Локдаун

Джено давится колой из стеклянной бутылки, когда слышит разговор за соседним столиком. Он специально выбрал место в самом конце столовой, чтобы не то, чтобы быть на виду, а просто не видеть, не обращать внимания на других. Раньше да, ему было безразлично, но сегодня всё не то и люди все не те. Не хочется никого видеть, слышать, слушать. Не хочется, но прямо сейчас он занят этим. Не сторонник узнавания чужого, он всеми силами пытается уловить из разговора то, что пропустил, потому что его… Джено осекается. Потому что что?.. Ему действительно так нужно слушать разговоры, сплетни и слухи о Джемине, которые ничего не изменяет в мнениях Джено? Он действительно ли что-то не достаточно успел узнать о нём, когда они были настолько близки? Но не может себя остановить, даже пересаживается на соседний стул своего пустого столика. Теперь он не спиной к ним, а боком. Хотел бы в упор, но он не настолько же одержим. Или всё же да? Затыкает куда подальше внезапно проснувшуюся совесть, которая напоминает ему, что тот ничего не значит для него. Джено убеждает себя, что дополнительная информация не помешает, потом сдаётся и признаётся себе, что ему просто интересно. Вот и всё. «Обычный человеческий интерес к человеку, который тебя т…» — не успевает он додумать свои оправдания, потому что бесится от проходящих спин, которые мешают уловить в этой шумихе слова. И это в конце-то столовой. — Он здесь не появится, не красуйся, — девушка, имени которой он не знает, и не уверен, видел ли когда в школе, откусывает от сэндвича. — Не ходит он по таким местам, — продолжает, уделяя просто огромное внимание листе салату, который вытягивает длинными ногтями и кладёт в тарелку. Её соседка с грустным лицом водит вилкой по тарелке, гоняя овощи из стороны в сторону. Ну, Джено так думает. Он же не смотрит, совсем нет. Она вздыхает, да так тяжко, что хочется рассмеяться второй раз от этой трагедии. — Дура! И чем он тебе только нравится?! — не выдерживает та, чем начинает нравиться Джено. Просто так. Да, совсем просто так, без каких-либо причин. Без собственничества. — Ты не понимаешь! — тянет другая и начинает мять салфетки. — Так объясни, может пойму. — Как я могу тебе объяснить, ты и так с ним чаще всех видишься?! Это же не у меня большинство классов совпадает с ним! «Обида ебаная. Как жаль, как жаль. Бедная девочка», — Джено не жаль. — Ну, вижусь и что? Только ничего я в нём особенного не вижу. Ну, в смысле, я вижу, какой он, но меня это не цепляет. Таких как он половина старших и средних классов. Ходят с видом, будто им все должны. Ничего интересного. — Он не такой! — Ты-то откуда знаешь? — усмешка. — Ты же сказала, у вас нет одинаковых классов. — Ну… я так думаю… Ты же видела его! Он просто не может быть как все здесь. Он другой. Он… Джено не выдерживает и поворачивает чуть голову в правую сторону. Вторая, имени которой он тоже не знает, выглядит жалко. С глазами как у грустной собаки. Это первое, что приходит на ум ему. Потому что он злится. Джено злится, всё ещё не в силах разобраться, почему. Его не должно заботить чужое мнение об… этом. Он не хочет даже про себя сейчас произносить его имя, потому что чувствует себя непонятно. И не обиженным, но и не обделённым. Недовольным? Да. Раздражённым ещё. Хочет, чтобы та блондинка побыстрее заткнулась, но также ждёт продолжения её болтовни и глупых вздохов. Да и вся она какая-то глупая, думает Джено. Нелепая белая свободная блуза, нелепо завязанная лента вместо фирменного чёрного или клетчатого галстука, по-дурацки накинутый на плечи пиджак, глупые голубые ногти… Дурацкий образ, наверняка, если встанет, то будет светить короткой клиньевой юбкой, кажущейся ещё больше таковой из-за рубашки навыправку. Ну, а если ещё какие-нибудь стрёмные гольфы, то всё, пиши пропало… Джено не может остановиться. Настолько всё, абсолютно всё, оказывается, может не нравиться в человеке просто за секунду. Он её не знает, но и думает, что раньше не замечал просто потому что глупо выглядит. Слишком мило, слишком развязно, слишком просто. Джемину такие не понравятся. Никогда. «Джемину такие не понравятся», — как факт устанавливает в своей голове, а потом думает, откуда он знает, что нравится Джемину? Что вообще может ему сильно понравиться? Эта внезапная и острая мысль настолько его бьёт, что Джено даже забывает слушать девушек рядом с собой. Он думает. А что в действительности нравится Джемину? На его левой руке всегда часы, но он не смотрит больше на них так, будто они важны ему, в его взгляде нет ничего на это намекающего. Телефон? Тоже нет. Джено перебирает все дорогие вещи, что успел запомнить у него, но не находит чего-то, на чём тот бы задерживал свой взгляд, как, например, на ногах Джено. Может, машина?.. — Внешность у него какая-то странная… Отталкивающая, что ли. Пугающая. Глаза особенно. Да и вообще странный он весь какой-то. Смотрит так ещё прямо, будто сожрёт щас. Да, машина у него крутая. Красивая. Джено нравится, действительно понравилась. Бывают такие странные, вернее, не бывают, они все такие, то слишком пузатые, то слишком неказистые. У одной много излишних деталей, вставок и литья, у другой белый и чёрный перемешаны, у третьей противный цвет. Это всё, что видел Джено, когда начал на них обращать внимание из окна автобуса. Это всё, что он думает после тех слов Джемина. — Может говорить как-то… любезно, что ли… А может так, будто ты самая глупая, а он знает больше всех тут. Но это редко, конечно. Обычно никак. Что ни спросишь, он лишь посмотрит, вот так, — она делает пустое выражение, взглядом проводя снизу вверх, — вот так вот и пальцем покажет как дурочке. Хотя не знаю, может мне кажется. Я как-то не обращала на него много внимания. Не-ин-те-рес-но. Понимаешь, неинтересно?! А у Джемина красивая. Длинная, плавная, изящная, у него действительно есть вкус. С красивым и благородным отблеском, своевременно бывающая на автомойке. Про удобство он даже не заикается. Но и опробовать в более других позициях тоже не хочется. Наверное. Джено одёргивает себя. Он вообще хотел же всё прекращать, зачем задумывается о совсем другом?.. Пытается отвязаться от своих мыслей, но те почему-то теперь ему подкидывают то, как он однажды уловил задержавшийся… нет, даже не так, поправляет себя Джено. «Залипающий». Залипающий, остановившийся взгляд на его голых коленках, тупо выглядывающих из рваных джинсов в минус пятнадцать. Джено знает, что он умный. Тогда это было странно в понимании Джено, сейчас на что-то наталкивает, но уловить он не может. Он помнит потом его будто сломанное по траектории движение рукой к бардачку и больше ничего. Всё это не то, пустое, отмахивается Джено от себя же и возвращается к столику. Те что-то спорят про внешность, Джено думает, какой смысл? Откуда-то понимает, так даже лучше, что тот и близко не похож на самого смазливого в сборной школы, по которому сохнет большая часть женской аудитории. Не качок, не два метра ростом, с длинной шеей и пиздец каким выступающим кадыком. Стандартный набор, таких, действительно, половина школы наберётся. — А ты его руки видела? Часы блестят так красиво, наверняка, очень дорогие… И кольца на пальцах ещё. А ещё я татуировку на пальце видела, маленькую такую. Дату будто… Мы вместе тогда на биологии сидели, проект у нас… Зачем Монре… дальше я не увидела... «Знала бы ты, что он делает этими пальцами», — вспоминает Джено, ощущая фантомные прикосновения, которые неожиданно кажутся другими и от которых зачем-то скручивает живот. Это его немного сбивает, на что он обещает себе подумать после, на досуге. — Говорят, его семья богатая. Прикинь, быть его девушкой!.. Наверное, от подарков уставала бы уже. А ещё цветы, много цветов… Девчонка мечтательно прикрывает глаза, а Джено задумывается. Не дарил Джемин ему никаких подарков, не было такого. Да и не в определённом они статусе, чтобы дарить подарки. Он отмахивается от своих мыслей, чувствуя уже накатывающее отвращение ко всему здесь, начиная от светлых стен и дурацкой еды до этой дурочки. Особенно к ней. Почему-то хочется подойти к ней и высказать что-то жёсткое, обидеть, задеть. Растоптать. Разочаровать. Развеять мечты. Ему будто кипятит мозги, настолько запретные и всё две мысли застилают глаза. Прийти в себя до конца не получается, сколько бы не говорил себе, что так нельзя и что он тоже, по сути, никто. Хочет думать, что из всех присутствующих близко знает только он один, хотя уверен где-то там глубоко в своём сознании, это далеко не так. Джено не первый у него, Джено не последний у него. Джено думает, ему повезло, но с чем именно — не формирует до конца мысль. «Но смотрит-то он только на меня». Больше в кафетерии не задерживается.

***

Чужие слова, чужие мысли, чужие желания другого человека и что бы, как бы он мог сделать кому-то. Чужие мысли он примерял на себя, думал ими, открывая для себя широкое и неизведанное, что, оказывается, пряталось в нём, хотя думал, что не могло такое родиться без его ведома. Один день Джено думал. Одного дня Джено хватило. Чтобы захотеть ощутить на себе то же самое. Попробовать, что такое это вообще — удовольствие. И почему всем, кроме него, это нравится. Попробовать расслабиться и позволить себе чувствовать. Что, если просто попробовать? «Это просто секс», — сказал в их первый день Джемин. Джено помнит. Для него это тоже «просто», но, кажется, совсем другое понимание в его голове. Он рассуждает, ведь в этом нет ничего такого. Раньше всегда казалось, в далёком детстве, потом оставленное просто так в голове, что близость между двумя людьми — нечто сокровенное, обоюдное, согласованное. По общему желанию, влечению. Вмешивать сюда грязное не хотелось, как и принимать действительность, где его ложные понятия существовали лишь у того редкого процента людей, которые нашли счастье быть с кем-то, кто их принимает, понимает, подходит им. Не хотелось узнавать всю правду этого мира, хотелось оставаться в неведении и своём надуманном. На самом деле они ничего такого не делают. Джено понимает это, но ему всё ещё трудно принять даже после того, как он пытался себя отпустить и немного расковать, поддаться Джемину или подыграть ему. На самом же деле Джено ни разу ещё не чувствовал какого-либо влечения к нему. Пока. Но теперь ему запрещённым сигналом мелькают в голове мысли, что хотелось бы узнать. Хотелось бы попробовать. Хотелось бы понять. Что в этом находит Джемин к нему, к Джено. Из раза в раз. Почему-то же он не уходит и не отпускает Джено. Он не глупый, он видит сейчас себя со стороны. Не как пару месяцев назад ослеплённый своим же поступком, думавшим, что на этом полетела его жизнь. Нет, всё уже не так. Джено понимает, что особо ничего не происходит, но через время находит себя прошедшим через определённый опыт в изменении: в мнениях, мыслях, своих словах. Где-то начинает проще относиться к тому, что раньше казалось невозможным, не подходящим под его собственные устои. Разрушающим их. Пусть рушатся. Сейчас же Джено думает незачем цепляться в одно, оно не вечно. И то, что нравилось ему раньше, в конце он будет ненавидеть. И наоборот. А теперь ему интересно. И хочется понять, узнать. По-настоящему ощутить в момент, что значит быть в руках На Джемина. Для последнего раза. Потом он уйдёт. Узнать, что он думает, глядя на Джено. Узнать, что он хочет делать, потому что смотрит всё страннее и непонятнее. Возможно, пугающе для Джено, но только из-за незнания. Он уверен уже, что сделать что-то выходящее из-за рамок тот не сможет. Не из-за неспособности, а из-за того, что тот действительно не такой. Джено читает его, в нём нет пресловутости обыденного, обычного. В нём есть тяга к чему-то завораживающему. Джено подумал впервые, что хочет быть таким для него. Хочет позволить себе расслабиться. Лёжа в ночи, не чувствуя сна и что вообще он наступит, он ворочается в кровати, неспособный найти себе место. Всё не то и всё не так. Уложив голову на бок, подмяв под себя сильнее подушку и укутавшись в одеяло, он потерянным взглядом пялится на бегающие тени из окна на стенах. Джемин из мыслей не желает уходить. Никак. Джено пытался отогнать его разными способами: пытался ненавидеть, пытался вспомнить плохие поступки и плохие слова, пытался нагнать на вредные привычки. Пытался заставить себя вспомнить, как продался ему. Но сводилось к одному: всё равно же думает о нём одном. И то, что он о нём вспоминал, не вызывало больше отторжения. Джено боится, что принял это. Кое-как уснув в ту ночь, а на утро собирая себя разбитого не только снаружи, но ещё и внутри, Джено собирался прожить ещё один день. Ему жаль только тот момент утром, где Еын поняла, что с ним что-то не то, и спросила об этом. Он хочет думать, что её волнуют сгоревшая яичница и выскользнувшая из его рук тарелка, и совсем немного боится, что видит она другое. В школе он не может из-за недостатка сна сосредоточиться абсолютно ни на чём, спрашивая сам себя, почему же ему так хуёво. Совершенно точно из-за сбитого режима, точно он виноват. Следя за чёрными стрелками часов, радуется, что ни разу не вспомнил Джемина, а потом падает лицом в сложённые руки. «Дурак. Боже, блять, еблан! И он тоже». «Он» — это обращается к Джемину, а не к мистеру Мину, хотя он тоже это самое. Немножечко бесит Джено. Они все его немножко так бесят его, но больше, конечно же, он сам. За всё. Ковыряя дырку на коленке, за что уже получил выговор старосты, а потом и отправление домой за несоблюдение школьного дресс-кода от заведующей, Джено решает думать о более насущном. Например, столовка. Потому что неплохо было поесть бы… В смысле, не так, не то. Надо поесть, даже если не хочется. Возможно, подгоревшей яичницы и было бы ему достаточно, вот только тарелка упала не пустая, а кот оказался быстрее. Джено лишь подумал, что не хочет сражаться с животным за еду с пола. Он как бы выше этого. Ну, так думает. Со звонком в четырнадцать пятьдесят он плетётся в кафетерий, где занимает столик у двери, чтобы в случае чего побыстрее смотаться. Он не знает, что это за «случай чего» у него в башке, но решает не забивать её больше. Время позднее, и посетителей только учителя да и некоторые младшие школьники. Вяло ковыряясь вилкой в остывших и не острых спагетти, он смотрит в окно, а потом и вовсе отодвигает от себя тарелку. Не хочется. Ничего не хочется. Кроме как понятия себя и что творится с головой, почему такой переполох. Это будоражит, и Джено не нравится. Он пытается всё осадить, но выходит, мягко говоря, не очень. Подперев подбородок рукой, рассматривает двор за окном, где даже вечный снег не идёт, а слепит солнце. В честь такой погоды он решает прогулять следующую историю, которая, кстати, уже началась. Но Джено даже как-то не переживает, смотря в спину женщины, которая увлечённо беседует с парочкой других из педагогического состава. Не замечая, как возвращается к спагетти, наматывая их на вилку, Джено смотрит, что делает, а потом бросает. И теперь уже решительно отодвигает их от себя. Берёт в руки стакан сока. «Фу, апельсиновый». Пытается выпить, но забивает на это дело после пары глотков. Поэтому просто скучающе смотрит в окно и ждёт, пока кто-нибудь не выгонит его, как бывало уже пару раз. Мысли плавятся под палящим зимним солнце через пластиковые окна, и это единственное, что нравится Джено. По-настоящему нравится. Настолько, что он на радостях решает даже не спать в раздевалке на следующем уроке физкультуры, а просто не пойти. И тренера порадует, не появляясь у него на глазах, не действуя на нервы, и себе сбережёт их же. Чуть ли не растекаясь по столу от внезапного тепла и чуть поднявшегося настроения, Джено всё-таки понимает, что сна ему не хватает. В глазах вот, кажется, двоится или ещё как-то делается, мерещится, наверное. Смотреть трудно на свет, но он продолжает упорно, потому что в силуэтах других школьников показался Джемина. В тот момент Джено уже серьёзно себе говорит, что ёбнулся, до свидания. Стоп. Нет, не ёбнулся, совсем нет. Потому что действительно это Джемин, сидит перед ним, подчерчиваемый солнечными лучами, от чего кажется не здесь. Протягивает большой пакет из Мака и бутылку воды. «Надо же, знает. А откуда?» — проносится в его мыслях быстрее, чем он вспоминает, как сам об этом тому говорил. — Не видел, кто на смене? Без знакомых? Джемин пододвигает к себе стакан с соком и делает пару глотков, совсем не морщась, когда у Джено от одного взгляда на него сводит скулы. — Нет, другие кто-то. А она, вроде бы, на литературе сейчас, мимо проходил, заглянул. А ты чего здесь ещё, звонок был… — быстро кидает взгляд на левую, — ого… полчаса назад? Джено открывает пакет. Два бигмака, цезарь и овощной, фри. И ещё почему-то мороженое… — То же, что и ты. Мимо проходил. И ушёл. Он какой-то другой. Улыбка краем губ и поворот головы, глазами тоже на солнце, только совсем не смотрит. — Зачем мороженое? Я холодное не люблю. Приноси тогда в следующий раз сразу Хэппи Мил. «Очнись, какой следующий раз, если ты хочешь всё бросить?!» — эта мысль должна бить в его голове, но он её прогоняет. — Да? Джемин вмиг поворачивается к нему с каким-то непонятным и нечитаемым выражением лица. Джено думает, так, наверное, у него выглядит разочарование. Мило. Наверное. — Из десертов это наименее вредное, а то ты… — не договаривает. Вместо этого, обводит пальцем вокруг, на что-то указывая. — А то я что? — Джено чуть тянется вперёд, чувствуя грудью край стола. — Ешь какую-то дрянь. — Это не дрянь. Это настоящая итальянская паста, приготовленная лучшими шеф-поварами данного учебного заведения в соответсвии с оригинальной рецептурой самого Антонио Пиздуччи! Джено в подтверждение своим словам ещё и важно поднимает палец вверх. — Кого-о? — У Джемина брови ползут вверх, а сам он почти улыбается. — Отстань! — прячет невольно появляющуюся улыбку. Джено не знает, что с собой делать. Вот, перед ним тот, кто не давал ему уснуть всю ночь, и это впервые не совсем в прямом смысле слов. Но совсем другой. Джено не может это объяснить, но словно перед ним кто-то другой, вообще не тот, кого он видел в отеле и в его же собственной квартире. Какой-то дом… Этому слову Джено не позволяет появиться. Нельзя. Совсем не то. Не видны его грубые черты лица, не видны хмурые. Во взгляде, который трудно рассмотреть из-за слепящего солнца, мало что видится от того старого Джемина, которого он знал до сегодняшнего дня. Или не замечал просто? Он смотрит, как Джемин берёт в руки вилку с намотанной чисто лапшой, потому что больше никак он не хочет это называть. Пробует. Джено смеётся. Потому что Джемин поднимает брови и смотрит куда-то в сторону, повторяя движения с отодвиганием от себя несчастной тарелки. — Действительно, рецептура оригинальная. Наверное, я просто не могу понять ещё всей сложности. Не дано. — Но, кажется, дурацкий их фрэш тебе зашёл? Правда вот это всё-таки лучше. Он трясёт перед его глазами бутылкой воды. А потом смотрит на этикетку. Негазированная. Джено надеется, что это просто стандартный набор. Или выбор. Совпадение. Угадал. Так выпало. Ну, серьёзно, не мог же он запомнить? — Спасибо. На Джемина смотреть больше не хочется. Не хочется встречаться с его глазами, которые будто смотрят в душу, выворачивая её наизнанку, выуживая все глубоко спрятанные мысли. Или желания. Они сидят так в тишине, слушая отголоски чужих разговоров, разбросанных по помещению. Джено пытается съесть салат, но всё как-то не то. — Я не следил за тобой, если ты об этом думаешь. Просто сколько пересекались, ты либо тут, либо в спортзале, либо вообще не здесь. Проверить было несложно. Первое место в незамысловатом списке, и удача просто в моих руках. — А?.. Что? Да нет, не думал… — сбивчиво отвечает Джено, пытаясь понять смысл того, что говорит Джемин. Отодвигает от себя салат, что не остаётся незамеченным. Получает «Почему не ешь?», отвечать не очень хочется, когда на языке вертится «Почему я тебя хочу?». Раньше никогда не было так страшно, и Джено просто не может больше не замечать этих чувств. Не знает, стоит ли ему быть наготове, но знает лишь то, что не против. Потерять сознание и падать без страховки; парень, должно быть, это от твоих слов, в этот раз всё взаправду или только в его голове? Вскружил голову. Знаешь, правда какой-то особенный… Джено ждёт. Не могут же они вечно говорить про еду. — Если ты занимаешься спортом, то почему не придерживаешься правильного питания? — А я и не занимаюсь. Вода не холодная. Классно. — А тогда как называется?.. Ну, да, опять он возвращается к тому же самому. Джено старается не вспылить. — Никак! Просто забей! Вообще забудь и не вспоминай. Не надо меня спрашивать больше, я тебе и так тогда лишнего наговорил. — Не лишнего. Это прозвучало так кратко и ёмко, что Джено по инерции ожидает какого-то продолжения, дополнения, но ничего. Осмеливается поднять голову, но не находит устремлённого на себя взгляда. Надо же… — Просто не спрашивай. Хотя бы не сейчас. Джемин ещё долго смотрит в его глаза, а потом — как Джено принимается закидывать в себя цезарь, делать вид занятости, чтобы избежать каких-либо расспросов. Хотя, может и Джемин начал понимать, что это не его дело, и он не должен знать всё на свете про человека, которого просто ебёт. Джено так думает. Их ничего не связывает, кроме простого секса. Им не о чем говорить, они из разных миров, по-разному воспитаны и обучены этой жизни. И если Джено приходится выкручиваться из всего, во что вляпается, то Джемин даже и не заметит проблем, потому что у него всё есть для решения. У него просто всё есть. А если захочет, получит большее, стоит лишь только сказать, приказать. Или пойти шантажом. Джено тоже помнит. — Поехали ко мне после? Ну, вот, дождался. Не прогадал. Где-то Джено тоже его уже выучил. — Окей, — просто соглашается он, отправляя в рот кусок мяса. Неплохое, даже вкусное. Хоть что-то приятное за этот день. — Когда заканчиваешь? — Да могу прямо сейчас. — Сейчас? Опять усмехается. Джено хочет его ударить по плечу. Да, только по плечу. — У тебя физкультура же последним? — А говоришь не следил, — цокает языком Джено. — Не следил, — Джено заторможено смотрит, как шуршит пакет в чужих руках. — Но расписание знаю. Во всеобщем доступе. — А ну отдай! Легко выхватывает из его пальцев бигмак и даже надкусывает, показывая свою тягу к собственничеству. Джемин достаёт из пакета второй, к которому с возмущением снова тянется Джено, но теперь не успевает. Он слишком быстро отводит руку назад, Джено чувствует себя ребёнком, но перегибается через стол, пытаясь забрать. Безуспешно. Оставляя эти попытки, он садится обратно, понимая глупость своего поведения. Зачем было только?.. И, погрязая опять в своих невесёлых мыслях, не замечает, как к их столу кто-то подходит, мягко стучит пальцем по дереву. — После звонка пишешь тест. Вот теперь точно невесело. Смотрит, как звучным эхом отдаётся стук каблуков по плитке, и суёт всё обратно в пакет. — Пошли, блять, отсюда. Нормально поедим. Нормально поесть в его понимании это сидеть перед кафетерием на широких подоконниках с закинутыми ногами. Джемин с ним остаётся ненадолго. Его вызванивают куда-то. Куда — Джено перестал вслушиваться после противной женским голосом в трубке просьбы завезти документы со счетами. — Я заеду за тобой? Позвони или напиши, когда закончишь. Через час здесь где-то? — Заезжай, — ноль эмоций в его голосе, но он думает, это из-за скучного бигмака. Джемин оказывается как-то близко перед ним. Его руки провисают в воздухе, не позволяет себе уложить их на ноги перед собой. Смотрит долго и выжидающе. Джено не выдерживает и кивает головой, мол, что. — Джено? — Ну, что ещё? — не удерживается от того, чтобы не закатить глаза. — Напиши хорошо этот тест. Ты же не глупый совсем, Джено, как показываешь себя. Совсем не глупый. Напиши. Я тебя прошу. Поднимает одну бровь в вопросительном взгляде. Вот этого он точно не ожидал от него. День странностей и неожиданностей. Наверное, что-то случится… Джено не успевает ему что-либо сказать, раздаётся снова противный трезвон айфона. Джемин отвечает, что скоро будет, у Джено просит прощения за то, что нужно уйти. На ходу бросает ему, махнув телефоном: «Напиши», и Джено задумывается: что именно? На пересдачу он, естественно, идёт, хотя очень хотелось свернуть к открытой балконной двери и выйти. Уйти, то есть. Домой. Или просто куда-нибудь подальше. Но от своих мыслей не получится сбежать. История — это бесполезный предмет. К такому решению приходит раз в десятый Джено только за этот семестр. У него нет желания изучать Первую мировую, ни малейшего. Он не понимает, как ему поможет этот предмет в его несветлом будущем. Если он для общего развития, то что даёт? Неужели строй военных применит в раскладке банок в супермаркете у дома? — Рассыпной, сука, строй, — хихикает про себя Джено, закрывая за собой дверь аудитории через полчаса. В руках лист с выполненными заданиями, он пытается его всё всунуть в рюкзак спрятанным в самый большой учебник, который и на учебник-то не похож. Так, журнал, журнальчик. Но даже он меньше бумажки с оценкой. Оценкой, которую хочет показать Еын. Не то чтобы хвастается, просто хочет поделиться. Порадоваться, наверное. Не может до конца собрать это ощущение в полноценную мысль, поэтому бросает так же, как и почти смявшийся по уголкам лист. Легче свернуть пополам, больше пользы будет. Джено не идёт по своему обычаю в холл отсиживаться на облюбованном диванчике, а направляется к окну напротив кабинета. Ещё полчаса. Стало заметно темнее, но ещё не вечер. Джено прислоняется затылком к окну, но, почувствовав сразу ползущий мерзкий холод по себе, отлипает. И просто поворачивается, рассматривая спокойную, наверное, впервые за долгое время, погоду. Или Джено не замечал? Точно так же, как и знакомую машину перед воротами. Сотое за этот день «надо же» мелькает в его мыслях. Пятый этаж, но этого более чем достаточно, чтобы высмотреть. Джено будто оживляется. Кулаком опирается о подоконник и приближается ближе к окну. Тоже освободился раньше, а теперь стоит и курит перед школой. Джено пробирает на смех от этого, и он отворачивается. Как школьники за углом, честно. Смотрит на часы, двадцать минут осталось, потом смотрит на Джемина. На то, как он в прибывающей лёгкой и первой темноте за солнечным днём стоит на морозе, чёрное пальто расстегнуто, волосы, не спрятанные шапкой, наверняка холодные. Холодные, Джено ощущает будто под своими пальцами. И его ведёт. Но продолжает упрямо смотреть. Смотреть на пальцы, которые больше дорисовывает в своём воображении, смотреть на еле заметный огонёк сигареты в покрасневших руках. Наверняка покрасневших, на улице же мороз… Джено ведёт пальцами по пластику. «…а он стоит». Наблюдает, как Джемин, докурив одну, тянется было ещё за другой, но не делает это. А может это и не первая тоже была, Джено не знает. Но разочарован тем, что тот тогда не послушал его. Джено же тоже просил. Вздрагивает, потому что видит, как тот повернулся к окнам. Но с такого расстояния он не высмотрит Джено, свет в холле выключен — учеников почти не осталось за исключением тех, кто на отработке, факультативах или пропадающих в библиотеке. Заученное движение левой рукой — взгляд на часы, Джено знает. Хочется ещё поглазеть, но он отказывает себе в этом удовольствии, готовясь к большему. Ещё восемь минут. Забирает из гардероба куртку, наспех накидывает, замотавшись лишь только в шарф посильнее, потому что не глупый как тут некоторые. Потом, смотря на лёгкие узоры мороза в уголках окон и вспомнив, что ещё проходить двор, надевает шапку, а там и на ходу куртку застёгивает. Мёрзнуть совсем не хочется, вот вообще. Он подходит к машине с другой стороны, Джемин замечает его не сразу. Сбрасывает звонок и блокирует обратно телефон — Джено услышал у себя только секунду вибрации в кармане. Время вышло точно. Ничего не говоря так и не сказавшему ни слова Джемину, он сразу открывает дверь и залетает в салон, греет руки, которые почему-то успели так быстро промёрзнуть. На это сразу обращает внимание Джемин и включает печку, потому что Джено трёт руки о ткань джинсов. Только хочет спросить, что они ждут и почему не едут, как Джемин опережает его: — Как тест? — Тестится, — незамедлительно выпаливает какую-то чушь в ответ, даже не раздумывая. — Джено. У него какой-то голос не такой, как раньше. Джено понять не может, ниже, что ли. Или прокуренный. Не разбирается. — Да нормально всё, забей, — отмахивается и тянет молнию до середины, потому что уже начинает кружиться голова от резкой теплоты. Или это его поднявшаяся температура? — Покажи. — Ты мне кто, отец, что ли? Я тебе отчитываться должен? Джено не хочет начинать пререкания, но будто кто-то за него говорит, ощетиниваясь в привычке. — Просто хочу посмотреть. Он ведь не отстанет, Джено убеждается раз за разом, пока ищет по книгам заложенный лист. Спорить совсем не хочется. Не разворачивая, прямо так протягивает тому и хочет было отвернуться, но потом вспоминает. И теперь всё в нём превращается в сплошное ожидание, когда он рассматривает склонившееся хмурое лицо Джемина. Проходясь пытливо жадным взглядом по нему, рассматривает так пристально, будто в первый раз. Вот его сведённые тёмные брови, складка меж них, нос с чуть заметной горбинкой, вечная фиолетовая синева под глазами, впалые щёки. Думает про высокие скулы, не особо понимая, как это, но тоже приписывает. На лоб спадают пару прядей из его зачёсанных назад волос, скрывая взгляд. Потрескавшиеся и сухие губы растягиваются в полуулыбке, когда Джемин сразу смотрит на оценку. А Джено заворожённо, как на них не появляется кровь, когда если бы сделал сам так, те давно бы лопнули. — Отли… — Я списал. Не знает, что это, но желание подразнить бежит вперёд самого Джено. Он и не задумывался парой секунд назад об этом, но вот, взялось откуда-то оно, действует. Джемин поднимает чуть голову и смотрит в упор. Он склонился тогда ниже над листом в руках и поэтому сейчас ниже. Ведёт одной бровью вверх в неверящем жесте, а Джено уже знает, что проиграл. — Тебе бы было лень, — как отрезал. Это бьёт как током. Лень? Джено и сам не до конца понимает. Нет, то есть он знал себя, да, лени в учёбе у него много, но чтобы это увидел и ещё кто-то. Узнал, как Джемин. Только как? Неужели у него всё написано на лице, Джено же так старается выглядеть как камень. — Я рад за тебя, — совсем тихо и еле различимо после молчания с минуту или больше. Отвечать ничего не хочется, и Джено отворачивается к окну, чувствуя накатывающую усталость и сонливость. Снимает с себя куртку, потому что становится вроде и невыносимо жарко, а вроде без неё и мёрзнет. Укрывает себя и отворачивается к окну, скрещивая руки на груди. Джено почти укладывает голову набок, как замечает ещё одно. Новое. От удивления даже на минуту пропадает желание заснуть тут, под сменяющимися вечерними огнями города за окном, в укутывающей теплоте и мягком укачивании. — У тебя музыка! — Что?.. — отвлекается как-то медленно от дороги Джемин, будто выплывая из своих мыслей. — А, да… Выключить? — Эм… н-нет… Мне нравится. Да, нравится… Просто так привычно, что одна и та же, и я не сразу заметил. — Убавить? — Нет-нет, оставь. Всё хорошо. В салоне тихо всё это время играла музыка. Одна и та же песня. Джено не понимает, как не замечал всё это время. Его это немного подбивает, в голове сметает все мысли, которых и так было немного. Вспоминает ещё об одном важном деле. Е > 17:36 я до ночи Отправка. Блокировка телефона. В рюкзак его и бумажку с глупой оценкой. Голову набок под мягкую куртку, обратно в тепло. Ехать с час или более, так что можно пропустить часть пути и не запоминать. Джено долго смотрит на пролетающие вывески и рекламные щиты, потом на многоэтажки, пустое поле и голые деревья, потом снова многоэтажки. Пробки через раз, особо не затянешься пейзажем в изломанных линиях на скорости за окном. Постепенно проваливаясь в сон, но до конца не пуская себя в него, Джено думает, что его так тянет, что он не может расслабиться. С этой мыслью и проваливается в сон, такой мягкий и не беспокойный. Свободный и лёгкий. Под плавную музыку, которая не действует на мозги, а наоборот заставляет их чуть ли не растекаться от умиротворенности. Пробуждение, правда, не из лучших. Джено не знает, что его побеспокоило, что вырвало из сна, который теперь обручем боли отдаётся в голове. Но не задумывается над этим долго. Он проснулся, да, но не вскочил, не закричал, ничего такого. Просто резко открыл глаза. Остаётся в таком же положении, чуть поворачивает голову влево, оставаясь незамеченным для Джемина, который острым взглядом на дорогу перед собой. Музыка в салоне стала ещё тише, совсем не слышна; шум двигателя и то больше заметен. Джено пользуется моментом, рассматривая его до конца, потому что — сколько он там спал? — за это время понял, что тогда не закончил. Его нагло прервали, а он и забыл. Непорядок. Но сначала… Жарко, очень жарко. Он косит глаза ниже и видит что-то бежевое на себе. Плед. «Откуда?» Ладно, пока сдёргивать передумывает. Ему нужна эта пара минут со своими мыслями о нём. Снова медленный поворот головы, даже дыхание чуть задерживает, настолько хочет быть незамеченным. Но либо он ото сна ещё такой разморённый, либо что-то другое, Джено не может понять, почему шуршание мягкой ткани слышно громче, чем тихо льющуюся музыку. Его острый профиль, сильно выделяющаяся челюсть, выступающая как и кадык под открытым воротом белой рубашки. Узел галстука спущен. Пальто где-то на спинке. Джено удивлён: почему тупо валяется, это не похоже на Джемина. Но потом он осекается. А откуда он знает, что похоже на Джемина, а что нет? Разве он не может тоже раскидывать шмотки? Джено совсем его не знает, по тому, как они встречались за месяц, нельзя судить, нельзя составить портрет его. Джено вдруг разочаровывается во всех своих мыслях о нём, что сложились. Аккуратный, но это не так, как выглядит, скорее образ жизни. Внимательный? Джено ведётся, вспоминая такое давнее уже и аптечку, когда он сбежал, и ужин, который он испортил, и тот торт. И даже сегодня. Везде был Джено, который всё рушит к чертям. Он вроде бы смотрит на Джемина, но перестаёт видеть его перед собой, потому что разум заплывает чёрными мыслями. О себе. О том, как сможет везде и всегда, если не абсолютно всё, так многое попортить просто так. Даже не заметив, не узнав. Это не радует. Теряется, слишком громко вздыхает, тянет носом воздух, дёргается, Джемин сразу замечает его и спрашивает, выспался ли Джено. — Жарко. — Я думал, тебе нравится такое. — Нравится, — честно признаётся Джено. Ну, вот опять. Почему Джемин уже всё знает о нём, когда сам Джено — ничего в ответ. Чем была забита его голова? — И уложили на этой постели на ночь принцессу, а на утро спросили, как ей спалось. Ах, ужасно плохо, отвечала принцесса… И про кого это он?.. Джено не выдерживает. Хлопает вяло по спине кресла, совсем рядом с руками Джемина. Он хотел по плечам, но в последний момент передумал. Резко нахлынувшее осознание глупого своего поведения не очень приятно давит на всего него. Джено будто снова тонет в своей неправильности. Всего, что он делает. — Что, даже бить не будешь? Видимо, действительно принц не в настроении, раз не хочет разговаривать. — Завали-и, — тихо тянет Джено и начинает сворачивать плед, чтобы хоть как-то скрыться от него. — Оставь. Брось на заднее и всё. Джено даже как-то подвисает на секунду. Сделать что? Не разбирая смысл слов, продолжает сворачивать, как оказалось, огромный плед, но ему не привыкать. Ну да, вертится тут в кресле, но оставлять брошенным не хочет, правда, приходится всё-таки сделать. Перегибаться через сидения не очень удобно. Туда же летит и рюкзак с курткой. — Где мы сейчас? — хочется хоть как-то убрать остатки прошлой обстановки. Джено удобно разваливается в кресле, чуть ли не раскидывая ноги в стороны. Тепло, классно, хорошо. Отличный вечер пятницы. Наверное. Он не знает других. — Почти дома. Джено резко кидает на него взгляд от такой легко брошенной фразы, Джемин это замечает и тоже поворачивается в его сторону. Видимо, что-то отображается на лице Джено, раз тот как-то опускает голову и отворачивается обратно к дороге, устремляясь снова на неё каким-то сухим взглядом. Его было оживившееся лицо снова меркнет. Джено находит, что это опять он… Его вина. — Почти приехали, где-то минут двадцать ещё, если не… — он сбавляет скорость. — Что ж, подождём. Снова. И опять. Всю грустинку Джено сметает мигом от такого вот Джемина. С его пассивной агрессией в словах и низком голосе на автомобильные пробки. Что-то у них всё тихо, будто скрываются. Джено не нравится. — Прибавь… что ли. И сам тянется к панели, еле разбираясь, где найти намёк на кнопки со звуком или что-то подобное. То, что происходит в следующую секунду вообще выбивает остаток здравого смысла из его головы. Словно воздух свистит в ней теперь, летает, как спущенный шарик по комнате. Его руки такие тёплые… Пока Джено долго зависал пальцами над панелью, Джемин просто положил свою руку поверх его и потянул чуть вверх, указывая, где. Совсем немного задерживается, а потом убирает её. И становится сразу как-то неприятно холодно. Хочется её обратно. — Ну?.. — подталкивающая мягкость в его голосе заставляет Джено вспомнить, что он хотел сделать. — А, да… Джено проводит вверх по экрану, поднимая медленно черточки громкости. Постепенно мозги встают на место, и он чуть ли не орёт внутри себя, с силой откидываясь головой на сидение. «И что это, блять, было?!» — устремляется в бежевый потолок, чуть подсвеченный тёплым и мягким светом. Это так успокаивает, что Джено больше ни о чём не хочет думать. Эти минуты в пробке выглядят как его персональная пытка. Кто бы мог подумать… Он сидит, вслушиваясь в музыку, которая словно мягко проходит через него, через голову и мысли, через грудную клетку. Остаётся где-то там внутри. Джено поддаётся ей, закрывая глаза. Его разум будто начинает растворяться здесь, он знает, что это вечернее время после сна на него всегда так действует. Когда темно, стираются все лишние детали, остаётся что-то большое и важное. Джено не чувствует, что его окружает, потому что не видит. Позади себя, кроме кресла, для него уже ничего нет. Улицы города за окном далёкие, холодные, а он здесь. В мягкое тепле. Мечта, наверное. Он себя пугается, потому что замечает резкие перепады настроения. То он удивлён, то он расстроен. Ему холодно, в следующую секунду уже горит. Было смешно, а потом никак. Джено гадает, что на него так действует последние дни, от чего всё это. Перебирает мысли, словно карточки в стопке, вспоминает, что-то отбрасывает, что-то ненавидит. Хорошего не замечает, но сейчас это проходит мимо него, даже не задевая. Видимо, привык жить в постоянном этом круговороте, что даже оно не имеет никакого значения для него, уносясь так же быстро, как и остальные мысли. Мысли, мысли, мысли. Еын говорит, что Джено слишком много думает. Надумывает, если правильно трактовать её слова. Он не понимает этого: как не думать? Опустошить голову ему никогда не получается, все мысли ползут и ползут тараканами; их не вытравить просто так. Ему нравится думать. Не о чём-то серьёзном, а просто так. Это случается редко, но когда всё происходит, он чувствует, как расслабляется, а в голове словно наступает порядок. Он всегда сам с собой, но вот это совсем по-другому. Он перебирает встречи с людьми, какие места посетил и что из важных событий с ним случилось. Не с будничной занудностью, оседающей по всей голове, а в каких-то отвлечённых понятиях. Как проснуться раньше будильников с чувством полной готовности организма к сложному дню. В такие редкие моменты он ощущает себя человеком, способным принимать решения сразу, не поддаваясь на отвлекающие факторы. Но когда его мысли преобразуются в подробное и большое описание малейшей детали, рассмотренной по всем углам, он верит, что способен ещё на что-то. Что не совсем ещё погряз в этой депрессии жизни, куда загоняет себя только сам. Но сейчас — сейчас — Джено хочет лишь одного. Пустоты в голове. Такой, крышесносящей, яркой, дарящей одновременно и спокойствие. Уверенность. Жарко. Он поворачивает голову влево, смотря прямо на профиль Джемина. Как он сжимает левой руль, положив руку сверху, а другую держит на бедре, отстукивая какой-то собственный счёт. Он всё так же смотрит вперёд, но теперь Джено кажется, что не видит тот перед собой ничего. Может, плывёт, может, расфокусирован? Здесь ли он вообще? Затягивает ли его так же вид оранжевых и жёлтых огней, как самого Джено сейчас? — Целый час и тебе никто не звонит? Удивительно… Джемин резко вскидывает голову. «Всё-таки здесь. Он умеет вообще быть рассредоточенным?» — в голове Джено, но говорит совсем другое. — Мой рабочий день до семи, когда я бываю в офисе. Когда нет — сам устанавливаю себе время. Сейчас тоже. — А думаешь ты о ней? — О ком «о ней»? Попался! — Не о ком, а о чём! О работе, На, о работе. Или у тебя есть что-то интереснее?.. «…чем я», — этого Джено никогда не сможет произнести вслух. И не потому что сейчас его голос словно пропадает, сдавливаемый под этим взглядом Джемина на себя. Такой новый, ни разу Джено не получал такой. Неизведанный. Дикий. Но всё, что из него он может знакомое вычленить, так это жадность. Родная. Джено склоняет голову набок и продолжает лениво смотреть на Джемина. В его глаза. И он в его глаза. Оба молча. Словно упрямая игра в гляделки, словно танцы глаза в глаза. Джемин сдаётся первым, скользнув вниз, а потом снова вернувшись. Но так Джено больше неинтересно, и он отворачивается. Хотя боковым зрением видит — Джемин рассматривает его, не прерываясь. Хочется удушить себя за ползущую против воли улыбку, Джено еле сдерживается. Отвлекается за рассматриванием номеров на машинах, читает, но ничего не получает нового. Никакой информации. Потому что буквы для него более пусты, чем цифры, а подпись в рамке про салоны — ни о чём не самом деле. — Можно я?.. Хриплый, до невозможности. Что с его голосом, Джено даже не сразу понимает, что тому нужно. Думать над его очередными закидонами не хочется совсем, поэтому Джено вальяжно выбрасывает: «Валяй». А потом задыхается. Воздух будто со свистом выходит из его лёгких, сердце заходится в бешеном ритме. Джено не думал, что будет когда-то реагировать на чужие руки поверх своих бёдер. Но вот он, сидит и пытается разобраться в себе, пока Джемин медленно и с нажимом своей широкой ладонью ведёт от голого колена почти до самого верха. Его ноги худые, но когда Джемин сжимает пальцами то, что спрятано под чёрной джинсой, он больше не чувствует этого, не думает так. Джено боится опустить глаза и смотреть на этот слишком собственнический и максимально пошлый жест, но не потому что неприятно. Он боится, ему понравится то, что увидит. Джемин не думает останавливаться. Больше, он ведёт дальше, проходится по длине бедра до колена и обратно несколько раз. А потом, дойдя почти до тазобедренных костей, медленно опускает руку ниже, туда, где кожа сидения. К ней, под ногой Джено. Через него. Джено от неожиданности стукается локтем о дверцу машины. И это так… полно. Он не знает, не может дать происходящему нормального объяснения, когда его разум вмиг падает вниз, в туман, в потере себя. У Джено больше нет контроля над собой. Глубоко втягивая носом воздух, он запрокидывает голову вверх, пытаясь усмирить участившееся дыхание и бешеный стук сердца где-то в ушах. Откидывается на сидение с поднятой головой и пытается понять себя. Но Джемина не останавливает. Его рука между ног должно быть до ужаса смотрится странно, но того мало что беспокоит. И только Джено думает, что больше не выдержит, как Джемин принимается очерчивать пальцами выступающие даже через грубую ткань тазобедренные косточки. Джено вроде бы отпускает, даже порывается повернуться к Джемину и спросить, как он это называет. Но нет. Закрывает глаза, против воли шумно выдыхает через рот, подбородок кверху. Его кроет. Теперь уже не важно, от чего. Жара в салоне или в его голове, одна и та же играющая песня, расслабляющая мозги, тёплая рука Джемина на своём животе под одеждой. Он держит её и не двигает, Джено сходит с ума. Потом Джемин медленно разводит пальцы, сбивая его дыхание снова. Джено чувствует как будто теперь вся рука умещается на талии, не оставляя места, где бы Джемин не касался его. Он ведёт выше, к рёбрам, но, видимо из-за сидячего положения ему не приходится это по вкусу, и резко спускается вниз. Очерчивает пальцами ремень, чуть задевая кожу, Джено задерживает дыхание, не желая, чтобы Джемин всё понял. Как Джено нравится то, что он проделывает одной лишь своей рукой. Ведь Джемин чувствует же малейшие сокращения мышц живота своими чёртовыми пальцами. — Нам сигналят, — выдыхает Джено, когда чувствует, как тот пальцами оттягивает ремень. — Мне плевать. Прикоснись и иди. Джено не хочет, чтобы тот заканчивал, но вопреки явным теперь желаниям убирает руку Джемина от себя. — Поезжай. Он не смотрит ему в лицо, когда кажется, что тот этого только и ждёт. В голову мерзко и резко пробираются остальные звуки, оглушают шумом клаксонов позади, шумом объезда, шумом вообще извне. Джемин заводит машину, Джено утопает в своих мыслях. Дышать всё так же трудно, но здесь Джемин уже не причастен. Проблемы Джено в его голове. Он смотрит перед собой, но снова эта чернота, в которую завлекаются его самые тёмные мысли. Джено думает, а что было бы дальше, если бы их не остановили. Куда бы направился он дальше, своими руками под штаны? Чтобы сделал он дальше? Отдрочил бы ему?.. Джено затыкает себя, поняв, что, может быть, хотелось бы и такого сценария. Не смог бы его остановить, если бы напирал. Испугаться своих мыслей у него особо не выходит, он больше не тот Джено, что был пару месяцев назад. Не двадцать минут, а пятнадцать. Джемин тогда или предположил с запасом или сейчас быстро ехал. Но в жилом комплексе оказались довольно быстро. Заторможенный настолько, что Джемин успевает выйти, обойти машину и открыть ему дверь, подавая куртку. Джено хочет закатить глаза, но в который раз за вечер запрещает себе. Пора прекращать так реагировать остро, он замечает за собой это. Забирает телефон из рюкзака и быстрыми шагами устремляется к подъезду, потому что вмиг промёрз на этом морозе. Джемин тут же рядом, открывает дверь перед ним снова. Джено проскальзывает, вздрагивая от холода. Игнорирует приветствие консьержа, быстрее направляясь к лифту. Едут одни, поэтому Джено больше ничего не сковывает, ничто ему не запрещает смотреть прямо в глаза напротив, ничего не произнося. Джемин принимает эту игру и не подаётся вперёд только потому, что его руки заняты пальто и ключами. Джено облизывает губы, но не успевает уловить что-то в его взгляде, потому что лифт останавливается. Пока Джемин открывает дверной замок, Джено расстёгивает наполовину молнию, спуская куртку по плечам, и задумывается, что теперь-то заставляет его медлить. Они делали это уже много раз, что изменится за сегодня, кроме того, что Джено уйдёт после насовсем от него. А пока… А пока успевает только опереться спиной о полки в ожидании, когда Джемин разберётся с обычной этой рутиной. Только тот ничего из этого не делает. Захлопнув дверь, он бросает пальто на пол, не заботясь более. Теперь в его руках подарок, который ждал весь вечер. Джено решает сдаться полностью. Будь что будет. Хуже же точно нет. Так ведь?.. А ему просто хочется узнать. Джемин жадный, всегда им был. Он не выпустит Джено, пока тот сам не попросит или пока не наступит утро. Но Джено не планирует задерживаться надолго. Максимум — это до часа ночи, больше — нет. Пора заканчивать это и возвращать свою жизнь в нормальное состояние, как у нормальных людей. Он хочет слиться с толпой и больше ничего. Но это всё потом, всё потом. Потому что сейчас он хочет попробовать, хочет понять, действительно ли это так будет хорошо. Действительно ли ему будет хорошо с Джемином? То, как он быстро приближается к Джено, как быстро устремляется к шее, как его руки хозяйничают по уже давно исследованному телу. Но всё ему чего-то не хватает. Каждый раз повторяет излюбленные действия, а Джено не понимает, что он в них находит. Джемин прижимает его своим телом к стене, снимая куртку и не глядя бросает на полку. Та, долетев до неё, половиной своего веса ударяется о полку пониже, и ничего не выходит. Джено скучающие смотрит, как она падает на пол, пока Джемин выцеловывает его линию челюсти, держа мягко, но крепко за подбородок. Всё одно и то же, одно и то же. Похожее, повторяющееся из раза в раз. Джено знает, что будет дальше: сначала лицо, потом шея с правой и с левой стороны, ключицы, дальше спустится вниз. Ничего интересного, слишком много внимания одним местам, ему совершенно не нравится. Недостаточно. Не хватает. Он пропускает одно место всегда, их. Джено помнит, как просил не делать, но до сих пор не верит, что Джемин исполняет его просьбу, хотя мог настоять, приказать, заставить или сам силой взять. Но ничего из этого до сих пор не сделал. Джено его совсем не понимает. Почему Джемин послушал его? Да, он повторяет всё чуть ли не заученно, но Джено замечает, что в его руках нет силы. Пусть он и прижимает к стене, давит собой, но это вообще нисколько не ощутимо. Только какая-то насмешка, будто он может разбиться как фарфоровая кукла. — Ты устал, что ли? — укладывает руки на его плечи. — Чего медлишь? — Нет, — голос низкий в шёпоте ещё хуже. — Просто не хочу, чтобы тебе было больно. Джено считает, сколько раз за сегодня он слетел с катушек от этого Джемина. — Мне не больно. Джено не хочет разговаривать. Джено просто хочет Джемина. — Давай уже… — закрывая глаза, выдыхает он ему куда-то в шею, когда Джемин руками сжимает его бёдра, чуть приподнимая. А когда Джемин целует где-то там шею под ухом, но пальцами проходится по ногам, вот тогда Джено понимает, что всё. И если он повторит то, что начинал в машине, то Джено думает, точно не выдержит. Только не понимает, что именно не выдержит. Джемин почти усаживает его на столешницу, готовый остаться прямо здесь. Но Джено не согласен с ним. Чувствует, как руки вовсю оглаживают его талию, носом ведёт по щекам, втягивая знакомый запах. Пальцы задирают низ толстого свитера, намекая на то, что пора избавляться от этой вещи. Джено поднимает руки — пусть Джемин сам разбирается, ведь так любит раздевать, а он хочет сегодня отдохнуть. Только вот тоже развяжет галстук и расстегнёт пару пуговиц на рубашке и застёжку на брюках у него, а то напрягает, что сам почти без одежды, а Джемин ещё в костюме. Руки, руки, руки, они везде, по всему его телу, не оставляют и миллиметр. Под футболкой, на джинсах, по голой спине, заходят за ремень и спускаются ниже пальцами. Джено шумно выдыхает, вцепляясь в плечи Джемина, на что получает самодовольный взгляд, но впервые ему не хочется что-либо говорить. Он больше сосредоточен на себе. Пытаться понять, как всё это описать, почувствовать правильно и дать волю проснувшимся ощущениям. Джено не уверен, что сможет, но он пытается отпустить себя, выгнать из рамок. Задумывается над тем, как Джемин всегда его подготавливает, и понимает, что сам бы так не смог. Слишком много моментов, нюансов, мелочей, за которыми он не сможет уследить, как делает это Джемин — в его голове всё чётко, и он знает, что хочет. То, как он любит брать всё под свой контроль, сам направлять и вести… Джено думает, что слишком много думает. Руки путаются друг с другом, Джено хватается то за его шею, то за плечи, то пытается удержаться за талию, но теряется, когда расслабляется. Ноги становятся слишком ватными, устают стоять, хоть он больше приложен спиной к шкафам. Мягкие, будто не свои, но Джемин сжимает их, потом бока, потом снова бёдра. Лица ближе как никогда раньше друг к другу, Джено чувствует его горячее дыхание на себе и сбивается со своего, ловя чужое. В его голове маячит мысль красным цветом, чего ему хочется прямо сейчас, сейчас, чтобы это сделал Джемин. Но прочесть её не получается, она убегает, ускользает от него. Или Джено почти успевает её понять, ощутить, но, запрокинув голову вверх, забывается под губами Джемина на ключицах. — Ты можешь… Джено пытается, честно пытается сказать, но это слово почему-то не идёт. Отказывается. Встречает какой-то блок. — Ты можешь?.. — он приобнимает за шею Джемина, шепчет в самое ухо, но тот не слышит его. Совсем. Его губы горят в желании, болят. Джено ударило это диким осознанием, когда он тщетно пытался уцепиться за мысль, будто ему что-то не хватает сейчас. А когда понял, то не смог больше отрицать. Никто не сделает это лучше Джемина. Он надеется. Джено почти валится с ног, они его не держат, и он цепляется за руки Джемина так сильно, что тот смотрит уже с беспокойством в глазах. Но Джено тянет его в сторону спальни. А потом брыкается и отнекивается, когда понимает, как хочет сделать это Джемин. Не хочет Джено быть донесённым на руках, определённо не хочет. Отвлекает Джемина, стягивая его рубашку до конца и бросая по пути до спальни. Куда-то там же рядом летит его собственная футболка. Джено тормозит Джемина в дверном проёме спальни, пытаясь справиться с застёжкой на его брюках. И всё как будто замирает. Останавливается и заглушается. Джено слышит только как стучит его сердце и отдаётся в своих ушах. Он подвисает на этой простейшей застёжке и не понимает, почему просто не получается у него их, металлические детальки, развести. Вроде бы всё правильно делает, но они не хотят поддаваться. И тогда Джемин снова повторяет это. Как ранее в машине. Его руки мягко ложатся на руки Джено, пальцами он за одно движение расстёгивает свои брюки. Время замирает, Джено пялится, мозг затуманивается. Он медленно поднимает голову и пытается всмотреться в лицо напротив, еле освещаемое фонарями и огнями из окна, когда Джемин начинает медленно проводить большими пальцами по его щекам. Сердце загоняется в бешеном темпе — наверняка слышно ему. По плечам Джено — невесомые поцелуи, сравнимые лишь с прикосновением ветра, воздуха летом. По позвонкам от шеи до поясницы бегают пальцы, сменяются крепкой хваткой на талии. До кровати доходят вслепую по темноте; Джемин укладывает его медленно на белую постель, со всей осторожностью, будто что-то может случиться, если он выпустит Джено из своих рук. Где-то после Джено руками ищет ночник, не зная, зачем. Эту руку перехватывает Джемин и оставляет на запястье следы горячими губами. Дыхание учащается, грудная клетка поднимается всё выше и выше, когда Джено оказывается под Джемином. Он нависает, глаза в глаза, Джено задыхается. Голову назад — так острее ощущать, как Джемин ведёт влажными поцелуями, спускается ниже и ниже, оглаживая бёдра. Каждый участок тела Джено помечен им, он принадлежит сегодня ему и только ему. Это не впервые, но будто сейчас всё заново, будто они встретились и начали сразу всё правильно. Без ошибок, на подсознательном уровне чувствуя, что хочет каждый из них, и стараясь исполнить эти желания. Джено устраивает ладони на спине Джемина и пытается провести ими хоть раз, но не то что собственное тело — собственная голова отказывается поддаваться соображениям и здравому смыслу. Хотя какой тут здравый смысл, Джено ведёт, его тащит, но он всё ещё пытается оставаться здесь, пока Джемин только готовит его. О, — бог! — как он любит действовать медленно. Словно ловя первоклассный кайф от плавных и затяжных действий, он заводит Джено всё дальше и дальше, где темноту перед глазами разрезают вспышки желаний с редкими проблесками мыслей. Но Джено не хочет больше сопротивляться. Он не чувствует сожалений за все прошлые разы, когда отказывался, запрещал себе, вообще не умел даже думать. Если бы не было их, не было бы сейчас, такого яркого, заставляющего только плавиться под горячими руками. Всё идёт своим чередом, всё предназначено для всего и следует за чем положено. Предначертано. Или просто как сложилось. Джено не хочет больше сопротивляться. Он хочет почувствовать все оттенки контроля и мягкой власти Джемина, увидеть её. Принять. Он будто начинает сходить с ума. Не понимает, это ему жарко, жарко в комнате или Джемин весь горит и тянет за собой Джено. Его губы на тазобедренных косточках, легко касаются, но всё равно Джено берётся за его руки, чтобы ослабить хватку. Слишком жарко, слишком. Джено любит тепло, но сейчас боится, что не выдержать ему это. Джено не улавливает момент, когда его бёдра приподнимают, спуская джинсы вместе с бельём, хотя отчётливо слышит, как звенит пряжка ремня. Он открыт, лежит перед Джемином будто на распятии, но тот лишь смотрит с чем-то трудно читаемым для Джено. Это будто опять жадность, но вроде и восхищение, одному ему понятное. Джено не хочет быть один, он хочет наравне. Собирает себя, пытается приподняться на локтях, но снова откидывается на подушки под весом Джемина. Снова и снова тонет под набирающей обороты ненасытностью. Громко дышит, хватает воздух ртом, больше нет смысла сдерживаться и скрываться. Джемин отрывается и смотрит, словно художник на свою работу жизни. Не упускает ни одной детали. Обведённый контуром губ, с высоко поднимающейся грудью вверх-вниз; очертания рёбер, по которым проводить пальцами сродни богине трогать струны арфы. Прорисованный контур мышц на юном теле, заканчивающийся тонкими голубыми венами к бёдрам. Стройные ноги, крепкие руки, узкая талия, широкие плечи, шея, на которой едва различимы розовые пятна, потому что нельзя, нельзя пробовать — лишь наслаждаться. Выше глаза не поднять, это подобно убийству себя. Когда хочется дышать, а всё перекрывает кислород, но сопротивление не встречается, потому что умереть за искусство — вовсе не дьявол кидает тебя в обрыв. Так кажется правильным, праведным проблеском в бреду спутанных мыслей. И всё-таки Джено не читает Джемина, когда тот открывает себя, а на своём теле видит лишь болезненную и побитую худобу, подкрашенную частыми шрамами, синяками и царапинами в нескладности сгибов. Но Джено живёт действительностью, не философскими мечтами и описаниями. И в одной такой действительности он сейчас пребывает, смотря на подвисшего Джемина, чем решает воспользоваться. Он укладывает руки на его талии, потом проводит от груди до живота, вцепляясь в шлёвки. Джемин понимает его сразу, встаёт, избавляясь от брюк. Джено запускает ему руки в волосы, совершенно путая зачёсанные было назад. Находиться в положении полулёжа больше не удобно, он почти падает на подгибающихся руках, но Джемин крепко держит его за талию или за голову, а может за плечи — Джено ничего не понимает, того слишком много вокруг, дышать нечем, но вроде и нет совсем. Лишь чувствует, как медленно опускается обратно на подушки, придерживаемый под голову. Но Джемин не отпускает. Смотрит в глаза и не отпускает, пока Джено больше не знает, куда деть свои руки. Устраивает на тех старых местах, но кажется всё ему не то. Старым. А ему хочется, чтобы Джемин тоже почувствовал его. И поэтому скользит в беспорядке, не способный совладать со своими желаниями, не в силах обуздать их. Только сдаться. Руки Джемина под головой Джено, он нависает над ним, продолжая рассматривать, будто никогда не видел. Жарко, очень жарко. Джено снова не понимает, от чего горит: это от тела рядом или от одного только взгляда, в котором пытается угадать желание заполучить всё, но не сразу, а по маленьким кусочкам. Джемин просто смотрит, долго смотрит, так, что у Джено начинают закрадываться мысли, что что-то не так. Он порывается приподняться, но ему не дают, толкая обратно на огромные мягкие подушки. Чтобы снова смотреть. Джено больше не может выдерживать этот взгляд, он выворачивает его опять наизнанку, чуть ли не заставляет просить в мольбе. Каждый раз, когда он смотрит в его глаза, потом отводит на миллиметры ниже, выше, куда угодно, он снова возвращается обратно. Потому что сегодня ему нравится, как на него смотрит Джемин. И чем больше он смотрит на него, тем сильнее в нём крепнет мысль озвучить свои желания. Он уверен, Джемин согласится, потому что раньше они были его желаниями. Не раздумывая больше воспалённым сознанием, он бросается вниз, отпуская их, потому что не хочет сейчас чувствовать губы Джемина на своей груди. — Поцелуй меня. Он хочет чувствовать их на своих. Всё будто рушится. Будто затихает, замирает, останавливается. Было, а теперь не существует. То, как он на него смотрит, отрываясь от груди… Кажется, что сверху, а, может, и снизу. Для Джено больше ничего не имеет значения, когда Джемин в мгновение оказывается снова напротив его лица, словно и не дыша. Ничего не слышит, ничего не видит, Джено поддаётся страху быть отвергнутым. — Джемин?.. Он слышит свой голос, но не ощущает, как двигаются его губы. Неужели он навеки промёрз? Нет, не может, потому что сердце сбивается от быстрого биения, хочет остановиться. Руки всё ещё способны двигаться, хотя и мало поддаются. Он пытается, пытается погладить по спине, чтобы получить хоть какой-то ответ. И не понимает уже, срабатывает это или нет. Джемин как-то ломано отмирает, наклоняется над ним ещё ниже, левой рукой по щеке, правой к уголку губ. Обводит, спускается ниже и, держа за подбородок, прикасается резко своими и забирает воздух. Сердце не успевает успокоиться, оно снова заходится в бешеном ритме. Со свистом будто вылетают все оставшиеся мысли в голове Джено, оставляют за собой лишь только ветер и холод. Он будто сходит с ума, пробуя Джемина, находя то, насколько всё это отличается от просто того, когда тот в нём. Он забыл, какого это. Чувствовать чужие губы. Вернее, помнит, конечно он помнит, но настолько это давно было, что хочется похоронить до конца и сказать, чтобы появилось что-то новое. Двигаться мало получается, словно учится заново, стукаясь зубами, не успевает за Джемином. Тот обезумевший, ему опять всего мало. Джено хочет остановиться, укусить его за нижнюю, чтобы сказать: «Никуда я не уйду», но осекается… Неумело, он пытается снова подстроиться под него, впервые боится, что Джемин посчитает его неумелым, прячет глубоко в себе, что так и есть. Но кажется, что тот ничего не видит, не слышит, настолько он… дорвался? Отрывается, смотрит с восхищением на опухшие и покрасневшие губы. Клянётся, что в жизни не видел цвета красивее. Говорит об этом вслух, а Джено отворачивается от него, но, снова пойманный за подбородок, вовлекается в дозу новых бешеных и томных, глубоких и невесомых поцелуев раз за разом, которые мешаются с теми, что Джемин опять оставляет по его лицу, шее, животу, носу, глазам, голове. Джено тонет, хватает ртом воздух всё чаще и чаще, выдыхая его чем-то новым, от чего кружится голова, а Джемин медленно умирает от красоты этой музыки. Хочется остаться в этом моменте навечно, лечь и забыться, настолько всего много, но он остаётся на плаву, потому что чувствует, как Джено скребёт пальцами по его бёдрам, что он хочет большего. И он даст ему это. Всё, что он хочет. Потому что лишь он один достоин всего самого лучшего в этом мире, даже если сейчас они ограничиваются только пространством двуспальной кровати. Джено думает, что потерял свой разум, слыша только шёпотом своё имя в разных местах. В шею — загнанно и горячо, по щекам — влажно и тихо, в губы — умоляюще. Его мир где-то взрывается позади, но ему настолько плевать, настолько его сейчас ничего не интересует, пока Джемин медленно растягивает его, доводя до метаний по подушке в диком неозвученном молении не останавливаться. Третий, потом ничего, потом снова один, но получая нечто совсем другое, от чего искры перед глазами и сбивчивое дыхание. — Джено, какой ты… Джено не во власти больше своего разума. С тихим стоном он приоткрывает губы и так и замирает, потому что Джемин тоже останавливается. Секунды, минуты на то, чтобы всё суметь, попытаться понять то, что с ним, Джено, происходит. Но это всё так нудно, муторно, лишнее, и он бросает все попытки, вконец отключая здравый разум, и сдаётся моменту. Или опять Джемину. Он часто дышит, заходится в бешеном ритме, стоит только ощущениям пальцев в его теле пропасть. Словно кислород, словно новое дыхание, он глотает воздух, когда Джемин, обнимая его за бёдра, поднимается влажными губами по груди и шепчет в губы, что не сразу можно разобрать. — Громче, Джено. Я хочу тебя слышать. От этих слов, когда он понимает, о чём его просит Джемин, начинает кружиться голова. Нет тут никакого кислорода. Джемин держит крепко, сильнее, чем когда-либо. Джено невольно думает, что не наверняка, а точно будут следы его пальцев, но тут же забывает об этом, когда дыхание снова сбивается от его пальцев. Внутри. Он слышит, как тот самодовольно говорит «нашёл». Что нашёл, Джено не интересует, все эти слова Джемина только, блять, мешают ему. — Я хочу слышать тебя. А Джено не понимает, что тот от него требует, рвано выдыхая через нос. — Хватит. Я готов, давай уже. Произнести пять слов ему стоит титанических усилий. Чтобы ровно и без сбивчивости. Потому что сбивается он не тогда, когда Джемин закидывает его ноги себе на бёдра, не тогда, когда одну кладёт себе на плечо. И даже не тогда, когда проходится по правой губами по колену и выше. Сбивается он, когда снова вспоминает, как тот любит действовать медленно. Медленно входить, медленно двигаться и так же медленно выходить. И будет молчать. А вот Джено нет. Не когда Джемин успевает оставлять на нём горячие поцелуи, сжимая крепче руками бёдра, из-за чего Джено запускает пальцы в его волосы, чуть не оттягивая и стараясь не выстанывать какие-то несвязные слова, потому что язык и губы слишком горячо ощущаются по коже. Невыносимо. Но в то же время так нужно. Он вроде бы здесь, лежит, но в то же время будто совсем где-то в другом месте, не способный больше думать. Только ощущать. Слышать рваное дыхание Джемина, его стоны, свои стоны. И всё в шёпоте. Джено находит в себе силы лишь на мольбу, чтобы Джемин не произносил ни слова больше. Потому что он не выдержит. Но как всегда его Бог глух. Джено забывается в равномерных и плавных движениях Джемина и не сразу осознаёт, что происходит что-то другое, но его тело действует быстрее. Ощущает быстрее. Выкидывая того в реальность стонами в голос. — Громче. Джено, громче. Я хочу, чтобы все слышали, что ты мой. Ты мой этой ночью. Хуже, что его слова только заводят сильнее. И когда он стал только поддаваться? Его руки соскальзывают с широких плеч Джемина, но он укладывает их обратно и, возможно, случайно, проходится пальцами по его спине. А с новым толчком, который ощущается ещё сильнее, потом оставляет розовые линии короткими ногтями. Глаза закрыты, он не смотрит на Джемина, вообще не смотрит. Видеть его сейчас немного убийственно для Джено. Но и вечно смотреть эти фейерверки и огни перед собой он не вытерпит, потому что горящие лёгкие его выжигают. И опять что-то новое. Джемин тоже больше не сдерживается, больше не контролирует себя. Его движения без порядка, хаотичные, сейчас он быстр, через мгновение медленный, потом всё смешивается. Джено чувствует, что уже близко. Быстрее, быстрее, быстрее и прошу, не останавливайся. Не заканчивай. Джемин останавливается, находит его губы и целует. Долго. Глубоко. Возвращается к медленным своим движениям в нём. Джено думает, прощай, когда чувствует его язык. Голова снова отказывается думать, когда Джемин берёт его руки в свои и заводит за голову Джено, поднимая вверх, так, что можно уцепиться ими за спинку кровати. Наверное, это слишком, но то, как он стонет чуть громче своего шёпота Джемину в рот, его не заботит. А потом ещё раз. И ещё один. И два, пока тот его доводит своими пальцами по члену. Участившиеся дыхание… нет, его вообще нет, только громко стучащее сердце. Джено думает, что умирает, а потом снова воскресает, когда перед его глазами, в голове, везде, везде не наступает пустота. Он и правда цепляется руками в спинку кровати, задирая вверх подбородок, долго и с последним стоном выдыхая и чувствуя подступающую усталость. Перед глазами опять темно, а вроде и какие-то звёзды взрываются. Медленно к нему возвращается его разум, но отказывается работать как прежде. Через пару минут рядом на подушку валится Джемин, переводя дыхание. Джено даже не восстанавливает своё, его невыносимо клонит в сон, а глаза сами закрываются. «Нельзя, спать нельзя», — отчетливо бьёт в его голове, и он хватается за эту мысль, но чем больше он её повторяет, тем быстрее к ней привыкает, и она теряет для него значение. Он думает, что ничего не случится, если не уйдёт сразу же, а полежит пару секунд с закрытыми глазами, потому что нужно отдохнуть. Он чувствует, как Джемин лезет снова целовать его, но устало отталкивает его. Слышит, как Джемин что-то говорит про душ, но не слушает, не вникает особо. Подушка внезапно оказывается такой мягкой и огромной, а постель невероятно удобной. И как он это не замечал раньше? Он так же вслушивается, как Джемин поднимается с кровати, встаёт, выходит из комнаты — держится за последний шум. — Я хотел тебе сказать… И когда он возвращается, то не решается будить Джено, лишь укрывает теплее вторым одеялом.

***

Но Джено будят его внутренние часы, не понятно как ещё работающие на постоянных сбоях. Он вскакивает, немного испуганно озираясь по сторонам. Очертания своей комнаты ни в какую не хотят вырисовываться и узнаваться, а плывут огромными размерами серых стен даже в темноте раннего утра. В том, что сейчас раннее утро, он убеждается быстрее, чем находит себя ещё в квартире Джемина. В комнате Джемина. В кровати Джемина. Джено думает — это пиздец. Реальность медленно, но верно возвращается к нему, прогоняя остатки сна. Паника подступает к горлу, заставляя судорожно сбросить с себя руку Джемина, а потом выпутываться из одеяла и искать глазами свой телефон. Он должен был быть дома ещё пару часов назад, если не все шесть. Игнорируя душ, быстро собирает дорожку из своих вещей — шмоток, как мелькает в мыслях — и впрыгивает на ходу в джинсы, звеня пряжкой ремня. Свой телефон он находит на полу со стороны Джемина. — Почему не спишь? Не разбудить и уйти незамеченным не получилось. Но так даже лучше. Он привык говорить сразу и в лицо, а не посредством пресловутых сообщений. — Ещё рано, — только сам Джемин не спит, а садится ровно в кровати, растирая опухшие глаза. — Спи. — Слушай, нет. На этом вся не подготовленная, но импровизированная речь Джено заканчивается. Он смотрит на голую спину Джемина, который повернулся и тянется к тумбе у другой стороны кровати — стороны, где спал Джено. Темнота комнаты разрезается яркостью на максимум, где к ней Джено до сих пор не привык. Где Джено, где Джено, где Джено… Он думает, его стало слишком много в этой квартире. — Половина шестого, оставайся, утром отвезу тебя. Могу даже родителям сказать, где был, если ты так беспокоишься… — Нет, — чётко произносит Джено и, выдохнув, решает покончить с этим быстро. — Выслушай меня. Он не думал, что это будет трудно. Так трудно. Это его и раздражает. Они друг другу абсолютно никто, никогда не были и никогда не станут, и Джено не понимает, что его беспокоит. Он же для себя старается, хотел всё бросить, хотел быть нормальным и обычным, как все. Хотел не врать каждый раз сестре, не придумывать очередную историю, где пропадал, где был и что делал. Хотел спокойно и уверенно смотреть ей в глаза, не боясь быть пойманным. Хотел, чтобы она в нём не разочаровывалась. Хотел избавиться от всего, что тянуло его на дно. Был уверен, что начнёт жить как все, пусть и придётся пока работать за копейки, но у него не будет ненависти к себе за то, что совершает что-то неправильное. Джемин для него всё ещё никто, поэтому он скажет. Но тот опережает его. Джено на секунду теряется, когда слышит опять его хриплый ото сна голос. Поднимает на него взгляд, встречаясь с такими же опухшими, но уже не сонными. Чёрными и тёмными. Растрёпанные волосы, спадающие в беспорядке на лицо, мятые спортивные штаны. Он тоже такой обычный, кажется таким простым. Совсем не то, что днём. Но Джено одёргивает себя. Запрещает думать больше. Он видит, как Джемин начинает ему что-то сразу говорить, и тут же перебивает, не давая продолжить. Нельзя его слушать. — Я хотел тебе сказать, предложить даже, давай попробуем быть… — Слушай. Всё. Это был последний раз. Окей? Спасибо, что помог, было круто, всё такое. Но не кажется тебе, что пора заканчивать? Всё это слишком затянулось. Джемин поворачивается к нему, и свет фонарей из окна очерчивает его ничего не выражающие глаза. Нечитаемое лицо. «Только молчи, только молчи, ничего мне не говори», — Джено выцепляет взглядом у стены свой рюкзак, быстро подходит и так же быстро кидает в него телефон. В прихожей поднимает свою куртку с ковра, для вида пару раз хлопает по ней, стряхивая несуществующую пыль. Возвращается в комнату и останавливается в проёме. — Это хорошо, что ты уже проснулся. Дверь за мной закрыть надо. И разворачивается, но тут же бросает: — Денег не скидывай. Вот теперь всё. Джемин даже не повернулся на его слова, продолжая сидеть и тупо смотреть в стену. Хлопает тяжёлой дверью и с горящим лицом пролетает вниз эти четыре этажа как один, вываливаясь в утренний и морозный холод. А снег опять идёт хлопьями. Джено думает, почему ему так нехорошо, если он выспался. Старается, перебирает свои важные события, игнорируя последнее, которое с сегодняшнего дня — нет, сейчас — будет вычеркнуто из его списка. Сестра. Он вспоминает о сестре. Джено боится смотреть на экран, чтобы найти там кучу сообщений от Еын, где сначала обыденным тоном она интересуется, когда тот будет дома, потом парочку с приказом «пиздовать домой» и завалом с угрозами «только не появиться», которое равняется у неё «только появись, я тебе такое устрою». Волнуется, родная. Вышагивая по открытому асфальту, без снега, он выходит из жилого комплекса на дорогу. Доходит до тротуара и направляется заученным маршрутом к остановке. Вот теперь можно скоротать время, поэтому роется в рюкзаке, нащупывая телефон. И очень сильно удивляется, когда экран светит единственным «ок» в зелёной иконке. Даже останавливается, чтобы разблокировать телефон, потому что тот не поддаётся с первого раза простому движению вверх. Открывает диалог. Глаза бегают по сообщению, которое писал не он. Джено читает несколько раз ответ на вопрос Еын, прежде чем понять. Сомнений нет, это написал Джемин. Там нет ничего такого, просто обычное «Я задержусь на пару часов». Нейтральное. В их с сестрой диалоге нет ничего интересного, Джено не хранит месяцами сообщения, стирая всё. И думает, что Джемин если бы и смотрел всё, то ничего важного не нашёл. Только тут Джено не понимает себя: он сердится за то, что тот писал без его ведома, или всё-таки благодарен за ответ. Но тут же вклинивается «мог бы и разбудить», которое давится под воспоминанием хорошего сна. Дальше Джено одёргивает себя. Всё, что было, он сейчас же перечеркнёт, выбросит из памяти, забудет. Здравствуй, путь нормальной жизни, избавиться бы только от Доёна теперь! Остался только он один.

***

Джено ошибался. Джено всегда ошибается, падает, сдирает кожу мыслей в кровь и себя заодно, но всё думает, опыт его научит. А что толку? Применить он его не успевает, жизнь бьёт его заново и сильнее раз за разом, каждый день, неделю и месяц. Джено всегда ошибается. Он не может понять, почему вся его жизнь каждый раз напоминает о себе, что сам он рождён был ошибкой. Услышав это раз, он не может больше отпустить женский голос в голове, так и живёт. По законам ошибки. — Голова кружится? Тошнит? — Нет. — Болит? — Нет. — А ушибы? — Нет. «Еын расстроится. Наверное, разозлится. Да, определённо разозлится. А ей нельзя, она нервная. Нельзя показывать даже вида, что полнейший разъёбанный пиздец», — всё, что вертится в его голове, всё, о чём он только может думать. Потому что раньше не думал. Не думал о себе, но думал о других. О Еын и Сончане. А о себе — нет. О себе по-другому. Неправильно. Додумался. — Если станет хуже, сразу звони. Что-нибудь придумаем. Она говорит: «Осторожнее», он думает: «Я и так». Она говорит: «Берегись», он думает: «Чего?». Она говорит: «Всегда звони», он думает: «Ага». — Сестре не говори. Все его мысли о Еын, все его переживания о Еын. Он её расстроит, точно расстроит. И это ещё только первое слово того, что случится. Он не хочет этого допускать, не хочет ссор. Не хочет, чтобы она о нём волновалась. — Джено? Только она, только она и Сончан важны для него в этом мире, в этой жизни. Только они вдвоём и больше никто. Никогда. — Джено?! Джено!!! А он не смог. Думал, что справится, думал, что умнее, думал, что сумеет. Выдержит, осилит и пересилит. Думал, как будет её радовать. Он всё чаще вспоминает те редкие и спокойные вечера, когда внезапно, спонтанно они могут засидеться в комнате, начать играть с Сончаном. Лежать вместе на кровати, смотреть детские мультфильмы, ничего не понимая в них. Но всё вместе. Раньше он хотел обратно в те времена, когда не нужно было ни о чем заботиться. Сейчас он хочет их спокойные вечера, которые были летом. Летом всегда хорошо. Потому что летом тепло, а зимой даже семья не греет. Потому что нечему греть. С последним словом, мелькнувшим концом его нити мыслей, он возвращается обратно в реальность, потому что Доён уже начинает повышать голос, что в голове бьёт посильнее, чем его прикладывали по синему настилу. И кто прикладывал! Джено смешно от себя же, его уделал какой-то мальчишка. Не то, чтобы он сам был профи, но проиграть такому… Это тоже отзывается болью, но совсем другой, где-то в разуме, голове. В машине душно. Это всё, что преобразуется в чёткое подобие мысли. Джено открывает дверь, стараясь не вывалиться в снег под слепящим утренним солнцем. Тут же подлетает Доён, ловя его. Помогает дойти до подъезда, спрашивает, доберётся ли сам. Джено отвечает, что да, он доберётся, но тот провожает его до самых дверей, не давая возможности выпутаться из его рук. И только когда Джено заходит в пустую квартиру, доказывая, что всё с ним в порядке, Доён, постояв с пару минут, сверля глазами чёрный металл и вслушиваясь в доносящееся из всего дома звуки, разворачивается и покидает лестничную площадку. Так лучше, думает Джено. Так надо, когда направляется в ванную, почти забыв, что ему немножечко нехорошо. Шапку и куртку по привычке на крючки в шкафах, сейчас смотрит в зеркало на повязку наспех голову. На лбу бело, а, повернувшись, находит, что с боков всё бордовое и тёмное. Сдирает ленты бинтов с противным звуком, удивляется, как не тошнит ещё. Прячет на дно урны, под другой мусор, — чтобы не увидела Еын. Даже думает, что ничего, скоро пройдёт. Всегда проходило и сейчас должно. Он справится, потому что бывало и хуже. Но когда поднимается с корточек, когда разгибает спину, понимает с ужасом, что всё вернулось. В ещё большем объёме. Крепче хватается за края раковины, но под мокрыми пальцами всё скользит, и он не успевает ещё раз среагировать, как уже перед глазами белый глянец, а потом густая темнота. Всё прошло ужасно. Даже хуже некуда. Джено проиграл эту игру, когда они с Доёном не планировали такого.