The Moments

      С переезда, что был не так и давно, оказалось, прошло уже достаточное количество времени, чтобы Сокджин смог наконец-то надышаться солоноватым свежим воздухом с самой крошечной сосновой ноткой. Омега лелеял робкую надежду на новое место, которое несомненно должно было стать чем-то намного бо́льшим, чем просто новый дом. Так с каждым днём в становящихся родными стенах оказывались заботливо уложены принесённые в гнездо новенькие вещицы, поставлена пузатая очередная цветочная ваза, и нелепая совершенно не необходимая деревянная ложка, что гордо стояла в белоснежном ведёрке около чайника. Дом наполнялся солнечными ароматами, жадно впитывая их в себя до самого дна, сохраняя в себе отголоски смеха и громкий топот птенцов.       Пригород полюбился Сокджину не только ночной тишиной и высокими душистыми соснами, но и словно игрушечными домиками, которыми тот был щедро усыпан под глубоким чёрным небом ночи. Здесь было спокойно. Здесь были слышны птицы и трепет моря. Здесь дышалось настолько легко, что прошлое забывалось, как по щелчку пальцев, оставляя за собой лишь приятные отголоски сладких воспоминаний.       Даже после солнечного и знойного лета, когда ещё робкая и скромная промозглая осень едва наступала на пятки, Сокджин ощутил, абсолютное отсутствие любого намёка на ту самую хандру, которая неизменно пробиралась под самую кожу. Может, всё дело было в искрящихся глазах двух маленьких омег, что с жгучим нетерпением изо дня в день ждали наступление момента, когда можно вновь переступить порог полюбившейся школы, где было действительно хорошо.       В этой рутине райский омега находил для себя нечто особенное, что так легко дарило долгожданный покой.       Время шло и дверцы холодильника оказывалась почти заполненными разнообразными красочными листами бумаги, которые Сокджин никак не мог выбросить или же просто убрать в дальний ящик. Несколько раз поймав за этим своего супруга, что испуганным крольчонком сжимал пачку молока, райский омега лишь цокал языком, обещая разобраться со своей маленькой галереей к концу школьной четверти. Всё-таки, гордый вид птенцов от вида собственных работ на почётном месте – дверцах холодильника, слишком сильно грело Сокджина изнутри.       Только всё чаще тоска все же прокрадывалась в тёплую душу омеги.       Птенцы, как бы ровно и быстро самостоятельно не повязывали по утрам форменные галстуки-банты, все ещё не решались перебраться на новенькие велосипеды, всё так же ютясь на задних местах тёплого салона автомобиля. Который неизменно стоял в послеобеденное время на небольшой стоянке у школьных ворот среди десятка похожих. Только на удивление райского омеге, никто не оставался дожидаться в тепле, занимаясь своими делами. Многие альфы или же омеги вышагивали вдоль ограды, заглядывая на территорию в поисках своего ценного пассажира. И все эти люди казались мужчине необыкновенно чужими.       Сокджин, имея желание, с лёгкостью сближался с новыми людьми и находил знакомства, которые тянулись к нему, как убежавшее молоко к поверхности конфорки. Только здесь всё было иначе, омега не мог этого объяснить, лишь прятался под широким куполом яркого зонта. Может, дело в цвете мягкой куртки, а может, и в высоком для омег росте. В этих людях Сокджин ощущал некую тоску, которая легко обнимала собой мужчину.       Райский омега не находил себя похожим на них, как бы те не были приветливы и милы, он чувствовал себя тем самым нелепым угловатым подростком в скрипучих желтых резиновых сапогах.       Пригород полюбился Сокджину домашней атмосферой, которая была буквально на каждой уютной улочке. Поэтому, когда младшая школа объявила о небольшом празднике в честь тридцать первого октября, чета Кимов без сомнений отпустила птенцов в такое долгожданное для маленьких омег приключение с новыми друзьями. Яркие сочные рыжие деревья вспыхивали от света уличных фонарей, упираясь верхушками в синее одеяло неба. Двухэтажное небольшое здание школы словно светилось изнутри, мерцая покачивающиеся от легко ветра бумажными тыквенными головами. Приглушенная музыка, сплетаясь с детскими возгласами, долетала до райского омеги, что упирался локтями в высокие перила у главного входа, словно через толщу воды. Тот вздохнул, потираясь щекой о плюшевый воротник куртки цвета розового персика.       Почему-то всё это давило ещё сильнее, заставляя плюхнуться на каменные ступени, на мгновение вытянув длинные ноги, чтобы потом вновь упереться ими в ступень пониже, обняв колени. Сокджин не заметил, как в жёлтом прямоугольнике окна мелькнул знакомый нахмуренный взгляд.       Потоптавшись в школьном коридоре, Намджун упёр руки в бока, свободно пропуская мимо себя несколько мчащихся на быстрой скорости непозволительно громких призраков и одного, как подумал альфа, тигра. Покачав головой, мужчина быстро стянул со своей руки яркую ленточку, обозначающего его как взрослого и ответственного на этом чудовищном празднике. Когда мешающая лента оказалась в кармане, а поблизости не обнаружилось ни одной взрослой макушки, Намджун принялся пробираться вперёд к раскрытым дверям спортивного зала, рассекая, как волны, толпы детей. Протиснувшись к своей цели, альфа едва не подпрыгнул от резкого хлопка воздушного шара, что так не вовремя оказался далеко под ногами. Приглушенный, мерцающий разноцветными огнями зал ловил на свои баскетбольные щиты отблески света. Там, по периметру едва проглядывались из-за разнообразных костюмов несколько столов, что были наполненными различной вредной, и не очень едой. Заприметив цель, Намджун прочистил горло, с осторожностью отодвигая со своего пути маленькие фигуры, что норовили не только забрать последний кусочек нужного лакомства, но и просто снести с ног. Альфа чертыхнулся, наступая на нечто слишком липкое.       – Так, – понизив голос, Намджун предпринял попытку показаться более грозным, расправляя плечи, – подвиньтесь, пожалуйста.       Но оказавшись вновь вытиснутым за пределы маленькой толпы, альфа возмущённо запыхтел:       – Если Вам для послушания нужна угрожающая лента старшего, то это, достаточно пугающе, – попытавшись вновь пройти вперёд, разворачивая маленькие головы от себя, Намджун победоносно воскликнул, когда удалось достичь стола. – Ох, Господи, нет-нет, прошу прощения.       Потянувшись вперёд, мужчина быстро схватил полупустую форму для пирога, в которую уже крепко вцепились чьи-то маленькие цепкие руки. Не придумав ничего лучше, альфа, под напором небольшой громкой волны, аккуратно похлопал по чужим рукам.       – Мне это нужно очень экстренно, – Намджун запричитал, складывая брови жалостливым домиком.       Пришлось со всей осторожно разгибать чьи-то хваткие пальцы один за одним, только потом, когда раздался возмущенный лепет, альфа, схватив форму с последним кусочком пирога, ринулся к выходу, едва наступая на длинные полы призрачных одеяний.       – Прошу прощения!       С ловкостью лавируя между маленькими препятствиями альфа лишь единожды ошибся коридором, но тут же поспешно вернулся обратно, чудом захватив с одиноко стоящей вешалки свою куртку. В его руках бережно хранился лично приготовленный самим райским омегой кусочек тыквенного пирога, которого, кстати, Сокджин чертовски любил. Как и Намджун, что в тайне всегда подкладывал себе и довольным птенцам н-ую добавку этого лакомства.       Громогласно спустившись по каменным ступеням, альфа предстал перед своим супругом с широкой белозубой улыбкой, сверкая ямочками.       – Я хочу пригласить теб-       Большие тёмные глаза омеги округлились, и тот намеревался резво и взволнованно вскочить, если бы не чужая рука, что легко надавила на лоб, усаживаясь обратно.       – Что-то с птенцами, с детьми? – Сокджин защебетал, поспешно стирая тонкие мокрые дорожки с порозовевших щёк, – я так и думал, Боже, там есть сопровождающие?       – С чего ты решил? – с изумлением поинтересовался альфа, насупившись.       – Ты весь в взбитых сливках от пирога, как можно было заполучить это просто стоя в коридоре?       Намджун подавил смешок, вновь улыбнувшись.       – Это была ожесточенная битва, сокровище, но уже среди нечисти воцарился мир, – опустившись перед супругом, альфа с осторожностью погладил чужую острую коленку, отчего нервная дрожь омеги тут же прекратилась. Сокджин шмыгнул порозовевшим носом, принимая из рук истинного измятую сложенную форму для пирога, что походила на морскую раковину.       – Что это?       – То, что тебе понравится. Ты не представляешь, как это тыквенное чудо захватило маленькие сердца. Думаю, дети давно не ели столько овощей.       – Ох, это, – глухо протянул омега, – это мне? Как-то нечестно.       – Всё честно, – пробравшись супругу под бок, Намджун сел рядом, накидывая на омежьи плечи и собственную куртку. Не удержавшись от расплывающегося в прохладном воздухе аромата сладкой цветочной груши, невесомый поцелуй коснулся уха, от чего омега дёрнул плечом, фыркнув как-то особенно по-лисьему. – Я хочу пригласить тебя на маленькое свидание прямо здесь и сейчас.       – Я подумаю.       – Держи и думай, – выудив чудесном образом деревянную вилку из глубины сложенной формы, альфа заботливо вложил ту в прохладную ладонь, – все как ты любишь.       Омега завозился, шумно вздыхая и вонзая предложенную вилку в тыквенную мякоть. Приятное тепло согревало собой и мужчина подсел чуть ближе, все же отправляя кусочек лакомство в рот. Сокджин находил все вокруг очаровательным: сумерки, уютный свет фонарей и мелькающих окон домов, приглушенная музыка и сливочный вкус на языке. И на верхушке этого многослойного пирога была та любовь, что ощущалась кожей и душой, она согревала собой подобно пледу, от чего Сокджин почувствовал себя одновременно самым счастливым человеком во всем мире и мальчиком, что потерялся в школьных коридорах. С трудом проглотив кусочек, райский омега неосознанно громко шмыгнул розоватым носом, привлекая внимания взволнованного супруга.       – Эй, сокровище, – подал хрипловатый голос Намджун, – что послужило причиной твоего потопа?       Сокджин пожал плечами, с какой-то злостью вонзая вилку в остатки пирога.       – Я надоел себе, – отчеканил он, – не в том смысле, что… Просто.       – Я тебя не тороплю.       – Мне кажется, я не вписываюсь в этот мир, – выдавив из себя громкий обречённый вздох, райский омега отложил вилку, крепко схватившись за предложенную руку, задумчиво поглаживая по тонкому ободку кольца. Намджун не сводил с него глаз. – Как будто я чужой. Не в том смысле, что в моей голове какие-то голоса или картинки, просто… Просто мне кажется, что этот город не принимает меня, я чувствуя себя за пределами круга, в котором весело щебечут и живут все эти люди.       – Они что-то сделали тебя, сокровище?       – Нет, – мужчина крепче сжал чужие пальцы, вновь фыркая от крошки на губах, – просто каждый раз когда я вижу их, мне кажется, что я какой-то неправильный.       – Почему?       – Потому что ты видел их? Они красивые, занимаются чем-то серьёзным, у них прекрасные дети. Они выглядят… идеальными? А я просто существую в доме, готовлю завтраки и делаю с птенцами математику по вечерам. Я простой, не такой как они, понимаешь? Мне кажется, я так малого достиг за все свои года, в то время как они имеют во своих руках весь мир.       Намджун, сохраняя молчание, заглянул истинному в лицо, с трепещущей нежностью стирая новые мокрые дорожки. Сокджин терпеть не мог показывать свою слабость, в то время как альфа никак не мог этого понять.       – Вставай, – легко сказал Намджун, поднимаясь на ноги и утягивая за собой омегу, – давай-давай.       Как только в руках альфы под недоуменный взгляд одного омеги оказалась пустующая форма от пирога, тот, прилежно отложив её в сторону, вновь потянул мужчину за собой, не забыв поправить заботливо накинутую куртку.       – Ты ведь замёрзнешь, – взволнованного прощебетал Сокджин, – зачем так делать, глупый?       – Ты постоянно холодный, как ледышка, а сейчас вечер, так что, – развернув истинного в своих руках, Намджун заключил того в объятиях, притягивая к себе.       Сокджин забавно охнул, наморщив аккуратный нос.       Небольшая площадка, закрытая с одной стороны невысокими деревьями, с другой мягко освещалась светом желтых школьных окон, даря свой маленький собственный мир. Омега смутился, краснея ушами. Как бы не было приятно находиться именно в этом кольце рук, Сокджин все хватался за кончик хвоста мысли о том, чтобы быть замеченным кем-то. Ведь это так смущающе, утопать в объятиях у кого-то на виду.       – Здесь много детей, – запричитал райский омега, всё же укладывая прохладные ладони на плечи супруга. Музыка, что волнами доносилась сквозь детские возгласы приятно ласкала собой слух. – Что, если нас увидят?       – Ты все так же страшишься грозных сопровождающих? – со смешком поинтересовался альфа, плавно покачивая в своих руках напряженную фигуру. – Ничего не изменилось.       – Нет, просто… птенцам будет неловко.       – У них полные горшочки конфет, думаешь, они все ещё помнят о нас?       Омега сделся, прильнув ближе и прикрывая трепещущие ресницы, стоило мягким пухлым губам коснуться его открытого лба. Это успокаивало, а голос, что превращался в горячий шёпот быстро таял на горячем сердце Сокджина. Тонкие кисти оказали с трепетом оглажены, как и предплечья, плечи и, забираясь под горячие слои одежды, широкие ладони остановились на тонкой талии, сцепляясь в замок. Вечер сгущался, укутывая пару в пуховое одеяло собственных чувств.       – Когда я встретил тебя в самый первый раз, – улыбка Намджуна потонула в целомудренном, но таком пылком поцелуе, – когда ты был ещё в тех самых очках, что постоянно спускаясь тебе на самый кончик носа, стоило только заглянуть в учебник, я осознал, что никогда не жил до этого момента, и мои глаза раскрылись лишь тогда, когда ты всё же коснулся меня. Даже если это оказалась неловкой случайностью.       Тёплая улыбка коснулась пухлых губ и райский омега довольно зажмурился, прячась в сгибе шеи супруга.       – Я просто хотел забрать лист фиалки. Знаешь, если завернуть во влажную салфетку, то дома после школы она бы была…       – Поставлена в стакан, чтобы появились корешки.       – Смотри как я обучил тебя! – приглушенно воскликнул Сокджин, рассмеявшись, – я горжусь своим способным учеником.       – С того момента моё сердце и моя душа полностью и бесповоротно принадлежали тебе, даже если по началу ты так воротил от этого недовольно своим очаровательным носом. Ты тот, кого я ждал все свои множественные жизни и в этой жизни я готов кричать всему миру о благодарности, за то, что он позволил мне повстречать тебя так рано, – ещё один трепетный поцелуй коснулся открытого тёплого лба, – ты тот, который спустя столько лет, все ещё принадлежит самому себе, обладает особенной трепетной любовью и жизнью, которой может позавидовать каждый. Знаешь, мы всегда в себе самих видим что-то совершенно глупое, чего, может быть, совершенно и не существует. Так может, ты пересмотришь свою тоску и снова окажешься в объятиях своего маленького гнезда?       Сокджин несколько раз хлопнул ресницами, пытаясь смахнуть предательски влагу. В горле неприятно закололо иголками, стискивая удавкой. Сокджин издал смешок, что взвился вверх, дрогнув на последнем звуке. Длинные пальцы сжали крепкие плечи.       – Ты – невыносимой дурак, откуда ты только набрался подобного?       – Это – твоя школа, а я, как ты знаешь, очень способный ученик.       Порыв прохладного ветра зашумел яркой листвой сонны деревьев, заставляя пару крепче прижаться друг к другу, утопая в ласке и смехе, совершенно не замечая и громком хруст по ту сторону окна.       – Они могут нас услышать, – зашипел цыплёнок, забирая из рук брата откусанную батончик. – Боже, папа нас растерзает завтра, увидев насколько мы будем красные от шоколада.       Приподнявшись на коленях, младший омега вновь заглянул в открытое окно на первом этаже, большими лазурными глазами рассматривая картину перед собой, грозно жуя кусочек вафли. Его разрисованное гримом лицо было покрыто уликами от съеденных за вечер лакомств. Тэхен громко вздохнул, приоткрывая в изумлении рот.       – Спустись, нас заметят! – потянув за подол костюма, Чимин вновь шикнул, но все же встал на колени рядом, не сдержав своего любопытства, – чего с тобой?       – Фу.       Переведя взгляд с лица брата на покачивающуюся в такт музыке парочку, Чимин фыркнул, высунув кончик языка как от кислого вкуса лимонной дольки.       – Это же так мокро, фу.