Нефритовые стержни и не только

Питер с отчаянием огляделся вокруг. Туман, туман, туман, серая будто пыльная земля под ногами с пожухлыми полумертвыми листьями одуванчика. Питер Хейл снова был мертв, и на этот раз милашка Лидия не пробудит силы банши и не воскресит его по незнанию. Питер в полной заднице, и он позволяет себе рычать и выть в полный голос. Все равно в этом тумане нет никого, он в прошлый раз проверял. Впрочем выть сил надолго не хватает. Тут никогда надолго сил не хватает. В этом и есть весь смысл. Туман забирает жизненную энергию, а за нею и память, оставляя чистый лист души, идущий на перерождение. А Питер не хочет лишаться памяти и прежней жизни, даже если и знает, чем все закончится. Питер хочет вернуться, вырвать сучке Кали гортань. Питер хочет стать альфой, забить на приказ племянника, ухаживать за своей молодой парой. Парой, которая даже не знает, что принадлежит ему Питеру. Что не надо искать кого-то, кто поймет, примет, полюбит. Питер ведь уже, но чертов Дерек со своим приказом вмешался весьма вовремя. И Питер даже сказать ничего не смог. А теперь он даже жалеть не может. Здешний туман эмоции глушит, прикрывает пеплом прошедшего времени. И вроде было недавно, но время идет, и уже не болит. Питер рычит, когда понимает, что образ единственного человека, которого он готов назвать стаей, стирается из его памяти. Он помнит, что его пара красива, с прекрасными влажными глазами, но цвет он вспомнить не может. Как и черты лица. Все что у него есть, это тепло в воспоминаниях, и осень с которой ассоциируется человек. Впервые со своего воскрешения Питер плачет. Громко в голос, со слезами и соплями по лицу. А кого тут стыдиться? Нет в его посмертии ничего, кроме пустоты и серости. Он сам не замечает, как опускается на четыре лапы и несется вперед. Он-волк, а волки не привыкли стоять и ждать забвения. Он несется куда-то, просто, чтобы бежать, чтобы чувствовать лапы и землю под ними, а не сдаться, оставаясь на месте открытой добычей. Он мчится, рычит, скулит, хватает пастью воздух, но толку-то с этого? Ничего не меняется, будто он на месте лапами перебирает, а не восемьдесят километров в час. В конце концов даже волк понимает, что бежать бессмысленно. Вокруг все тот же туман, выжженная земля, серые пыльные одуванчики и тишина. Он сворачивается в клубок, пряча нос под хвостом. Закрывает глаза, пытаясь вспомнить свою пару. Питеру-волку страшно оставаться сейчас одному. Он сейчас был бы рад даже тем непослушным щенкам, которых привел альфа, назвав своими бетами. Но отчаянно он нуждается только в своей паре. Он скулит, чувствуя, как его разум становится туманным. Осталось совсем немного, он знает, и он забудет тот свет, что горел в его сердце, когда пара смотрела на него. Он забудет себя. — Питер! — раздается крик вдали. — Питер! ПИТЕР! Он вздрагивает, скулит, не понимает, но поднимается на дрожащих лапах. — ПИ-ТЕР! — кто-то снова кричит. — ПИТЕР! Питер — это он. Он волк и человек, оборотень, Питер Хейл. В памяти полный бардак, но он твердо знает, что голос зовет его, и он должен идти к нему. И волк идет. Сначала медленно, на подгибающихся лапах. Но с каждым протяжным-отчаянным: «ПИТЕР!», что-то становится на место в его памяти, обретает краски и смысл. И он мчится вперед, порыкивая, потому что там, где-то в этом тумане мальчик-осень, его маленькая нервная пара, его Стайлз. — ПИТЕР! — раздается совсем рядом. И он прыгает, сбивая черной волчьей тушей подростка. Тот тут же дрожащими руками вцепляется в его шерсть и частит: «Питер, Питер, Питер…», будто заведенная музыкальная шкатулка. Питер от радости не контролирует инстинкты, лезет вылизать лицо, бритую макушку, шею. Вдыхает запах мальчишки, сплошь состоящий из невроза, аддерола и кофе. И надышаться им не может. Стайлз здесь будто солнце. Туман от него бежит-прячется, будто мальчик может причинить ему боль. И Питер видит, что там, за спиной Стайлза есть дорога, сплошь усыпанная стеклянными осколками и чем-то железным, даже на вид острым. — Будет больно, — говорит Стайлз, дергая его за ухо. — Но такова плата за возвращение. Питер кивает, знает, понимает. Он хотел бы нести Стайлза на себе, чтобы тот не поранился, не платил за него эту цену, но знает, что нельзя. Если он так сделает, Стайлз просто не вернется, останется здесь в тумане совершенно один. А Питер не может позволить этому случится. Нет, не позволит. Он встает на две ноги, возвышаясь над Стайлзом, улыбается ему впервые радостно и искренне, так чтобы лучики на глазах. Стайлз краснеет и от улыбки и от его нагого тела. Питер фыркает смешливо, подавая ему руку. — Пора возвращаться, Стайлз, — улыбается он своей паре. Они делают первый шаг по пути в мир живых, и перед ними восходит солнце, разгоняя туман окончательно.