не верю

Нужная квартира найдена — громкие басы за дверью говорят сами за себя. Соседи, видно, привыкли, либо все их попытки прекратить еженедельные «собрания» не увенчались успехом, — родители Ромы люди влиятельные, многое сыну позволяют и радуются хотя-бы тому, что он преступный образ жизни не ведёт и ни с какими бандюгами не шастает, а просто с друзьями веселится, да — громко, да — нетрезво, да — кому-то не понравится, но кому надо спорить? Даня смотрит на Гришу жалобным, опасливым взглядом, а тот только хлопает его по плечу и подталкивает к двери, обнадеживающе улыбаясь. Гриша всё-таки не такой плохой, каким себя подаёт, а его некоторая грубость — на Даню она не распространяется — последствия того, что в детстве ему никто не объяснил, как вести себя правильно. Пришлось учиться самому, по своим со собственным соображениям. Гриша тыкает на кнопку звонка — дверь тут же отворяется, и Рома, представший перед ними прямо с бумажным стаканчиком, лыбится, кивком приветствует Гришу и замирает, ударившись взглядом о Даню, замечает свою кофту на его теле, обращает внимание на фальшиво-безучастный вид. Даня проходит внутрь, стенка из запахов и тел на него давит, но взгляд Ромы давит все равно больше всего остального, и он старается спрятаться, отбиться, вот только не получается, когда вокруг запястья сплетаются холодные пальцы. — Надо поговорить, Дань. Даня громко вздыхает — он на самом деле бессилен, вот просто никчемен перед Ромой. Он собой не управляет совсем, когда рядом с ним. Голос разума, может быть, бьёт тревогу, но кого, собственно, это интересует? Главное, что с ним хорошо, хоть и больно иногда. Гриша сказал однажды, что мышление у него нездоровое, так Даня подумал об этом пару дней, а потом из головы как-то вылетело, ведь бред же, правда? Гриша, оставшись один, толпу рассматривает и вне своих собственных желаний, по автомату, выискивает блондинистую макушку где-то в зале, щурится, потягивает из бутылки какое-то горькое пиво, наверняка очень крепкое, и прогулочной походкой шагает по коридорам, музыка в ушах долбит так, что соображать совсем не хочется — лень, вот он и разгуливает, в комнаты заглядывает мимоходом и останавливается у двери, ведущей на кухню. Кристина там, сидит на подоконнике, пьёт из бокала красную бурлящую жидкость и улыбается сидящему рядом ему — Роберту. И он ей в ответ улыбается, в телефон затем утыкается снова. Грише вот — никогда, даже если его заставить — сделает все, только не улыбнётся. Типа: «Улыбка — это знак того, что ты кому-то не противен». Грише завидно и смешно с этого, а еще он злится, сглатывает возникший в горле ком. Как ни странно, но все, что с ним связано — другое, совсем другое, и это не значит, что Гриша в него влюблен. Потрогать его, поговорить с ним, рассмотреть, почувствовать — вот это интересно, но остальное это вряд ли. Поэтому Гриша распахивает дверь и, набравшись уверенности и нацепив как можно более сдержанный вид, заходит внутрь комнаты. — Привет, Гриша! — восклицает Кристина, спрыгивает ловко с подоконника и вешается Грише на шею, дёргает по-дебильному за щёки. — Как дела? — Хорошо, — он её руки поскорее от своего лица убирает, морщится, отвернув голову, и делает разом несколько неплохих глотков из бутылки. Глубоко вздыхает и садится на место Крис. Берт отрывает взгляд от телефона; начинает нешуточно колотить. Он бросает короткий взгляд в сторону Кристины — та стоит, удивлённо распахнув рот с тем же бокалом в руках, и тоже пялится, — а после сглатывает, всем своим телом ощущает, что все — вот приехали. Гриша улыбается — и черт, так натурально, что Роберт был бы рад прямо сейчас его в губы, или хотя-бы в уголок рта, даже чмокнуть. Но ничего из этого он не делает, а молча подрывается, ставит бутылку пива на подоконник и сваливает. — Раз Роберт сбежал, расскажешь мне чего? — вкрадчиво промурчала Кристина, касаясь бедром колена Гриши. — Я пойду. Кристина злобно провожала взглядом силуэт. Она знала, что не нравится Грише, но до сих пор вилась вокруг него, до сих пор питала слабые надежды на то, что в Ляхове, наконец, раскроется третий глаз и он всё-таки однажды примет все её «послания». Тем не менее, она давно поняла одну очевидную, как ей казалось, вещь: Роберт был в Гришу влюблен, и наоборот. Или как иначе объяснить, что она для Ляхова — пустой звук, невидимка, а как дело касается Роберта — он всегда рядом, всегда старается к нему подкопаться и вывести на разговор. Её раздражало, что Берт этим не пользуется — сматывается куда-то, бегает, прячется… Проще говоря — ведёт себя очень глупо, была бы она на его месте, она, она… Да ей и не надо. Она что-нибудь придумает.

***

Роберт в толпе испарился, будто бы насовсем. Гриша исследовал всю квартиру — теперь же не бессмысленно, от коридора до входных дверей. Но не находил и, наконец, решил, что тот вообще ушёл. Очень жаль, кстати. Хотелось расспросить о его странном поведении, всё-таки какое-нибудь, да оправдание этому всему требовалось, ибо Гриша стал часто задумываться что в нем, собственно, такого ужасного, если исключить все школьные хулиганства, и почему именно Роберт, который никогда не казался скромным, зашуганным мальчишкой, так яро его по всем фронтам отталкивает. Где-то сбоку слышалось приглушенное бульканье — кран не выдерживаю большого напора, вода вырывалась за пределы раковины и под неприятное звуковое сопровождение падала на пол. Гриша заинтересованно заглянул в комнату, откуда исходили звуки, и искренне обрадовался: Роберт тщательно намывал руки и глядел на свое отражение, почти уткнувшись в заляпанное зеркало. До этой поры он в комнате был совсем один, но вскоре сам понял, что теперь одиночество с ним делит кто-то еще; помедлив, Берт обернулся — оправдались его самые страшные ожидания. Гриша щурится, словно сквозь растерянность на бледном лице старается найти что-то ещё; откровенно пялится, не замечая за Робертом сильных возражений, и, наконец, подходит к нему впритык. — Ты что, правда меня боишься? — нелепо улыбаясь спрашивает; нелепо на фоне внутренних переживаний и скрытого, тянущего нежелания понимать, что он правда настолько ненадежно выглядит. Тело пробивает — щеки горят, а снизу снова скручивается узел. Роберт заключает, что так просто невозможно существовать, с Гришей — невозможно. Тот вдруг кладёт руку на дрожащее плечо и только наблюдает, как Берт распахивает глаза и пытается прожечь глазами стену за спиной Гриши. Очень, очень страшно и одновременно непростительно хорошо. Во всяком случае, находится с Гришей так близко друг к другу — достижение, почва для новых извращенных фантазий, в которых можно будет воспроизвести вообще все, что происходит в это мгновение: взгляд, руки, голос… Роберт не замечает, как оказывается прибитым лопатками к стене, не замечает, как по телу бегут мурашки, когда звучит над ухом тихий шёпот: — Берт, сколько можно от меня бегать? Правда боишься? Роберт отрицательно мотает головой, сжимает пальцами толстовку и переминается с ноги на ногу. Мнёт безжалостно, теребит ткань, повторяет про себя одними губами: «Выйти». Гриша хмурится, убирает с лица Берта спавшую на лоб чёлку, кладёт руки на шею и поднимает раскрасневшееся, опьянённое резким наплывом и остротой любых, самых томительных ощущений, и коротко, вот совсем по-детски, даже не стараясь, касается губ Роберта. Ему, вроде бы, приятно, вот только Роберт взрывается, толкает со всей силой Ляхова в грудь и убегает, исчезая в коридоре. Искать его — бессмысленно. Оставшиеся часы Гриша только пьёт и почти все время думает о Роберте — странный он тип, но конкретно поселился в его мыслях.

***

Однажды Гриша пошутил, что сидеть возле школы на лавочках — равносильно тому, что сидеть возле подъезда вместе с бабками, но все же лучше, чем тухнуть в душных классах, чуть не засыпая на переменах. Они с Даней, как обычно, вдвоём. Напротив школьная детская площадка — там только в обеденное время малышня собирается и разбивает себе локти, не предполагая, что место для строительства выбрали крайне неудачное. Рома с Даней заключили, кажется, мир, потому что сегодня на одной из перемен уже сидели, плотно прижавшись друг другу — плотно, но не настолько, чтобы другие имели право что-то заподозрить, хотя некоторые не упускали возможности пустить грязный слушок по школе, впрочем, долго в чужих головах не задерживающийся; для многих это — секундная потеха, не более. — Эй, Ляхов! Отойдем? — звонкий женский голосок прозвучал где-то совсем близко — Гриша поднял голову, убедившись, что перед ним с надменностью в лице восстала Кристина. — Зачем? — Грише не хотелось. — Есть разговор! — серьёзно заявила она. Гриша недовольно поморщился, но поднялся и всё-таки пошагал за ней, переглянувшись напоследок с Даней. Они обогнули почти все здание школы — и Гриша уже догадывался, в какое место они держат курс, — не обмениваясь никакими словами, и остановились там, где он предполагал: под железной лестницей, пропускающей свет сквозь узкие щели. — Я знаю, чем вы с Робертом занимались. Я все видела! Гриша ужаснулся. Ему, конечно, плевать — поехавшей влюблённой дурочке никто верить не станет, если она не достанет доказательства. Но она заявила: — Я вас сфотографировала. Не могла. Гриша думал, что не могла. Она бы не догадалась пойти вслед за ним, пропихнуть руку сквозь маленькое пространство между стеной и дверью, не могла… Или? — Что тебе от меня надо? — раздражённо буркнул Гриша. — Помнишь, ты говорил, что я тебе нравлюсь, а я… Гриша засмеялся. Да — это было, но в классе восьмом, до всех его внутренних встрясок; до того, как он стал обращать внимание на парней — на Роберта, на его «всё». — Отшила меня, я помню. — Ты меня не любишь. Я понимаю, не дура. Мне нужно, чтобы мы… встречались, понимаешь? — она притупила взгляд, но, встряхнув головой, снова нацепила уверенный вид. — Либо я солью эту фотку! — Хочешь привязать меня шантажом? — с виду — все равно, но внутри неприятно тревожно и, как ни крути, страшно, в первую очередь за Роберта и его во многом положительную репутацию. Гришину уже ничего не испортит. — Мне похуй, Крис. Я пошёл. — Знаешь, какой Роберт чувствительный? Он не выдержит всего этого! Слова о Роберте врезались в голову. Он единственный весомый аргумент. С тяжёлым сердцем, как говорится.

***

Даня сжал кофту, взволнованно дожидаясь Гриши. Рома пораньше свалил с биологии и теперь сидел, положив голову на острое плечо. — Знаешь, о чем они говорят? — поинтересовался Рома. — Не представляю. Рома хмыкает, переводит взгляд и едва не начинает материться вслух — Гриша с Кристиной, как ни в чем не бывало, шагает в их с Даней сторону, прислоняясь друг к другу плечами, и смеются, словно за мгновение стали хорошим приятелями. Они подходят ближе. Крис, улыбаясь, чмокает его в щеку и удаляется. — Домой приду — буду отмывать её губы со своего лица, — проговаривает Гриша, утирая влажный след на щеке. — Что это было, блять! — воскликнул Даня. Гриша на выдохе рассказал всю историю, активно жестикулируя. — Да какая тебе разница, Гриш? — Даня нахмурился. — Мне все равно. Я хочу, чтобы Роберта не доставали. Понятно теперь? Рома покачал головой. Кажется, не только в его жизни происходит какая-то хрень.