Самоубийство в доме напротив

Часть I. 《Отче наш》

Глава 1. В начале было слово

— Выгружай! Громкий бас прозвучал где-то над ухом, испугав мальца в фартуке на два размера больше необходимого. Тёмная макушка повернулась в сторону, откуда шёл звук, и парень заметил мужика, своего двоюродного брата и по совместительству хозяина рыбной лавки. Было крайне дружелюбно с его стороны принять дальнего родственника себе в помощники, пускай он и сам неплохо справлялся со своими обязанностями. Здесь всегда удушающе пахло рыбой, но работёнка была непыльная, да и к тому же платил брат хорошо, даже слишком для такой-то услуги. Оказалось, что привезли свежий улов, который было необходимо осмотреть и разложить на прилавок. Мальчишка поднялся и неуверенным шагом поплёлся к подозвавшему к себе лавочнику. Алексей, так звали торговца, всегда выглядел уж очень добродушно и как-то по-простому, хотя рыбу у него покупали и важные, что называется, шишки, люди при деньгах, брезгливо и как-то высокомерно поглядывавшие на своё окружение. Но мужик он был хорошим, мухи не обидит. Очень любил уличную животину и стабильно подкармливал облезлых кошек, слонявшихся чуть поодаль от лавки. И очень не любил Алексей тех, кто кошек пинал, дюже злился он на таких и всегда говорил брату, чтоб не смел никогда поступать также, а потом выглаживал перепуганных такими финтами ушами зверей. — Ну, Мишка, за работу. — мужчина улыбнулся во все свои тридцать один, тридцать второй потерял на той неделе, и добродушно похлопал мальца по плечу. — А чего ты фартук так плохо завязал? Велик либо? — Это был самый маленький, лучше затянуть не вышло. – как-то смущённо пролепетал Миша. — Ну это ничего! Погоди вот, тебе и мой скоро мал будет, вымахаешь богатырём. — эти слова мало вселяли веру, но явно заставляли усмехнуться. Но эта усмешка почти сразу сменилась на удивленный писк от того, что брат слишком сильно затянул фартук. — Научу тебя сегодня, как рыбу на вшивость проверять. Миша чуть приободрился и уже более резво посеменил за крупным братом, который на фоне щуплого студента казался чуть ли не исполинских размеров. Подумать страшно, а ведь Алексей был поменьше соседского мясника Ивана! Говоря откровенно, Мишка чуть побаивался того, уж очень грозный вид у него был: всегда хмурый, немногословный, на лице огроменный шрам от левой брови до губ. Вроде как, этот самый шрам не единственный – на руке от локтя виднелся ещё один; и все они были получены на войне, про которую Мишка особо и не знал в силу небольшого возраста, а спрашивать у брата или, что хуже, самого Ивана не хотелось. Как студент понял, эти двое познакомились как раз на службе, но перед тем самым страшным боем, где мясник и разжился этими пугающими бороздами, Алексей находился в госпитале из-за ранения. Однако всё то было далеко от теперешних дней и Мишкиного понимания, а потому он и не выпытывал ничего нового по этому поводу. Может, мужики и сами бы не захотели говорить? Кто знает. По крайней мере, парень узнавать не собирался. А ещё Иван мог отрезать свинье голову обычным ножом. Не специальным для этого дела, а самым обычным, который всегда есть на кухне! Миша и рыбу-то в первый раз не сразу разрезать смог, что уж свинью! В общем, Иван студенту казался каким-то великаном, который едва терпит всех людей вокруг, но даже этому терпению потихоньку приходит конец. А вот Алексей соседа по ремеслу просто обожал, вечно рассказывал ему какие-то глуповатые анекдоты и выпрашивал своим кошкам-подружкам кусочек чего съестного. Ну, что сказать, эти два огромных мужика стоили друг друга. — А ну-ка, Мих, что в рыбе самое главное? — Что она свежая? — парень слегка неуверенно промямлил первое, что пришло в голову, и сразу же пожалел, решив, что сказал глупость. Однако Алексей широко заулыбался, сдавленно хмыкая. — Во! Верно! Вишь, какой умный, а? — мужчина крепко обхватил брата одной рукой, выдавливая из того нечленораздельный вдох. — Смотри-ка, вишь какая брюхастая, а? — лавочник поднял первую попавшуюся под руки рыбу и показал брату, широко улыбнувшись, оголяя крокодильи зубы. Но, заметив, что Мишке плохо видно, стал оглядываться, натыкаясь на одинокий табурет, который небрежным движением ноги был притянут ближе под глухое «Запрыгивай». — Это хорошо! За такую платят по-доброму. Несколько секунд Алексей осматривал рыбу в руках, переводил взгляд на лежащую в кучке, а потом снова глянул на Мишу. — Она сейчас живая, это тоже хорошо. Но если бы была неживая, то смотреть надь было б на жабры еённые. А ещё глаза, — хозяин указал мизинцем на голову рыбы, чуть сильнее поворачиваясь к брату, чтоб ему было хорошо видно даже с учётом разницы в росте. — они выпуклые должны быть, как шары. Чешуя. — мужик проводит рукой по поверхности, не обращая внимания на извивания щуки. — Она к телу ежли примыкает плотно, то рыбёха хороша. Повтори, чего сказал. — Жабры, глаза и чешуя. — Миша посмотрел на брата, встретив ободрительный кивок в ответ. — Добро.

***

— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое — Невысокий мужчина сидел за столом, его глаза были закрыты, а руки сложены в плотный замок; прямо напротив стояло что-то горячее, но внимание человека было сосредоточено на молитве. — да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Мужчина перекрестился, но притронуться к еде не поспешил. Он смотрел прямо перед собой, отчасти бездумно и опустошённо, словно мысленно находясь в совершенно другом, чужом месте. В кухне было как-то темно, хотя на улице стояло весеннее утро — время обычно светлое. Однако, хоть на небе и не виднелось туч, в комнате всё равно было тускло, но сам включать свет мужчина не стал. Холодные блики снаружи слегка освещали глубокие морщины, падали на тёмную бороду и волосы, мозолистые руки, этого хватало для приёма пищи. Усталый взгляд скользнул на календарь — понедельник, апрель, 3 число. Что-то болезненно сжалось глубоко внутри, заставив предательски защипать в носу, но не давая отвести глаз от цифр. Как? Уже третье апреля? Не может быть, сейчас разве не ноябрь? Кто кого обманывает, конечно мужчина помнил, какой сейчас месяц и день, до этой даты он дрожащими от волнения руками вычёркивал ячейки в календаре, безобразно громко рыдая каждую ночь. Почему бы просто не признать это. Глупо, очень глупо ведёт себя, как дитя малое. — Ты тут уснул что ли? — в дверном проёме появляется дама очень высокого роста, настолько высокого, что ей пришлось согнуться в коленях и податься телом вперёд, только чтобы зайти на кухню. Заметив, что на неё не обратили ровным счётом никакого внимания, посетительница позвала сидящего чуть громче. — N? Дорогой, ты в порядке? Нет, она не испугала мужчину, если честно, он услышал её и в первый раз, но слишком поздно отреагировал и решил дождаться, пока его позовут снова. N медленно повернул голову в сторону высокой дамы и грустно улыбнулся в ответ. — У тебя новое платье? Девушка картинно ухмыльнулась и закинула руки за шею, чуть отодвинув каштановые волосы едва ниже ушей. Она встала бочком, как бы показывая обновку, и спустя мгновение поправила жемчужную серёжку. — Как мило, что ты заметил. — словно на обложках модных журналов, девушка приподняла плечо и согнула ножку. — Да-а. Красивое, правда? А платье и вправду было хорошо: белый верх с рукавами-фонариками и цветочной вышивкой на воротнике отлично сидели по груди и талии, длинная до щиколоток юбка темно-зелёного оттенка, обтягивающая изящные бёдра — так это вообще исключительная фишка. Когда бы дама ни появилась, она всегда будет с таким или хотя бы похожим фасоном низа своего костюма. И выглядело на ней это лучше, чем на любой другой девушке, с превеликим уважением к ним, ведь именно её фигура всегда превосходила всех моделей, пусть то были и не пресловутые "90-60-90". — Как всегда, тебе очень идёт, В. — мужчина жестом попросил подругу покрутиться, что та с удовольствием выполнила, и заворожённо, специально более эмоционально ради хорошего настроения девушки, наблюдал за движениями. — Цвет юбки очень подходит, прямо твой. К смущенно захихикала, прикрыв рот ладошкой, чем скромно и как бы ненароком продемонстрировала дорогое колечко. Конечно ей хотелось покрасоваться, почему нет? Она красивая, катастрофически красивая, у неё есть вкус в одежде и манеры под стать прекрасной даме. Belle! Такую себя нельзя прятать, пускай все восторгаются идеалом, всем ведь приятно смотреть на изящных дам. Сами девушки порой любуются друг другом больше, чем то делают мужчины, и, говоря по секрету, делают они это профессиональнее всё тех же мужчин! Кто как не женщина сможет сделать комплимент женщине? Они ведь знают, что и о чём сказать так, чтобы произвести самое мощное впечатление. Сильное мужское упущение, стоит сказать. — Ладно, а теперь по делу. — К аккуратно присела за стол напротив старого друга, очевидно, прилагая определённые усилия для этого, ведь сиденье не было предназначено для прелестных красоток-великанш. Девушка серьёзно посмотрела в глаза мужчине, наклонив голову вправо. — В чём дело? Как не посмотрю, всю неделю сам не свой. N опустил глаза. Он не любил рассказывать о своих чувствах касательно повторяющегося из года в год дня, такой уж человек был. Даже несмотря на факт, что и без слов N, всё было предельно ясно даже дураку. Самокопания мужчины никогда не прекращались и возможно даже малость капали на нервы его близким. Не было периода, когда N не винил себя во всех смертных грехах, почти любой разговор сводился к не самому приятному периоду в его жизни. К периоду, когда его маленькая Наташа умерла. И тогда, и сейчас, мужчина не мог отпустить всей ситуации. Только ему казалось, что одна подробность ситуации забыта, тут же выскакивала другая, и, подобно всем проблемам, цепляла собой былое, обновляя память и вновь сводя всё к самому началу, будто и не было бессонных ночей и слёз за завтраком. Вопиющая несправедливость. Хотелось выть ещё сильнее, но что-то внутри не давало этого делать, от того N лишь иногда давал слабину и позволял себе не просто реветь, а выть белугой, рвать на себе волосы и раздирать кожу ногтями. А потом он вновь надевал свой свежевыглаженный костюм, белоснежную рубашку и тёмно-красный галстук, улыбаясь К, мило общаясь с соседкой, которая жалуется на бесноватую молодёжь, поющую ночами свои песни, больше напоминающие вой побитой собаки. Конечно, мужчина не скажет Светлане Егоровне, что вой этот был подбитого его, что глаза от этого у него и красные, а не от аллергии, и, соответственно, не выслушивал бы тогда длиннющий совет об антиаллергенных средствах, что могут ему помочь. Можно сослаться на болезнь, но N знал, что девушке известно всё о самочувствии друга, ведь не раз замечал её ощупывающей его лоб, пока тот спал после тяжёлого дня под ледяным дождём. Да и врать В не хотелось, уж очень близка она была пожилому мужчине; во-первых, это некрасиво так обращаться с, считай, членом семьи, а во-вторых, она сама отлично поняла бы, что её пытаются обвести вокруг пальца, не дура, какой порой считают, очевидно, недалёкие и крайне скудные умом люди; хотя N и чудились непонятные чёрные силуэты то там, то здесь, но они проскальзывали так стремительно, что понять суть этих силуэтов оказывалось невозможным. Оставалось лишь говорить правду, или активно обходить тему стороной, что К не терпела: если она что-то спросила, то должна получить ответ, либо же простой, но вполне чёткий намёк, что в данный момент обсуждение этой темы крайне неуместно. N только грустно посмотрел в куда-то в сторону, прячась от жаждущих ответа глаз. Всё, что могла в таком случае сделать К, так это проследовать за взглядом друга, оказавшемся прямо на календаре, одна часть которой была изображением иконы, а другая не только самим календарём, но и пометками о каждом православном празднике. Ох, так вот, в чём дело. Третье апреля. Колотая рана в грудной клетке всей семьи Герцен. — Ох, — девушка резко переменилась в лице. Губы раскрылись в немом вздохе, а взгляд выражал безграничную грусть вперемешку с желанием поддержать. Нет, она не забыла, что за дата ожидает их 4 апреля, она потерялась во времени, совсем забыла, что сегодня за день, месяц, год. Девушек вроде неё такие глупые мелочи не особо волновали. — Милый…, по этому поводу я и хочу поговорить. Если тебя что-то гложет по любому поводу, ты всегда можешь сказать мне, я рядом, ты это знаешь. Нам пора всё обсудить, это ты тоже знаешь. N громко сглотнул слюну, ставшую слишком вязкой, и закрыл глаза, останавливая непрошеные слёзы, впившись взглядом в розовый браслет-косичку из атласной ленты. Он справлялся все прошлые годы, справится и в этот, что, маленький? У него действительно есть верная К, готовая плясать с помпонами на манер расфуфыренных чирлидерш из стереотипных американских комедий, только бы мужчине стало хоть немного лучше, а если не станет, то кружиться рядом с пахучими чаями, тёплыми одеялами и бесконечно огромными объятьями, не только потому, что девушка была сама по себе очень большая исключительно в позитивном значении этого слова. Но тревожить и беспокоить даму по таким вопросам не было никакого желания, у неё и так в жизни много эмоций, так пусть они будут исключительно положительными, ей-богу! — Это просто, — в глотке пересохло, слова заставляют все болеть. — так сложно. Я никак не могу отпустить всё, понимаешь? Конечно К понимала, кто, как не собственная душа, поймёт все твои горести и радости? Но обсуждать что-то, когда собеседник в таком состоянии, не представляется возможным. Стоит немного выждать, но сегодня же, твёрдо решила В, сегодня же разговор состоится, во что бы то ни стало. — Иди сюда, родной. — Подруга быстро подошла к N, прижимая его к себе и не дожидаясь его первых действий. Во всяком случае, на объятия отвечают. Пылко и эмоционально, чуть задевая уже успевшую остыть тарелку на столе, но совершенно не придавая этому значения. Горячее солнце озаряло их двоих, забавно щекоча нос и щёки, скача по переплетённым за спинами рукам. Было хорошо. Мягко, тепло, спокойно, без ненужной тоски и хлопот, без боли и тягот. Вот бы остаться так навсегда, прижимать девушку, ставшей по родству на уровень с сестрой, утыкаться взглядом в гибискус в углу кухни, усыпанный солнечным светом, чувствовать, как подвеска-сердечко К неприятно легла на шею, и без слов понимать друг друга. — А кто-то так и не поел! Пальцем указывать не буду, а не поел! — дама щёлкает N в нос и пододвигает тарелку ближе. — Или ты хочешь, чтобы тебя покормили с ложечки? Я могу! От былого напряжения не осталось и следа. Комната наполнилась смехом, солнцем и запахом клубники. — Как Разумихин Раскольникова? — Да, и догадайся с двух раз, кто есть кто! — К указательным пальцем, оттопырив большой, указала аккурат промеж глаз друга. — Но, прошу, я никого не убивал! — N поднял руки ладонями от себя, как бы показывая свою невиновность. — Не уходи от темы, дорогой. Чтоб, когда я вернулась, тарелка была вылизана так, чтобы я в неё, как в зеркальце гляделась, иначе я без шуток буду кормить тебя сама. — с улыбкой К направилась к выходу из кухни, поправляя подвеску-сердечко. — Я хочу проверить, не умерла ли моя обожаемая глориоза. Ты ведь любишь забывать про цветы. — Наглая ложь и провокация, я всегда про всё помню. — Я как-то тебе сюда молодило принесла, где он? Сгнил? — N смущенно засмеялся, отводя взгляд. — Как ты умудрился угробить самое неприхотливое растение, для меня загадкой навсегда останется, право слово. Поешь, не забудь и про меня, буду жда-ать. Девушка скрылась в дверном проёме, чуть стукнувшись о его верх головой и прошипев на это что-то невнятное и навряд ли цензурное, но это мы уже никогда не узнаем наверняка, ведь приличные дамы никогда не ругаются. А еда вновь обрела свою привлекательность, как то было когда-то совсем давно. Может К почаще заходить, тогда и желание убраться в доме резко появится?