской веселого паренька, которого ничего не волнует, который всегда счастлив и ему плевать на все- этого паренька, Дакоты. О да, всем нужен был- Дакота- такой веселый и беззаботный. Никому не нужен был Винни- гораздо более чувствительный и мягкотелый тюфяк, каковым он себя считал. Мама всегда говорила: «Заткнись, Винни!» «Хватит реветь, Винни!» «Ты что там, плачешь в своей комнате?! Ты что, девчонка, чтобы так реветь?! Ты мужчина, мужчины не плачут!!!»       И Винни заткнулся, и больше не плакал ни при людях, ни, даже, наедине с самим собой. Не мог, хотя очень и очень хотелось. Просто не мог ни на секунду расслабиться и просто заплакать, нет, нужно было держаться во что бы то ни стало. Иначе нельзя.       И вот, сейчас, даже спустя столько лет, как Винни съехал от матери, он не мог плакать, хотя и очень хотелось. Поэтому и приходилось курить сигарету за сигаретой, чтобы не лопнуть от нахлынывающих эмоций. Уже нельзя было вот так просто вернуть слова назад, как раньше, теперь было уже поздно, нужно было только смириться с отказом и как-то жить дальше. Он уже через это проходил, он крепкий, он справится, как всегда...       Каждый раз был похож на предыдущий: Винни влюбляется, уже думает, что наконец, ему ответят взаимностью...а нет, это снова ложная тревога, ведь Винни просто «друг». Когда Винни ещё ходил в детский сад, и влюбился в свою подругу, она сказала ему: «Фу, нет! Я тебя не люблю, но ты все ещё можешь быть моим другом»       Иногда парню все-же доводилось встречаться с девушками, но они все только и делали, что пилили, говорили о недостатке амбиций, лени, о том, что он всегда недостаточно трудился. Никто не любил Винни, таким, какой он есть.       В колледже все немного изменилось, ведь он решил, что, может быть, если с девушками так все плохо, то, может, все будет по другому с парнями? И да, все и было по другому...отказы были более мягкими, не такими едкими и болючими: «Ты, конечно, классный парень, очень хороший, но ты просто...не тот, с кем можно было бы построить отношения, понимаешь?...» «Ну, переспали, подумаешь! Да, было классно, но...ты для меня друг! Лучший друг! Почти как брат! Я так не могу...» «Мы только друзья...» «Давай не будем так далеко заходить, ладно?...»       Эти отговорки уже в печенке седели и гноились там, гадко отзываясь в животе и груди. После этого Винни снова натягивал маску пофигистичного «Дакоты» и делал вид, что в порядке, и беспокоится не о чем. Вся эта "дружба" с этими людьми после отказа была просто невыносима, атмосфера всегда держалась какая-то напряженная и от Винни все больше отстранялись.       Но был и один раз, когда все получилось, но...об этом было до сих пор слишком больно вспоминать...

***

      Дакота присел на лавочку под навесом, и курил. — О, Дакота, здравствуйте! — приветливо улыбнувшись, сказал Мерфи, подсаживаясь рядом, — вы что, курите?       Тут же навес обвалился, но до того, как свалиться на голову Дакоте, был успешно остановлен зонтиком, припасенным Майло на такой случай. После этого Дакота инстинктивно отсел от мальчика, а после быстро бросил окурок и раздавил ногой. Он не хотел подавать мальчику плохой пример таким образом, боялся, что это плохо на него повлияет. — Нет, я не курю, тебе показалось! — очень неправдоподобно соврал мужчина. — Я все видел! И не мусорите на улице, то, что вы курите, ещё не значит, что можно бросать окурки где непопадя! — Прости... — Дакоте стало стыдно, от того, что его отчитывал ребенок. Он быстро поднял бычок из под ноги и выбросил в урну неподалеку. — А я не знал, что вы курите, — удивленно сказал Мерфи. — Я и не курю обычно, мне просто плохо... — Плохо? У вас до сих пор голова после того случая болит? — Не-е-ет, нет, это просто... — мужчина замялся, раздумывая, стоит ли ему вываливать все свои проблемы ребенку, — слушай, я тут....просто признался кое кому в чувствах и...он наверняка мне откажет... — Кавендишу? — сказал Майло, уже обо всем догадавшись. — Да! Как ты догадался?! Ты экстрасенс?!! — выпучив на паренька глаза сказал Винни. — Вы были гораздо более очевидны, чем думаете. А Кавендиш не догадывался потому-что... — Майло старался подобрать как можно более мягкую формулировку. — Тупой? — сказал Дакота так, как бы не решился сказать слишком вежливый Мерфи, — я знаю, он бы сам ни за что не догадался, хоть через миллион лет. — Не понимаю, как можно было не заметить то ваше выражение лица, оно же просто все за вас говорит — Мерфи изобразил тот томный взгляд и улыбку бывшего путешественника во времени. — Пф-ф, что, правда именно так выглядело? — сдерживая смех спросил Дакота. Майло кивнул. — Ох...знаешь, что я тебе скажу...ты парень славный, и в своей жизни, наверняка столкнешься с расставаниями и отказами... — Неужели я расстанусь с Амандой? — испуганно произнес мальчик. — Не знаю, она же твоя первая девушка. Почти никто не остается со своей самой первой девушкой, но, может быть, вы будете исключением, кто знает. Так вот, я хотел сказать, что если с тобой такое случится, ты не опускай руки! Продолжай пытаться, даже если все тебя будут отвергать, даже если тебе будет очень плохо, не сдавайся! Не будь, как я...       Дакота сделал то же лицо, что всегда делал, когда пытался не расплакаться, болезненно-печальное лицо, на которое невозможно без слез смотреть. Тут, неожиданно, Майло крепко обнял его. — Не волнуйтесь, Дакота! Кавендиш ведь вам ещё ничего не ответил, верно? Ещё не все потеряно, не сдавайтесь! — парень отстранился и похлопал своего взрослого друга по спине. — Ты...ты прав черт возьми! Я слишком быстро расклеился! — Винни потрепал мальчика по загривку, — а ты очень проницательный пацан, я погляжу! — он улыбнулся, — ладно, я, пожалуй, пойду. Бывай, мелкий! — Дакота встал и помахал Майло рукой. — До свидания, всего хорошего! — помахал он в ответ.

***

      Дакота открыл дверь, прервав раздумья Кавендиша, который прямо с порога выпалил: — Дакота, я тут подумал...хорошенько подумал. Я никогда не был с отношениях, и если уж и начинать, то нет для этого человека лучше, чем ты! Я думаю, ты самый идеальный человек, с которым я бы мог быть. Я к тебе очень привык, ты мне очень дорог, с тобой мне очень комфортно. Я думаю, что ты тот человек, с которым я хочу быть.       Винни стоял в немом шоке, хлопая глазами и то открывая, то закрывая рот, как рыба, не в силах произнести ни слова. Затем, на его глазах выступили слезы, наконец вышедшие, после нескольких часов сильного напряжения, а на лице расплылась самая радостная улыбка, которую Бальтазар когда либо видел на лице своего друга. — Винни, ты в порядке? Я что-то не то сказал?       От того, что его назвали по имени, Дакоте стало ещё радостнее, он вдруг резко прильнул к Кавендишу, норовясь поцеловать, но после остановил себя. — Прости, я знаю, ты не любишь запах сигарет, да и ты все-ещё болеешь, так что... — Не волнуйся, — Кавендиш обнял Дакоту, — можешь меня поцеловать, я совсем не против. — Хе-хе, это конечно круто, но думаю, пока не стоит. — Хорошо, я подожду.       Дакота все-ещё прибывал в смятении, не понимая, что происходит, и что ему со всем этим делать. Это было гораздо тяжелее принять, чем отказ...