не верю

Роберт не мог выделить настоящую причину своих слез, но так на самом деле бывает, когда накапливается, а потом достаточно одного неприятного события — и все разом выливается наружу. Ему по-настоящему хочется смыть с лица эту мертвецкую бледность, которая даже ему — бледному от природы — казалась какой-то нездоровой, хочется избавиться от скребущего внутри чувства — непонятного такого опустошения; не хочется думать, вообще ничего не хочется. Он бы с радостью уткнулся носом в подушку и пролежал так до бесконечности, но нельзя — мир никогда не станет под него подстраиваться, люди — тем более, поэтому оплошности непростительны. Берт и раньше испытывал такое чувство — апатию. Но он не стал обращаться с этим к психологу, потому что просто не подумал, что это — серьёзно, что это вовсе не секундная смена настроения; он вообще не думал, что у него могут быть серьёзные проблемы, как у тех ребят, что после уроков ежедневно ходят к школьному психологу, в силы которого Берт, если честно, не верил. Уланс — старый знакомый, который неожиданно назвался другом, когда Роберт остался один, — снова вытаскивает его из мыслей, вздёргивая за плечи. Теперь же Берт поражался его одиночеству — разве он, такой небезразличный, правда так одинок, если решился на отчаянный шаг и зачем-то стал помогать Роберту не скиснуть до конца. Но сегодня он не улыбается — Роберт не спрашивает, потому что чувствует, что в беспокойном его взгляде таится что-то, способное вогнать в землю ещё глубже. — Тебе вряд ли понравится, Берт, — говорит он, смахивая учебники в рюкзак, и замирает, переваривая информацию. — Гриша с Крис… Они, в общем, встречаются. Об этом вся школа знает уже, даже до учителей докатились слухи. Роберт прокашлялся и поникшим голосом сказал: — Мне плевать. Он вскакивает от нехватки кислорода — распахнутые настежь окна не обеспечивают подачу воздуха. Роберт вздыхает — так глубоко, что грудь разрывает, и одним выдохом выпускает весь накопленный запас кислорода. Его мутит, его, наверное, уже трясёт. Всё замирает: Уланс, с его встревоженной физиономией, и весь мир, открывающийся за открытым окном. Не плачь. Достаточно. Сейчас правильно — притвориться. Роберт закидывает рюкзак на плечо и выходит из пустого класса в громкий коридор — неугомонные детишки радостными воплями режут слух. Ему одновременно плохо, одновременно досадно, но больше — плохо. Пока что неясно, что будет, когда он вернётся домой. Сейчас же, спускаясь по лестнице, он ловит взгляд Ляхова — слишком виноватый, чтобы быть случайным, — мигом отводит свой, вскидывая голову, и проскальзывает в раздевалку.

***

Берт не виноват в том, что его тело действует по-своему. Он ни на грамм не виноват даже в том, что считает себя самым настоящим ничтожеством — он с радостью бы отказался от уверенности в таком-то факте. Люди его класса — его хорошей репутации — не имеют права на такое самомнение. Впрочем, сейчас куда более интересным кажется неожиданное и резкое появление дружков Ляхова — кудрявого быдлана и его приятеля-торчка. Они садятся от Берта по обе стороны и, ничего не объяснив, тыкают экраном телефона прямо в лицо — изумительная картина, при виде которой в горле образуется ком: он и Гриша, вечеринка, ванна… — Не напрягайся ты так. Мы не пришли тебя пиздить, — уверяет Даня, примирительно и очень сомнительно улыбаясь. — Зачем тогда пришли? — настороженно щурится Берт. — Пришли с твоей помощью вызволять Гришку из плена, чтобы он не ходил под ручку с этой… — Её Кристина звать. — Понял, Дань, я знаю. — Как это — вызволять? — Роберт пока что даже не собирался никому их них верить. — Надеюсь, ты неплохо руками работаешь? — хмыкает Рома. — Даня, вот, и руками, и рто… — Заткнись! — тот прикола не разделяет и толкает кудрявого в бок. — Эй-эй! — Рома выставляет руки вперёд, защищаясь. — В общем, там ничего особенно, но мы тут напрягли свои извилины и нашли выход, короче…

***

Роберт невозмутимым шагом входит в класс — последние дни он старался пересаживаться назад, где никто обычно не сидел, — но, ради общего блага, на этот раз садится рядом с Кристиной, упорно делающей вид, что ей на Берта совершенно наплевать и она ни капли не удивлена. — Крис, можно позвонить с твоего телефона? — она подняла глаза, задумалась о чем-то, прикусив губу, но всё же протянула железяку Роберту. Берт ей улыбается и выходит из класса. Она, естественно, даже не предполагала, что фотография могла дойти до него самого — по логике, самой правильной, никто бы и не стал такое распространять. Роберт честно не мог придумать, как та появилась у Дани и Ромы, но долго не морочил себе голову. Берт давно знал пароль от её телефона — всё-таки, раньше они были близкими друзьями. Проштудировав всё — от галереи до облака, — он удалил все копии, но прежде отправил одну из себе, правда не желал особо ей любоваться. Закончив «говорить по телефону», Роберт заходит в класс, отдаёт блондинке телефон и под её вопросительный взгляд собирает учебники, пересаживаясь к Улансу. Крис нервно сжимает телефон, лихорадочно бегает между приложениями, но ужасается, когда ничего не находит, всеми словами проклинает в голове Роберта и свою глупость, такую глупость… Как она могла позволить ему взять телефон, с таким-то компроматом! Она кусает губы и оборачивается, но ещё больше разочаровывается, глядя на довольную гримасу бывшего друга. По губам она читает короткое, но многозначительное: «пошла нахуй».

***

Роберт некоторое время стоит возле школы, спрятавшись за углом, и ждёт, — неизвестно чего: позора или, наоборот, чего-то стоящего. Он не подготовил речь, не подобрал слова. Просто знал, что все равно все забудет или сделает из всего непонятую кашу, поэтому — уж лучше так, без подготовки, но с чётким намерением серьёзно поговорить. Гриша один. Выходит за ворота школы и идёт, никого не замечая, в другую сторону — кажется, Роберт просчитался с самого начала. Берт подрывается с места и дёргает Ляхова за капюшон — тот коротко матерится и, обернувшись, таращится удивленными глазами. Роберт поправляет чёлку и тяжело — на деле отказалось ещё хуже, чем в голове — произносит: — Я в курсе, что ты запал на меня. Больше нет никакой фотографии. — Ага, — хмыкает Гриша, глядя на Берта исподлобья. — И что? — Я… тоже. — Правда что-ли? — недоверчиво морщится Ляхов. — Ты же сам свалил, когда я тебя поцеловал. Странный ты какой-то, приятель. Гриша сжимает пачку сигарет в кармане и устремляет взгляд себе под ноги. Берт разозлен — он, наверное, раскраснелся так, словно только что бежал марафон. Лёгкие наполняются смолой, отвратительный привкус на языке — вот, опять. Гриша не ждёт, пока Роберт уйдёт первым, и уже твёрдыми шагами исчезает за ближайшим поворотом. — Хреново, — слышится голос Уланса. Роберт кивает. Познакс тянет руки к Берту, крепко обнимая. Всё-таки, когда вас двое — это всё та же могила, но уже братская.