THE LAST

— Клаус, — раздался голос Стефана по телефону, и Клаус чуть не застонал от этого звука. Звонок Сальваторе мог означать одно из двух. Либо двойник снова ввязался в какую-то передрягу, либо кому-то из её друзей нужна была его кровь. — Чего тебе? — рявкнул он, его челюсти стучали от раздражения, когда он взглянул на часы перед собой. — Я… я не хотел делать это по телефону, но остальные решили, что ты заслуживаешь знать. — его голос был спокойным, ровным. Почти… безжизненным. — Давай быстрее, у меня есть дела. — его охватило странное чувство, что-то вроде льда и адского огня в одном лице. Он почувствовал онемение по всему своему телу и покачал головой, пытаясь избавиться от этого ощущения, поднеся руку к виску, чтобы избавиться от головной боли, которая, казалось, возникла из ниоткуда. — Это касается Кэролайн. — эти три слова заставили его замереть и медленно убрать руки от своей головы. — И что же с ней? — тихо сказал он, проглатывая комок, появившийся у него в горле, и это чувство внутри него, казалось, распространилось до кончиков пальцев. — Она… — Стефан остановился, сделал вдох, выдох и… — Она мертва. Нет. Это невозможно, она не могла быть… Не тогда, когда… Не после… — Что? — как ребёнок переспросил он. Его голос ослаб при мысли о том, что её свет погас. Может быть, это и было то самое чувство, тот холод в его венах. Только что, вот так просто, для него погасло солнце. День был ярким, лучезарным, полным множества цветов, а потом… конец. — Несколько вампиров, разыскивающих тебя, появились в городе. Они слышали, как Кэролайн и Тайлер говорили о том, что произошло в лесу между вами двумя, и… — он больше не хотел ничего слышать. Они охотились за ним? И она была у них на пути. Сопутствующий ущерб, так он назвал её во время их первого разговора. Ничего личного. — Они подожгли её дом. Она спала, когда всё это началось, мы пытались добраться до неё, но было уже слишком поздно. Вся его грудь сжалась… сжалась, вздымаясь в отчаянии, когда он представил это. Она не была заколота. Её сердце не было вырвано. Это была не быстрая смерть. Сожжение вампира до смерти было болезненным, медленным, одним из самых худших способов пытки. Ваше тело исцеляло бы само себя, пока появляются новые ожоги, и так до тех пор пока вы не будете истощены до такой степени, что не сможете напрячь не единый свой мускул. Дым, наполняющий ваши лёгкие, и пламя, ошпаривая кожу, медленно пожирают вас. Это может занять несколько минут, а может долгие часы. Он знал, он видел это. Он пытал многих именно так. Испытывал в какой-то степени. Скорее всего они слышали стоны и рыдания, срывавшиеся с её губ. Её последние слова могли достичь их ушей, а его там не было. Его, чёрт возьми, там не было. Телефон был раздавлен в его руке, когда по всему особняку пронёсся безумный рёв. Элайджа ворвался внутрь, уже готовый прочитать брату лекцию о его поведении, но увидел, как могучий Никлаус Майклсон упал на колени, и как его грудь вздымалась в частых рыданиях. Он упал в объятия Элайджи, прижимаясь к брату и повторяя имя Кэролайн снова и снова, будто достаточно было произнести его, чтобы она вернулась к нему. Когда слёзы высохли и Элайджа открыл рот, чтобы что-то сказать, Клауса уже исчез. Никогда ещё за все свои годы своего существования Новый Орлеан не видел столько крови, как в тот вечер. За всем этим наблюдала барменша, её голубые глаза были широко раскрыты, а светлые локоны развевались у неё за спиной. Она ахнула, когда почувствовала, как чья-то рука разрывает её плоть и ломает её кости, голубые глаза встретились с золотыми, и последними словами, которые блондинка услышала перед своей смертью было: — Ты никогда не будешь ею. Ему потребовались недели, чтобы наконец вернуться к ней. К этому городу. Он простоял на окраине города целый час. Просто уставившись в землю перед собой, зная, что когда он сделает ещё один шаг, продвинется всего на дюйм вперёд, то всё это будет по-настоящему. Обещание, данное им, будет разрушено, и её не будет там, чтобы отругать его за это. Не будет никакой жизнерадостной блондинки, которая сделает ему выговор за устроенное им кровопролитие. Никто не улыбнётся ему. Не с кем будет посмеяться, не кого подразнить. Никаких быстрых замечаний о том, что он нарушил своё обещание, или о том, что она никогда не будет такой, как он. Что никогда не будет с ним. Рука Ребекки лежала на его, и он посмотрел на неё разбитыми глазами, когда она кивнула, делая этот шаг вместе с ним и беря его под руку, когда они шли по дороге. Их шаги были медленными, и Клаус смотрел вперёд так, словно шёл на свою собственную могилу. Её надгробие было простым. Элегантным. В окружении ярких цветов, картин и свечей. Вещей, которые её друзья оставили там для неё. Вещи, которые она никогда не увидит, к которым никогда не прикоснётся. Дрожащими руками он провёл пальцами по гравировке на камне.

''Кэролайн Форбс. Любимая дочь и друг.

И ниже два слова, которые заставили его задыхаться от нехватки резко понадобившегося ему кислорода:

Полная света.''

Он хотел прикоснуться к ней. Прижать её тело к своему. В последний раз зарыться лицом в её волосы. Но она была в земле. Разлагалась. Если к тому времени от неё вообще хоть что-то осталось. После… Рука Ребекки лежала у него на плече, и он услышал, как она прерывисто вздохнула, пытаясь сдержать слёзы при виде своего брата, такого опечаленного, и прежде чем она успела вздрогнуть, его руки обняли её за талию, а лицо уткнулось в её живот, и она снова услышала всхлипы. Она всё так же стояла, когда он опустился на колени, её рука зарылась в его волосы, а голос пытался успокоить его, пока сама она тупо уставилась на могилу.       Мужчина, который не может любить. След этих слов горечью отдавал на её губах, тот факт, что она так ядовито выплюнула их в него, желая причинить ему боль. И вот теперь он был здесь, с той которую любил больше себя самого. Мёртвой. — Всё будет хорошо, — прошептала она, её голос срывался сквозь слёзы, которые начали течь по щекам. — Ник, всё будет хорошо. — он покачал головой, и она сделала глубокий вдох. Они все были в полном беспорядке. Вся их семья. Искали искупления для своего брата, в то врем как его настоящий свет, его надежда и его сердце были здесь. В этой девушке. Но теперь было слишком поздно. — Всё будет хорошо. — слова были бесполезны, даже она знала это, но ей нужно было что-то сказать. Хотя бы что-нибудь. — Любовь... — слова её брата были приглушены, когда он отвернул голову, оглядываясь на её надгробие, — …самая большая слабость вампира. — его глаза были пустыми, когда он медленно встал, его руки почти разочарованно пробежались по волосам — Мы не чувствуем. И нам всё равно. Он отвернулся и пошёл прочь. Глаза Ребекки следили за ним, пока он не исчез за деревьями. Блондинка повернулась к могиле и покачала головой. — Я, чёрт возьми, говорила тебе, что двадцатые были лучше. — её голос был сдавлен — И я понятия не имею, что мой брат нашёл в тебе. — теперь её слезы потекли быстрее, — Но я всегда хотела сестру. И ты единственная женщина, которую он когда-либо любил. Она смотрела ему вслед, когда он уходил, следуя за ним и желая сделать хоть что-нибудь. Протянуть руку, коснуться его, прошептать, что она всё исправит. Что она была прямо здесь. Что ему не о чем беспокоиться. — Клаус, — она привыкла произносить его имя. Как будто этого было достаточно, чтобы вернуться к нему. — Клаус, я здесь, пожалуйста, услышь меня, — она протянула руку, и её пальцы коснулись его плеча. Он остановился и обернулся. На мгновение он мог бы поклясться, что услышал её, что почувствовал, как она коснулась его. И спокойствие охватило его при мысли, что, может быть, она наблюдает за ним. Может быть, она была там. — Я найду способ. — ему было всё равно, как слабо звучал его голос, каким опустошенным он выглядел, когда его глаза бегали вокруг, как будто он мог видеть её. — Я найду способ, Кэролайн. Она проглотила собственные слёзы, улыбнулась ему и протянула руку, чтобы коснуться его щеки, её пальцы скользнули прямо сквозь него. — Ты был последним.