Черный ворон

Олег крепко держится за край гроба. Он заканчивает церемонию прощания. После этого крышку закроют и они отправятся в долгое, бесконечное пешее шествие по Невскому проспекту до Смоленского кладбища — времени не так много. У Сережи лицо совсем не как у спящего человека. Тонкое и бледное, никогда таким при жизни не был, даже когда был как спичка худым от голодовки постоянной — похож не на человека, а какое-то призрачное создание, утопающее в цветах. В белых лилиях, с рассыпанными по плечам волосами, Серёжа сияет в холодном белом свете. Над ним постарались. Всё сделали правильно. Серёжа бы простил его за похороны в черном. Ему нужно было лечь спать рано, но он не мог; Олегу нельзя было пить, но он не мог оставаться трезвым — он думал, что будет потерянно бродить по их огромному пустому дому, бросаться вещами, кричать — но не было сил. Даже не успели по-настоящему обжиться. Он гасит свет во всем доме, из просторного зала сбегает на кухню, чтобы скрючиться на полу, как раненое животное, с хрустальным штофом в обнимку — оставшаяся после Серёжи неопрятность и беспорядок травят его своей невинностью. Он так устал от того, что время утекает сквозь пальцы, неумолимо отдаляя их друг от друга. Ему невыносимо чувствовать растворяющийся в холодной ночи запах парфюма и тела на простынях, как бы он не скучал — цепляться ему еще больнее. — Олег Давыдович, совсем не бережете себя, — раздается сверху чей-то мягкий голос. Федор Михайлович, несмотря на кажущуюся субтильность, способен поднять его с пола и опереть на плечи. Олег не настолько пьян, чтобы не мочь идти — просто не хочет двигаться вообще. — Я больше не могу, — всхлипывает он, — я не могу. Я не хочу больше тащить на себе все это, я же тоже живой человек, за что он меня оставил одного справляться со всем этим, за что… — Остался последний раз, Олег Давыдович, — Федор Михайлович перехватывает его за талию, — переживите завтра. Ступени были невозможно высокими. Каждый шаг по асфальту казался тяжелее, чем сотня по пустыне; а предстояли их десятки сотен. Колеса лафета грохотали, заглушаемые только ровным маршевым шагом, и траурный оркестр звучал угрожающе, будто бы процессия отправлялась на тот свет для объявления войны. Вдовы укрывают лица вуалью — и Олег хотел бы чего-то такого. Но весь смысл быть в том, чтобы сотни людей видели его лицо, все долгие километры процессии. Он имел право плакать. Имел право быть некрасивым, имел право на дрожащие губы и стекающие по лицу слезы. Но люди плакали за него — он слышал всхлипы в толпе и был бесконечно благодарен за каждый. Он хотел, чтобы вся страна зарыдала, как вдова — но выворачивать себя наружу было так больно. Собираясь выходить из фортификации их спальни, Олег в последний момент вспоминает об одной детали. Их обручальные кольца лежали в бархатной коробке далеко в ящике — сувениры больше, чем символы. Надетые один раз, они даже не требовали полировки, ни гравировок, ни камней. Олегу нравилось, когда Серёжа носил золото, драгоценности шли ему — то же самое, правда, говорил ему Серёжа в ответ. Но так и не стали носить эти — все откладывали на потом. Собирались устроить публичную свадьбу, что-то торжественнее, к годовщине принятия поправок о гражданских правах, да так и не до того было. Олег надевает кольцо на правую руку — сначала своё. Потом — и второе. На крышке комода так и осталась лежать расческа, в которой застряла пара рыжих волос. Олег прячет её к бархатной коробке, захлопнув ящик и как можно быстрее сбегая из комнаты. Камеры, микрофоны, десятки объективов-глаз окружили свежую могилу под белоснежным мраморным памятником. Олег предчувствовал, что в первую же неделю найдется вандал, ведь хоронить диктатора как святого — это скандально, и мрамор не раз зальют краской и чем хуже. В конце концов, те, на чьей стороне сила, заслужат ненависть так или иначе, и они сделали достаточно, чтобы заслужить все это. Но когда гроб начали опускать в землю под нежные голоса хора, мысли о добре и зле отмело, как груду сухих листьев, и все, о чем Олег думал — как бы не закричать. Ему было плевать, заслуживал ли Сергей смерти, заслуживал ли Олег ненависти за то, что после всего, что натворил Разумовский, тот не отступился от него, и даже после смерти не дал разрушить возведенный пьедестал; он никого в жизни так не любил. Он никогда не полюбит вот так — и никогда ему не было дела, кто виноват, а кто прав. Всё, чего он хотел — силы для него, чтобы тот всегда оказывался правым. Только это и было важно. Олег его любил. Если господь и существует, то перед такими, как они, он бессилен; но если он есть, если бы его непостижимый замысел направил еще одну пулю ему между глаз, о господи, как же ему хотелось умереть прямо сейчас и отправиться в могилу следом. В их свадебной клятве не звучало “и пока смерть не разлучит нас”. У самых дверей, среди сотрудников службы безопасности, его поджидают четыре фигуры. — Я не ожидал, что увижу вас, — вместо приветствия говорит Олег, подходя к выходу, — честно признаться, я думал, что вы исчезнете в принципе, раз он мертв. — Не сочтите за бестактность, Олег Давыдович, — скалится Константин Евлампиевич, — но то, что вы сделали… Улицы Петербурга годами не видели столько слёз. Мы не можем пропустить подобное зрелище. На негнущихся ногах Олег подходит к гробу по жухлой зеленой траве, чтобы земля выскользнула из ослабевающих пальцев, со стуком рассыпавшись по крышке, словно аплодисменты.