Mind, Body, and Soul

Он был талантлив, не так ли? Гэндзи снимает маску и тяжело вздыхает — не от усталости или чего-то подобного, просто воздух из открытого окна был лучше на вкус, нежели через щели фильтров. Он опирается локтями на подоконник, наблюдая за облаками, падающим снегом, за глубокой синевой ночи. В его собственной комнате темно, так что он сомневается, что его мог кто-то увидеть... Не то, чтобы какой-нибудь монах вышел бы на улицу в такое время суток. Дзенъятта, вероятно, тоже не собирался тренироваться. После продолжительного спарринга омник вернулся к своим обязанностям: немного волонтерской работы в горах и в деревнях, медитация между делами, затем встреча с монахами. Вскоре они собирались на крупный миротворческий саммит — Гэндзи был проинформирован об этом и даже приглашен присоединиться к процессу. Но все еще раздумывал, хочет ли этого. Хотя монастырь и начинал становиться домом, он явно скучал по зелени и другой архитектуре. Он мысленно отметил эту мысль как "возможную". Путешествие с одной стороны, а с другой — цель поездки, подразумевающая обсуждение вещей, связанных с омниками. Гэндзи никогда не чувствовал, что может разговаривать от лица омника, и тем более не хотел, чтобы его ставили в пример. Учитывая его состояние. "Может быть я присоединюсь к ним. Все должно пройти не так ужасно, пока Дзенъятта рядом". Гэндзи закрывает окно и окидывает взглядом свою комнату: немногочисленные вещи, которые он имел, аккуратно сложенное оружие, матрац в центре. Учитывая все обстоятельства, это был хороший день. Его системы все еще ускоренно гудят от воспоминаний о бое. О голосе его друга. Гэндзи поднимает маску, но в итоге не надевает ее обратно. Здесь нет никого, кто зашел бы без стука, никого, кто мог бы взобраться по стене и выбить окно. Были только мирные монахи в спящем режиме. Уже прошло некоторое время, как он обрел спокойствие, умиротворение, и в данный момент чувствует себя прекрасно. Сегодня он сделал шаг. Ему не нужны дополнительные доспехи, поэтому он укладывает их рядом с маской. Гэндзи никогда не снимал ее так часто, насколько это было необходимо. Даже слишком долго: его кожа иногда становилась красной и раздражалась от пота, а швы доспехов начинали трещать из-за постоянного движения во время тренировок. На этот раз все было не так плохо благодаря холоду. Его нервы повреждены, но он, слава богу, все еще чувствует. У него нет зеркала, чтобы осмотреть себя, поэтому, просто развалившись на спине в кровати, ощупывает более механические части своего тела. Трубки самые теплые, качающие кровь и кто знает еще что. Он растягивается на матрасе, вздыхает: его горячее дыхание уходит в эфир вместо того, чтобы призраком осесть на губах и щеках под фильтрами маски. "Ты здесь. Ты дышишь, и ты жив". Простыни нежно касаются его кожи. Прохладный воздух дотрагивается до его рук, груди и шрамов, вызывает такую же приятную дрожь, как и сияние сферы. И вот он спит, надеясь на сны.

- - - - - - - - -

Здесь его движения полны трепета и похожи на танец. Множество голосов, но среди хора других омников, резонирующих в гармонии, он в любой момент может легко различить смех Дзенъятты, а наряду с ним - отголоски собственного. Все еще его голоса, все еще того самого паренька, тайком пробирающегося в аркады и бары, свысока разговаривающего с авторитетными личностями. Все еще его голоса, прямого и серьезного, когда Гэндзи призывает своих товарищей по команде сражаться и просит отдать ему лучший выстрел. Все еще его голоса, кочевника, который бродил по пустыням, отказывая в убежище, отказывая в месте для ночлега, и тихий, стыдящийся механических имплантов в своем горле, необходимых ему, необходимых для более мягкого звучания как... только не как у омника.

У нас никогда не будет места для тебя.

Как... только не как у человека, убившего всю свою семью. Он смотрит вниз, на них: лица сливаются воедино, судорожные вздохи сгущаются в одну тональность. У него был дядя, Рёта, и он расколол дракона орхидейного оттенка, извивающегося у того на шее, — и звук прекратился. Один из старейшин, Шуу, срывается с уступа, а голос его исчезает. Гэндзи отступает назад, подальше: тот посылает свое последнее прощание — яростного и отчаянного дракона, красного и текучего как вода. Увернулся в тот раз, убил в тот день. Но в этом видении дракон изгибается обратно к нему вместо того, чтобы испарится в воздухе. А когда он проходит сквозь него, то это не похоже на воду. Это не как гуще текущая кровь, это как глина, и она поглощает его. Гэндзи взывает к вдоху, и она исчезает, а следующее, что он помнит, — это голос, молодой и женственный. Двоюродная сестра, имя которой не помнит, несчастный член ветви клана, о котором ему никогда не приходилось слишком много думать. Только начавшая управлять нелегальными поставками в одном из доков их семьи. Ее дракон закончен лишь наполовину, и Гэндзи знает, что он никогда не будет завершен. Она протягивает руку. Но, хотя глаза зеленого дракона сияют, он никогда не придет, чтобы защитить ее.

Прости, Масами. Шуу, Рёта. Такуро, Юки, Тошихико. Азами, Ацуши.

Гэндзи.

Нет ни сферы, ни золотого сияния, чтобы отогнать эту мысль, — Гэндзи тонет в видении. Дракон на руке тянется к нему, красный, как кровь, дракон клубиться в небе над ним, прежде чем двое становятся едимым целым, и синим. А Гэндзи смотрит на клинок в своей руке, на самого себя. Он моргает и видит гобелен, видит один большой разрез, а перед собой - Ханзо. Он не может идти, он во власти клинка Дракона, того самого, который столько раз использовался им для убийства. Который Ханзо обернул против него... Он заставляет себя двигаться, ищет иссушенные нервы своих ног. И в одно мгновение воспоминания прекращаются. И он парит, борясь с парализованностью. Понимает, что видит сон, но по какой-то причине пытается дотянуться до остатков памяти, а затем. Помехи. А затем он дома.