Черный ворон

Марго клекочет в своем вольере, не переставая. Умная птица уже не беспокоилась — просто по-своему, по-птичьи оплакивала хозяина. Спать было невозможно уже с неделю. Олег не знал, что с ней делать, как ухаживать — как утешить. Марго его любила или хотя бы терпела — слушалась в меру своенравного характера, но это мало помогало. Всем занимался Серёжа: уходом, кормёжкой, за столько лет Олег как-то не вникал во все тонкости. А теперь птица теряет перья, не ест — Олегу хотя бы об этом напоминают, а она то ли не хочет, то ли не может, в руки не дается. Приехавший врач посоветовал подумать о питомнике. У Олега нет времени на то, чтобы экстерном стать специалистом по врановым — но он пытается что-то читать в ночи, Серёжины книги, форумы; неожиданной помощью оказывается Степан Дмитриевич. Олег подозревает, что Марго считает его длинные руки ветвями дерева и поэтому садится. Его присутствие в доме ненавязчиво, но необъяснимо. Вероятно, это часть наследства. — У ворот машина, — сухо сообщает Степан Дмитриевич с порога — легок на помине. — Мужчина и двое сссопровождающих. По вопросссу убийства. Олег не думал, что к нему придут вот так. Ожидал приставленного к затылку пистолета посреди ночи, яда в овсянке, чего-то быстрого, но не переговоров. О чем с ним можно было говорить. — Впускайте в сад, я подойду, — Олег встает из-за бывшего стола Сергея, плотнее запахивая черный кардиган, — позаботьтесь о сопровождающих, пока мы беседуем. Октябрьский вечер притворялся глубокой, ледяной ночью — заморозки побили цветы, до которых и так не было никому дела. Розы, которые Сергей сажал много лет назад, в чужих руках стали мельче, кусты как полысели — о причинах Олег старался не думать. У почти светящейся в темноте белой крылатой статуи его ждал седой мужчина в бежевом пальто — почти гражданский, почти не угрожающий, если бы не выправка и едва заметная манера двигаться, словно перед броском. — Мои соболезнования, Олег Давыдович, — мужчина протягивает руку для рукопожатия, — не представляю, как вам сейчас тяжело. — Я никогда вас не видел, — Олег оставляет руки в карманах спешно наброшенного пальто, — полагаю, что так и задумано. Вы считаетесь живым или мертвым? — Проницательности у вас не отнять, — мужчина делает шаг вперед, — жаль, что она не всегда помогает вам различить настоящую опасность. За тонкими стволами слив мелькают какие-то тени. Олег оглаживает большим пальцем рукоятку пистолета. — Вы пришли, чтобы мне угрожать? — Чтобы предупредить, Олег Давыдович, — у него интонации профессора истории, отчитывающего подопечного, — мы не чудовища. Нет необходимости вас убивать, наша родина пережила достаточно насилия, и все же… Я по-человечески прошу вас не вынуждать. Ищите ответы, сколько угодно, спрашивайте, но мы же знаем с вами по собственному опыту, — он потирает густые усы, — чтобы люди могли крепко спать, какие-то вещи должны оставаться в ночи. — Вы не хотите меня беречь и вам нечем мне угрожать, — Олег качает головой, — не держите за дурака. Мешаю, это понятно. Вы пришли ткнуть меня носом в то, что убили моего мужа, и что я ничего с этим не сделаю, — он отводит взгляд, — и вы действительно заявились сюда предлагать дружбу, после того, как забрали его у меня. Его собеседник подбирается, поджимает губы — тени позади исчезают. — Скольких мужей забрали в свои застенки вы лично, Олег Давыдович? — выплевывает он, — Братьев, отцов, сыновей, сколько семей вы разрушили? — Множество. Достаточно, — холодно отвечает Олег, — не пренебрегая женщинами. — Вы сами поверили в собственную сказку о скорбящем вдовце, Олег Давыдович, но заигрались, — он давит низким, тихим тоном, тяжелым и грудным, — вы слышали, что вам кричали в спину во время процессии? Люди празднуют смерть диктатора, пусть за закрытыми дверями — но в них поселилась надежда. Вы не на той стороне истории, чтобы пренебрегать союзниками. Вы — муж диктатора и, по его же милости, кровавый генерал. Мне не нужно вам угрожать — не придется долго ждать, как вас попытаются застрелить прямо на улице. Олег ковыряет носком ботинка мелкий гравий. Начала прорастать трава — в октябре-то. — Для кого-то надежда умерла вместе с ним, — ему неинтересно разглядывать это лицо, — для многих. Знаете, когда мы выиграли выборы, я и сам не мог поверить, что это действительно произошло, что в Разумовского поверили, выбрали — но у нас получилось. История, — он вздыхает, — история пишется прямо сейчас. Хотите сделать из меня мученика и облегчить работу — валяйте, — Олег разводит руки, — стреляйте прямо сейчас. Но, — он смотрит куда-то за спину собеседнику, высматривая движения неестественно худой фигуры, — тогда и живым вы уже отсюда не выйдете. Если я правильно понимаю, то прямо сейчас печень вашего спутника доедают. Даже не закричали. Как будто слышится очень далекий рокот, похожий на довольное низкое урчание. — Я должен понимать это как приглашение удалиться? — мужчина растерял браваду, но не лицо, только запахнулся поплотнее в пальто. — Верно. Проводить вас некому, выход найдете сами. Как можно скорее, пока не кончилась печень. — Олег разворачивается на хрустящем гравии дорожки и уходит. — Вы все равно совершили ошибку, Олег Давыдович, — летит ему в спину, — зря считаете себя всесильным. Вы не контролируете души и умы, даже своих подчиненных. — О да, — бросает через плечо Олег, — ужасное чувство, правда? Когда исполнители мнят себя инициаторами. Он останавливается на полушаге, разворачивается — гравий летит из-под подошв. Олег собран и напряжен, как пружина. — Так ведь и вышло, да? — пораженно выдыхает он, — Твою мать. Вам было плевать на политических, на режим, ваши крысы просто оказались бешеными, — Олег плюется словами, — какие идеалы у вас вместо опиума? Свобода? — Справедливость, Олег Давыдович, — цедит мужчина, — этот город ответил тирану, как подобает северной столице. В этом высшая справедливость, выше людского закона — наших с вами представлений о нем. Разумовскому не стоило снова соваться сюда и перевозить свое потешное правительство в Петербург. — Убирайтесь, — изо рта вырывается горячий пар, — я найду каждого из ваших выблядков и вытравлю, помяните моё слово. — Вы об этом пожалеете, — мужчина взмахивает полами пальто и спешным шагом покидает сад, вскоре скрываясь из вида. К его чести, застав то, что Степан Дмитриевич оставил от его подручных, он даже не кричит. — Поварешкин, всегда ты подкинешь… работенку, — Вадим выходит из допросной, утирая руки полотенцем. Кровь до локтя он так и не смыл. — Хочу еще десять процентов сверху, потому что я собираюсь съебаться из этого города подальше. — Никогда не слышал, чтобы ты пытался сбежать раньше, чем начнется мясорубка, — Олег хмурится и отлипает от стены, — что ты вытащил? — Пару костей и очень лажовое для тайной организации название, — скалится Вадик, — “Белая стрела” — как-то больше похоже на культ. Письменный отчет я тебе уже составил, но на словах — ты больше без предупреждения в такое говно не втягивай. Меня, может, дома ждут. — Вадим осекается, — Мда, извини. Олег отмахивается и качает головой, проводя языком по зубам. — Где ждут-то? — В Гонконге. — Нихуя себе. — Да, вот, ты меня, считай, перед выходом на пенсию поймал, — Вадим складывает руки на груди, — условную. Так что, понадобится работа… — Спасибо, Вадик, отличное предложение, а главное вовремя — вздыхает Олег, — он сдал тебе агентуру? — Я так понимаю, что они сами-то друг друга особо не знают, секретность дохуя, — Вадим облизывает губы, — но пару человек назвал. “С нами Гром” все мне твердил, — Олег замирает, — какой-то важный у них, видимо, мужик. Что, знаешь такого? Олег возвращается в дом, захлопывает за собой дверь и долго держится за ручку, чтобы не падать. Гнев растекается в желудке кислотой — каков был шанс такой причины его гибели? Если все так, Олег и не хотел бы знать. Такие случайности всегда казались ему настоящим проявлением судьбы — достижения и победы были результатом тяжелого труда, но обрушивающий на город лавину первый камушек может быть направлен только какой-то высшей силой. Тогда — это была Серёжина судьба? Умереть? Как будто бы Олег сам, своими руками не зацементировал его в истории, как первого президента страны, умершего во время срока. — Почему Разумовский скрывал вас? — выкрикивает лысый журналист в очках. Олег бросает быстрый взгляд на листок бумаги с заметками, — Это правда, что президент стыдился своей ориентации? — Личная жизнь глав государства в нашей стране никогда не была предметом общественного обсуждения, — ему одобрительно кивают из толпы, — Сергею Константиновичу нечего было стыдиться. Странно, что после поправок о гражданских правах возникают подобные сомнения. — “Единственная страна, где телохранителем президента был глава нацгвардии”, так комментируют зарубежные СМИ, — декларирует другая журналистка. Выбилась из порядка, но Олег помнит, что делать, — как вы справлялись с таким количеством возложенных на вас ролей? — Я должен поправить ваших иностранных коллег, я не был телохранителем… я никогда не был телохранителем. Это убеждение, вероятно, возникло из-за того, что я часто сопровождал президента в неформальной обстановке. Я думаю, теперь это не вызывает вопросов. — Но вы руководили операцией на площади Островского, — продолжает журналистка, вцепившись в него взглядом. — По вашему, я должен был стоять на месте? — Олег отпивает воду из стакана. Из-за колонны на него выглядывает через свои огромные очки Федор Михайлович, улыбаясь и показывая палец вверх. — Что вы ответите тем, кто говорит, что Чумного Доктора убили его же методами? — некрасивый и самый театральный вопрос конференции достался юноше не самого решительного вида. Олег, приготовившись, делает глубокий вдох — опустить глаза, как будто это личное, незаметно свериться с формулировкой, — выдох. — Такое сравнение оскорбительно для людей нашей страны, избравших Сергея Разумовского президентом, гарантом их прав и свобод. За Сергеем Разумовским всегда стояло множество людей, которые в него верили, — он обводит глазами людей перед ним, наклонившись к микрофонам, — которые сделали свой выбор. — Вы чувствуете вину? Это был выкрик из зала, не по плану — назло кричащему, потому что журналисты, почувствовавшие вольность, застрекотали камерами и начали выкрикивать собственные вопросы, боясь не успеть отработать. Олег бросает взгляд за колонну, но Федора Михайловича там уже нет. — Вы когда-нибудь чувствуете вину? Огромная гранитная столешница залита кровью и еще какими-то телесными жидкостями. Куски тел повалены неряшливой грудой, вперемешку с обрывками одежды, как будто на кухне свалили останки прошедших по минному полю. Олег морщится от запаха, прикрывая нос рукавом, и торопится найти штоф, чтобы алкоголь перебил эту вонь. Обращаться с этими четверыми тоже было сложно. Со стороны казалось, что будто бы после похорон к нему потеплели — но Олег знал достаточно, чтобы понимать: опарыш гниющему мясу не симпатизирует. — Зачем вы притащили это в дом? — Олег не хочет смотреть за мрачной трапезой, — товарищ Елагин, вы же тоже здесь готовите теперь. — Олег Давыдович, простите великодушно — предпочитаем семейные ужины не под открытым небом, — Константин Евлампиевич довольно скалится кровавой пастью, выковыривая ошметок кожи, застрявший между зубами, — поверьте, утром вы и следа не найдете. — Обещаем, Олег Давыдович, — басит мягко Елагин, утирая усы, — судмедэкспертиза тоже не найдет. — Налить вам вина? — Федор Михайлович неслышно появляется в дверном проеме с двумя бутылками в руках, — Такой тяжелый день был сегодня, хотите, разожгу вам камин? Это Серёжино наследие не подчинялось трактовке пропаганды: больная птица в огромной клетке, вычурный дом с кладбищем под розовыми кустами, дьявольский выводок на поводке. Всё, что Олегу осталось. — Хочу поговорить, — оживление, которое они синхронно выражают, похоже на взгляд пираний, завидевших пищу за стеклом аквариума, — по поводу того, что делать дальше. — И что же вы придумали, Олег Давыдович? — почти мурлычет Федор Михайлович, расплываясь в довольной улыбке. — Пока ничего, — честно отвечает Олег, отхлебнув прямо из бутылки, — но их главный подкинул сценарий к размышлению. Возможно, придется умереть. К вечеру уже начался дождь. С кладбища почти все разьехались; до траурного приема в Зимнем Олег мог позволить себе относительное уединение. Этот день принадлежал не только его скорби. Он видел, как на кладбище приходили другие семьи, но в ответ на него даже никто не поднимал глаз. — Что происходит… после? — он спрашивает вполголоса у Степана Дмитриевича, который продолжает держать ему зонт, — Его… просто больше не существует? Степан Дмитриевич прикрывает свои тусклые серые глаза, медленно моргнув, неторопливо поворачивает голову в сторону Олега. Как и все из них, он — человек без возраста; но Олег видит в его рептильих зрачках что-то древнее. Не старость — возраст, для человека невозможный. — Он — кровь, впитавшаяся в землю, — его губы почти не шевелятся, — пролившаяся река ссслез. Его яд навсегда в воздухе, пока им дышат те, кто помнят. — Если бы для меня это еще что-то значило. — Возможно, однажды будет.