Нефритовые стержни и не только

Он не помнил себя, как здесь оказался и зачем. Все что он знал, он не должен оставаться на месте, он должен избегать молочного тумана и серых теней. Молочный туман был намного хуже теней. Вторые пытались поймать его, издавали странные-переливчатые звуки, звали за собой. Туман же подавлял его волю, отрывал от его черного тела части и грозил растворить в себе. Так что он бежал, редко отдыхал под корнями серых ветвистых деревьев, на которых не было никакого другого цвета. Это казалось ему странным, но почему, он не помнил. А потом он снова бежал, избегая подкрадывающегося тумана и теней. Он не считал сколько времени он бежит. Здесь это было ненужно, да и отсчитывать не на чем. Небо всегда было сизым, то ли предвещая дождь, то ли скрытое в очередном тумане. Он не знал, но еще помнил, что так не должно быть. Небо должно иметь другой цвет, многообразие цветов, меняющееся со временем. Потом он забыл и это. Бежал, прятался, бежал… И так бесконечно. Не думал, не чувствовал, знал, надо бежать, не попадать в туман, остерегаться теней. Бежать, бежать, бежать… Он засыпает, отдыхает в корнях серого дерева, дышит тяжело, вываливая язык из раскрытой пасти. Пытается отдышаться, не замечает, как его окружает туман. Взвизгивает, разрушая тишину этого места, когда туман цапает за хвост, поглощая его часть. Вертится на месте, пытаясь найти выход, но его нет, туман вокруг него. Скулит протяжно, жалобно. Воет, то ли зовя кого-то, кого не помнит, то ли прощаясь с этим странным местом. Готовится бросится в туман, потому что ждать, сидя на одном месте, не его тема. В тумане что-то вспыхивает, ярко-ярко, в клочья его разрывая. И перед ним стоит фигура, не похожая на теней, которые звали его до этого. Цветная, плотная, живая. — Сириус, — зовет его фигура, и он вспоминает, что это его имя. — Сириус. Фигура присаживается перед ним на корточки, протягивает живые теплые руки, и он тычется в них носом, облизывает. Поднимает морду, различая черные буйные вихри волос, ярко-зеленые глаза, спрятанные за стеклами круглых очков, шрам на лбу в виде молнии. — Долго же ты тут бродил, Сириус, — ласково чешет его за ушами фигура. — И как только умудрился остаться? Сириус скулит, он хотел бы рассказать фигуре о том, как постоянно бежал и прятался, искал безопасное место, когда понял, что убежать совсем не получится. Как раз за разом уходил от тумана и теней, потому что должен был это сделать. Зачем не помнил, но должен был. Да только фигура не понимает собачий, а как быть кем-то другим, он забыл. — Давай, Бродяга, — зовет его за собой фигура, поднимаясь. — Пора выбираться из этого места. Бродяга, это тоже он, вспоминает Сириус. Бродяга это он-пес. А Сириус это он-человек. Он правда не помнит, как стать человеком, таким же цветным, как фигура, ведущая его куда-то и касающаяся его холки кончиками пальцев. Туман вокруг от присутствия фигуры растворяется, а тени пытаются спрятаться. Сириус-Бродяга порыкивает на них: «Бегите бегите, не все же мне от вас бежать!», и фигура рядом с ним смеется звонко и радостно. Сириус-Бродяга поднимает морду на фигуру, и понимает, что знает ее. Его. Фигура перед ним это Гарри. Гарри Поттер его маленький крестник, которого он укачивал на своих руках. Почти незнакомый мальчик, к которому он вернулся после двенадцати лет ада. Симпатичный подросток, искушающий его взглядами и прикосновениями, с которым его снова разлучили. — Воспоминания возвращаются? — спрашивает Гарри, когда Сириус-Бродяга застывает на месте, поскуливая жалобно. — Ну что ты, Сириус, сейчас домой вернемся, и все будет хорошо. Сириус-Бродяга идет за Гарри, не может не идти, подмечает детали, которых не заметил сразу. Гарри выглядит старше, чем в пятнадцать, но все еще молодым, лет на восемнадцать-девятнадцать. У него заметный белый шрам на шее, будто задушить пытались, слишком выделяющийся на бронзовой коже. Глаза ярче, светятся от магии внутри него. И аура силы, власти и права вокруг тонкокостной фигуры. Такая, что Сириус-Бродяга удивляется, как идти может, да еще и рядом, в такт, когда хочется упасть на колени и лбом в пол уткнуться. Гарри улыбается, смотря на него, сжимает пальцы в шерсти, не больно, но ощутимо. И смотрит серьезно, чуть прищурившись. — Ты же знаешь, что никто с грани неизмененным не возвращается, Сириус? — спрашивает он, грустно улыбаясь. — Никто кроме Смерти и ее любимых детей. Сириус-Бродяга скулит, вспоминая все те темные книги Блэков, которые его заставляли когда-то читать. Ему прочили наследие Гримма, но оно не проснулось, и Сириус-Бродяга тогда спокойнее дышать стал. Ему не хотелось иметь дело с магами Смерти и прочими Темными. Молодой был, да глупый, сейчас может смог бы защитить Гарри от опасности, прикрыв собственной Гриммовской тенью. Гарри улыбается, нежно гладит-почесывает, напевает. — Не о том беспокоишься, Сириус, — говорит он немного печально. — Я с восемьдесят первого был больше Певереллом, чем Поттером. А в конце войны от последних во мне и капли магии не осталось. Сириус-Бродяга на мгновение задумывается, пытается понять, как относиться к этому, но ничего кроме безразличия не находит. Ну Певерелл, так Певерелл, главное что живой и здоровый, все остальное не очень важно. А то что некромант, так тоже не беда, главное из него Сириуса-Бродяги никакой нежити не делают. Гарри заливисто хохочет, от чего и так поредевший туман исчезает, открывая неприглядную серую долину с редкими серыми деревьями, чьи голые ветви будто застыли в веках. — Поверь мне, мой дорогой Гримм, ты мне нужен живым, — улыбается так, что Сириус-Бродяга чувствует пламя, охватывающее его сердце, и тех мифических бабочек в животе. — Идем? Гарри протягивает к нему руку, и Сириус подает свою в ответ, неуверенно поднимаясь с земли на ноги. Он отчетливо видит перед собой тонкую завесу, больше похожую на висящую прозрачную пленку, лишь легкое колыхание которой выдает ее присутствие. Он останавливается на мгновение, любуется статной фигурой перед собой, улыбается, чувствуя, как растягиваются мимические мышцы. — Идем, — хрипит в ответ, тая от улыбки Гарри. И вслед за своей Смертью, Гримм пересекает завесу в мир живых.