и мы, потухнувши, замёрзли

***

«Нам не повезло. Так бывает, Фёдор, это нормально. Я очень виноват перед тобой. Не знаю, простишь ли ты меня когда-то»

***

      У каждого человека в детстве всегда были уловки для себя самого, например, чтобы съесть тягучую манную кашу, размазанную по тарелке. Когда очень не хочется, но потом ловишь себя на мысли, что если съешь все за три минуты, то сразу побежишь рисовать мелом на асфальте во дворе. Это, признаться честно, помогает. Даже известные психологи говорят, что такая практика полезна для ребёнка: заставляет его отвечать за свои слова и действия. В общем, отличный вариант, чтобы поймать самого себя.       Главная опасность заключается в том, что можно заиграться. Забыться, вырасти, но постоянно пытаться поймать себя, раз за разом играя с сознанием и устанавливая ему условия, порой совсем невыполнимые. Это становится наркотиком и пыткой, постепенно свинцом въедается под кожу, запуская импульсы тока по кровеносным сосудам. И если шанс слезть с употребления чего-то незаконного ещё есть, то вытряхнуть из своей головы липкие уловки невозможно.       Невозможно-невозможно-невозможно.

***

6 сентября 2018

      Андрей сидел на коричневом диване, поджав ногу под себя и укрывшись отвратительно розовым пледом с бабочками. Откуда он у него — догадаться труда не составляло. Вообще у Андрея странная нездоровая любовь к этому цвету, стоит только вспомнить тот отвратительный халат, в котором он щеголял на фестивале в Петербурге летом восемнадцатого. В комнате пахло пылью и чуть-чуть сигаретами. Раньше Пирокинезис постоянно курил в помещении, но потом появился Фёдор со своей аллергией на табак, нелюбовью к пиву и тягой к чистоте.       На коленях лежал замызганный блокнот, который, кажется, где только не был. В грязи валялся, пепельницей служил, в Финском заливе плавал, — универсальная штучка, как оказалось. Пострадали после всех этих приключений только странички: они немного пожелтели и потрепались. Блокнот этот Андрей купил ещё в Краснодаре на свои первые карманные деньги, рарный айтем, получается. С тех пор черновики всех песен всегда появляются сначала в нём, а потом дорабатываются уже на ноутбуке, на стикерах с холодильника и даже на фантиках от любимых «Ласточек». Красота, не иначе.       Андрей выронил погрызенный карандаш из Икеи, от которого уже осталось одно лишь название, и улыбнулся. Текст новой песни был почти готов в первом черновом варианте. Этот набросок всегда самый искренний и интимный, сотканный из первых ощущений и впечатлений. Парень улыбнулся: последние строки куплета выдались настолько сильными, что уже полчаса не сходили с языка, но в них все ещё чего-то не хватало.

«И там внутри у всех полно своей великой красоты, А мне теперь прекрасней нету моей милой пустоты»

      Он прикусил губу. В дверном проеме появился Фёдор в растянутых домашних штанах в клетку и старой футболке из коллекции Андрея. Кружка в руках с надписью «Я здесь папочка» была подарена ему какой-то из фанаток, Пирокинезис тогда сказал, что отныне Фёдору придётся пить из этой кружки, пока они не разбегутся, на что парень хмыкнул что-то вроде: «до конца жизни что ли?».       Логвинов зевнул и плюхнулся на диван, стягивая с Андрея плед.       — Ты ещё не ложился?       Андрей моргнул и нашёл взглядом настенные часы с синими кроликами (чёрт знает, откуда они). Стрелочки выстроились в привычную линию и показали половину шестого. Обычно в это время Фёдор встаёт, а Андрей ложится, так что вопрос был крайне неуместным, но почему-то это показалось таким невесомым и семейным, что парень просто пожал плечами и выдернул кружку из рук Логвинова, сделав глоток.       — Мать твою, что за бодяга? — Андрей сморщился и покосился на Федю, вокруг глаз которого выступили насмешливые морщинки.       — Это называется кофе, — Логвинов потянулся за чашкой, но Андрей ловко выставил руку, не позволяя добраться до цели.       — Кофе это вкусно, а это хуйня на постном масле, — он сделал ещё один глоток и дёрнул головой, — как ты это пьёшь?       — С удовольствием, — расплылся в улыбке Фёдор, смотря на гримасу Андрея.       Они всегда были разными. И в творчестве, и в жизни. В одном из журналов как-то написали «физик-романтик и лирик-битмейкер», так вот, это в точности отражало их музыку. А в бытовом плане все ещё контрастнее.       Андрей — сова, он не спит до рассвета, находя ночь раем для работы. Ему даже никакие энергетики не нужны, чтобы не смыкать глаз, он от природы такой. Зато потом спит до обеда и всё по кругу. А Фёдор — наоборот. Встаёт, когда Андрей ложится, потому что утром ему легче, а голова больше варит.       А ещё кофе. Андрей, вот, любит остывший капучино с пенкой и хорошо бы с карамельным сиропом, но если его нет — не беда, заменит тремя чайными ложками сахара. И ещё одной корицы. Фёдор упорно называет это пойлом и закатывает глаза каждый раз, когда слышит, что включается кофемашина. Если сладкий вкус он ещё как-то мог понять, то вот пить что-то молочное настолько холодным — нет. Сам он любит чёрный кофе да покрепче, а ещё чтобы губы обжигал, а они потом мучительно ныли. И если Фёдор пробовать бурду Андрея всегда отказывался, то тот, напротив, раз за разом упорно выхватывал чашку, морщился, плевался, но делал пару глотков. Можно спихнуть на привлекательную надпись на кружке, а можно на вселенское любопытство.       Кстати, о нём. Андрей всю жизнь пытался придумать что-то новое. Собрать, изобрести, не важно, — он из-за этого и пошёл учиться на физика. Даже грант за своё изобретение однажды выиграл! Фёдор — другой. Ему больше нравятся протоптанные дорожки, действовать по алгоритмам у него получается в сто раз лучше, чем творить нечто совершенно новое. Новатор и консерватор — гремучая смесь.       Одним словом, они сошлись: волна и камень. Хаос полюбил рационализм, словно лёд, пробивающийся через сырую почву. Эти отношения наверняка обречены, и в конце их обязательно ждёт дуэль, но пока в душах разыгрывается концерт, разве нужно что-то менять?       — Фёдор, — Андрей вздохнул, поставил кружку на стол возле дивана и опустил голову Логвинову на колени, — какие же мы разные.       В комнате повисла гулкая кисельная тишина. Если в неё сейчас бы попало хоть словечко, оно тут же бы увязло в жиже вакуума, рикошетом металось бы между стен.       — Быть одинаковыми скучно, — пожал плечами Федя и запустил пальцы в волосы Пирокинезиса, аккуратно перебирая жёсткие от краски пряди.       Уголки его губ дёрнулись.       — Поэтому мы разные? — Прозвучало наивно, по-детски, может, даже немного глупо, но сейчас это не имело большого значения.       Фёдор кивнул.       — И мы друг друга дополняем, понял?       Андрей закусил губу и потёрся щекой о колено Логвинова, как кот. Счастливый, мурлычущий кот, которому для счастья ничего, кроме хозяина-то, и не надо.       Это то, что нужно.       — Тебе стоит поспать, — Фёдор коснулся запястья Андрея и потянул на себя, но тот одёрнул руку.       — Ты холодный, — шепнул Пирокинезис, перехватывая ладонь парня и притягивая к своим губам. — Надо согреть.       Шершавые губы уткнулись в ледяную кисть, нежно целуя. От горящего касания по телу Фёдора пробежала стайка мурашек, заставивших Андрея улыбнуться. Он плотнее обхватил руки Логвинова и медленно подул на них в попытке согреть. Парадоксально, но вот ещё одно различие — лёд и пламень.       Если бы в современном мире существовали Ленский и Онегин, то Пушкину даже бы и искать их не пришлось, — вот они, на диване в уютной двушке на берегу Финского в Петербурге.       — Давай, — Фёдор попытался подняться, но Андрей сильнее прижался всем телом к нему, не позволяя встать, — иди спать.       — Я досчитаю до десяти и пойду.       Пирокинезис зажмурился и вдохнул рваный воздух. Спокойствие куда-то улетучилось, но аромат горького кофе, исходящий от рук Фёдора, говорил, что паника абсолютно беспочвенна. Так было всегда, всю грёбаную жизнь Андрею казалось, что даже в самые счастливые моменты что-то не так. Будто хорошо у него быть просто не может.

Один.

      Иногда ему казалось, что Фёдор — невидимый фантом, до которого не возможно дотронуться, потому что он может исчезнуть в любой момент, оставив после себя целое ничего и дыру в сердце, которую не заткнуть ни одной таблеткой, даже самой горькой. Наверное, Логвинов для Андрея что-то вроде лекарства, против которого другие не действуют.

Два.

      Словарный запас Андрея плющился раз за разом, когда Фёдор что-то спрашивал у него. Все эти миллионные метафоры таяли чёрным снегом по рукам, превращаясь в лужицу. Это не весело, не грустно, — это никак. Андрей Пирокинезис, лучший лирик России, теряет возможность говорить, находясь с каким-то битмейкером. Шумно, гласно, но верить в это? Не верится.

Три.

      Тем, кому мы нужны, мы нужны обычными, простыми и настоящими. Без масок и вышколенных версий себя. Андрей — сплошной бардак с пылью на старых деревянных полках, поцарапанной печатной машинкой и тремя изорванными томиками Бродского, а Фёдор — сплошное совершенство. Но, как говорится, атомы любят не за напускное, они ищут похожее и честное, и им повезло: их атомы друг друга нашли.

Четыре.

      Самое ценное, что есть у человека, — это свобода. Она бывает разная, но вкуснейшая — личностная, когда ты можешь быть тем, кем только захочешь. А главное, чтобы рядом был такой человек, который сразу поймёт и не будет просить меняться, потому что он такой же: чужой для целого мира, но родной для тебя одного. Андрей не боялся потерять свою свободу. Для него с Федей рядом и камера метр на метр будет казаться раем без конца и без края, но вот потерять его — до бесконечности страшно.

Пять.

      Фёдор— он как космос. Большой и неизведанный, в него можно упасть и разбить коленки в кровь, словно с велосипеда старшего брата в детстве. Андрею нравилось это сравнение, потому что он искренне и с замиранием сердца в него верил.

Шесть.

      Кто-то считает, что стакан наполовину пуст, другие, наоборот, мол, он полон. А Андрей считал, что в этом нет никакой принципиальной разницы, ведь главное знать: наполняешь ты этот самый стакан или выливаешь его содержимое. Их отношения с Фёдором — небольшой сосуд, в который можно было бы залить коньяк или другое пойло, но они сварили амортенцию на двоих с запахом прелых листьев у Фонтанки, посиделок в Скайпе до трёх ночи и безумия вперемешку с искренностью.

Семь.

      Андрей любил цитировать знаменитое стихотворение Блока, где было что-то про фонарь. А Фёдор не любил, называл стихотворение помойкой и постоянно терроризировал этим Пирокинезиса, терявшегося в объяснениях своей позиции. Что в нём такого? (Не в Пирокинезисе конечно, в нём-то ничего такого и нет, а в стихотворении). Да ничего примечательного, кроме кольцевой композиции, ведь как бы от судьбы не бежать, Танатос все равно догонит быстрее, мчась с самого края света. Все предопределено, но не переплетено.

Восемь.

      Переплетать придётся самостоятельно. Андрей понял это давно, ещё году в двенадцатом, когда был угловатым мальчишкой с улиц Краснодара. Что у него было, кроме необычных взглядов на этот мир? Ничего. А сейчас есть Фёдор.

Девять.

      С самого детства окружающий Андрея мир казался ему какими-то пластмассовым, что ли. Чужим. Или это сам Андрей был чужим в спешке, не имеющей начала и не видевший финиша. Он, плевочек огромной Вселенной, всего лишь выходец из Краснодара, обычный парнишка, должен постараться выстроить свой собственный домик от противного общества из того, что есть вокруг, — и это пугает. Всем страшно, но Андрею и Фёдору больше, потому что заменять чужое родным вечно не получится.

Десять.

      — Я пойду? — полушёпотом, почти с нескрываемой надеждой на «нет», промурлыкал Андрей.       — Иди.       И в тот момент Андрей бы отдал все, чтобы только услышать «я иду за тобой».