Локдаун

Джено второй раз ставит электрический чайник, потому что всё что-то ему сегодня мешает просто так заварить чай. Первая кружка остывшего грустно смотрит на него с края стойки, к ней он больше не прикоснётся, но и найти силы подойти и просто вылить тоже не может. Он всматривается в интересный сине-фиолетовый свет подсветки, наблюдает за закипающей водой и поднимающимися пузырьками, но его отвлекает звонок в дверь. Он нехотя встаёт и плетётся открывать, заранее уже зная, кто это. — У тебя же есть ключи, так сложно открыть самой? — У тебя же есть ноги, так сложно подойти и открыть? — в такт ему отвечает Еын, с плеч и шапки которой сыпется подтаявший снег. Джено забирает из её рук два пакета, набитых доверху, но не таких уж и тяжёлых. Объёмных — да, и из-за этого ещё больше нервотрёпки. Всегда кажется, что огромное должно быть и тяжёлым, что бы всё соответствовало какой-то установленной картине разума. Было успокоением тебя, что привычные вещи стоят на месте и никогда не пошатнулся. Но такие вот пакеты, набитые пустым объёмом, делают не очень в мышлении Джено. Ему вообще как-то сегодня не очень, поэтому решение испортить настроение хочется и другим тоже. — Значит, домофон ты смогла, а дверь нет? — Доебаться с ни с чего — выполнено, — она щёлкает языком в подражании. — Джено, успокойся, мне просто было тяжело. Пошли смотреть, что я купила ему. Ему — это Сончану, понимает сразу Джено, вытаскивая из пакета впихнутый новенький зимний костюм. Он кажется нереально огромным, совсем не то, что прошлый. Прошлый умещался в его руках привычным своим размером, был сбитым из-за стирок и уже носки второй сезон. Для Джено это опять странно, но он свыкся. Для детей, которые так быстро растут, так много всего нужно; это он только думает на свою куртку, доставая четвёртую зиму, что ещё ничё такая. Костюм тяжёлый, пахнет ещё производством и каким-то детским магазином с ароматизатором на входе. Яркий, он прибавляет этой голубой краской ещё больше веса, хотя куда больше. — А не большой будет? — неуверенно спрашивает он в сторону, потому что Еын оставила его одного и больше не возвращается в прихожую. — Не-а, сказали, уже такой размер, — выходит она с кружкой того самого остывшего чая. — Сказали, взрослый уже совсем. Ага, в целых шесть лет-то. Шесть лет. Шесть лет. Шесть лет, гудит в голове Джено, ставя его на место. Ударяя. Это время стало слишком быстро для него бежать. Вот ему кажется что он помнит до секунды каждый свой день, проживая изо дня в день нудную и серую рутину. Он помнит вчера, помнит позавчера, возможно, если спросить, расскажет, что было неделю назад, месяц — уже смутно. Всегда кажется ему, что он сможет всё удержать, если будет сосредоточен, если будет собран. Всё будет в его голове, в его руках. Он сможет управлять своей же жизнь, а не она им, вертя из стороны в сторону и ударяя с каждым разом сильнее за то, если что-то случилось что-то относительно хорошее в его понимании. Настоящего хорошего не было давно, и он не думает, что случится скоро. Оно просто так не придёт, нужно строить самим, но они выбирают просто плыть по течению, поддаваясь всем камням, что встречаются в реке и на её поверхности — с подводными тяжелее. Оно просто так не придёт, потому что любит уверенных в себе и того, кто не ждёт, а делает. На это у них нет сил, и Джено не может сказать, будет ли в ближайшее время, потому что ничего не чувствует. Он всегда со своей семьёй, оказывается, вот такие значимые шесть лет проходят. Не замечает, как всё проходит мимо него, хотя вроде бы видит, следит. Но упускает и отпускает. А когда возвращается назад воспоминаниями на месяца или года назад, думает, что не так с ним. Вот, скоро уже и Сончан в школу пойдёт, а ещё кажется, совсем так недавно, они изнывали с Еын от головной боли, что не давала им спать ночами от пронзительного детского плача. Оказывается, когда потерян интерес, всё так быстро проходит мимо. Лишь пустые и прозрачные воспоминания не дают забыть, что это было с ним, с Джено. — Там чайник остывает. Тебе включить заново? Он хочет сказать да, но ему мешает звук телефона из его комнаты. У Джено совсем нет идей, кто это может быть, всё становится сразу безразлично, потому что ничего не радует больше. Все эти короткие воспоминания, что пронеслись и сейчас так же быстро в голове, как прошедшие года, оставили после себя пыль, осевшую мерзостью в своей же голове. На Джемин > 15:20 Я тут случайно катаюсь в твоём районе. Не хочешь со мной? Джено вздыхает, считывая сообщение с экрана. Открывать он его пока не спешит. «Ну и катайся дальше», — думает он, но вслух: — А сколько стоила куртка? Еын появляется в дверях с каким-то незамысловатом бутербродом руке. Стоит и ест, не спешит начинать говорить, а Джено закатывает на это глаза: для такого предназначена кухня. — Ну, вообще-то не только куртка. Я потом вернулась, взяла новую шапку, потому что старая совсем какая-то тонкая стала. А когда спускалась на эскалаторе, то увидела, что на цокольном в обувном распродажа и взяла ещё одни ботинки. Прежние тоже такая фигня стали. А он, между прочим, ребёнок, ему такое не нужно. Да и достали меня эти взгляды уже воспитательниц, смотрят каждый раз так, будто мы с тобой ничего не можем. Она молчит ещё минуту, избегая взгляда Джено. — А в сумке у меня пакет с новым спортивным костюмом, я его уже давно заказала, и пришёл вот только сегодня. Ну… и к нему, знаешь же, неплохо было бы новую футболку. Тоже взяла. Три. И… в общем, у меня на карте несколько центов, а наличкой — пару долларов. Джено не понимает, почему ей голос стал таким полным невысказанных извинений. Неужели она думает, что он будет за такое ругаться с ней? Они оба прекрасно понимают, ради кого сейчас только живут, не позволяя себе сдаться и бросить всё. — Я надеюсь, ты не сердишься… что, эм… типа, я потратила так много? — тихо произносит она, но тут же, будто в свою защиту, вскидывает голову: — Это всё нужно было, понимаешь. Он хоть и не понимает, но всё равно — не мы, чтобы забить и ходить в старом. — Нет, совсем нет. Он выставляет руки перед собой, отчего телефон между пальцев реагирует на движение и загорается экраном. Джено спохватывается слишком поздно, от неожиданности выронив его. Умом он понимает несколько вещей: первая — что сестра точно с такого расстояния не увидит, что там у него за сообщения; вторая — она не особо лезет в его дела и уж точно в телефон и переписки, которых почти нет; и третья — даже если и каким-то образом увидит и прочитает, то не найдёт какого-то скрытого смысла в содержании пары слов. Джено всё понимает, но сердце всё равно предательски заходится в бешеном сбитом темпе, выдавая его всего. — Мне не за что на тебя сердиться, я всё понимаю. Так правильно. И тем более, ты в этих вещах больше знаешь, как я могу тебе что-то указывать? — Ну хорошо, — облегчённо выдыхает она. — А у тебя нет ничего такого, что срочно нужно менять? В её глазах читается моление на ответ нет, потому что новых покупок им не потянуть сейчас. — Боже, нет конечно! — сразу же выдаёт Джено, чтобы Еын не успела подумать, как выделять и на них бюджет. Неожиданно спросить, не нужно ли чего-то ей самой оказывается труднее. Она отводит взгляд в сторону, а потом и отворачивается сама, делая вид, что спешит на кухню, звонко выдавая «У меня всё есть». На это у Джено чуть-чуть щемит где-то в области под ребром, и он думает, пора возвращаться к тренировкам, чтобы вернуть тонус мышцам. «А то разъёбывает как-то понемножку. Непорядок, — думает он, пока поднимает без повреждений телефон с ковра. — Живучий, сука. Прямо как тараканы и я». Сообщение На снова мигает и напоминает о себе, что тот всё ещё кружит по его району. Почему-то Джено думает, что тот так просто не уедет без него. Все его короткие слова так и сквозят уверенностью, властью и желанием получить если не с первого раза, то можно и с десятого, но чтобы всё оказалось у того в руках. И Джено действительно немного не понимает, тот специально такие выбирает слова, убивающие своей настойчивостью и незамедлительным исполнением, или он состоит из всех этих качеств. Но предпочитает думать, что право выбора всё ещё за ним, на которое его толкают прочие радости жизни которыми он пресытился сполна, что теперь так просто позволяет пользоваться собой. Джено не хочет говорить ему свой дом. Да что там, его до сих пор корёжит от того, что На теперь знает его район, хотя понимает, что тот большой, и он просто так его, Джено, не найдёт. Да и незачем всё это На. Он просто напишет пару слов, и Джено будет сидеть уже у него в машине. 15:59 через полчаса у звёздного Джено пишет ему, не заботясь от том, как тот поймёт местоположение. Этот торговый комплекс тоже приметный, в несколько этажей, хотя и не тянет обыграть своими размерами типичную однотипную многоэтажку в его жилом комплексе. Он думает, если На нужно, то сам разберётся. Но Джено не желает думать, что указал ему на адрес его собственного дома — обойти пару других, выйдешь к остановке, напротив которой этот дебильный магазин. Полчаса, потому что ему незачем запариваться с ожиданием и сейчас, когда он как бы без дел, и потом — с ожиданием на улице. Самому идти куда-то, ждать автобус или искать глазами номер такси… Слишком обленился, слишком привык к тому, что На забирает его сам. В какой-то степени так даже лучше, будто нет всех тех посредников в виде таксистов, водителей, простых людей в автобусе, которые раньше наталкивали Джено на мысли, что даже они всё знают, чем он едет заниматься. Ну, остались правда девушки на ресепшене, которые заглядываются на такого статного На и совсем отворачивают взгляд, когда замечают даже не за ним, а рядом с ним хмурого, угрюмого Джено, отпугивающего одним своим видом. Стоя в душе под горячим ливнем и убирая широкими движениями спадающие на лоб волосы, Джено усмехается про себя. С себя. Того прошлого себя, что ещё пару недель назад боялся всего и шарахался от каждого не так брошенного взгляда в его сторону. Эта ложь, скрываемая им одним и от того посаженная на воспалённое внимание, превратила его в непонятную тень сомнений и страхов, заставляла бояться раскрытия каких-то тайн, которые для Джено были смертельными. Опять же, всё в его голове. Он вспоминает невозмутимого На, и старается перенять, именно скопировать его спокойствие и отсутствие обеспокоенности. Поначалу выходило так себе, вообще не выходило, бросало Джено в истерию от самого себя же, насколько он жалок, что не может совладать с собственными же придуманными мыслями. Скопировать не удавалось, потому что он совсем не такой, как На, совсем не такой. И никогда не станет. Просто не сможет. Никогда не перейдёт к нему и малая часть его, возможно, самых лучших из черт, а то, как долго они вдвоём будут продолжать всё это представление — лишь вопрос времени. «Только попробуй накуриться передо мной», — за секунду под пальцами Джено отправка сообщения, над которым он даже не думал, просто напоминает ему. Не думал, а теперь смотрит на двусмысленность, с которой читаются слова, и вздыхает, блокируя телефон. — Слушай, а где твой фен? — задаёт он вопрос сгорбленной спине Еын, неудивлённо замечая её в своей комнате. Задаёт и тут же жалеет, находя прибор на тумбе около кровати. Как-то так всё круто повернулось, что он чаще стал им пользоваться, чем хозяйка, потому что фен оказался невероятно удобной штукой. Или ему самому просто пора уже состричь немного длины — волосы станут быстрее сохнуть и естественным способом. — Ты куда-то уходишь? Джено думает, что так даже лучше, когда Еын без интереса интересуется, что-то ритмично стуча по клавишам ноутбука. Джено не стал его переносить после того, как делал пару часов назад свою домашку, и сейчас Еын разглядывает брата в отражении экрана, скачущего на одной ноге, потому что протиснуться в чуть севшие джинсы после стирки становится чуть труднее. — Да. — Куда? — она, не глядя, протягивает руку и выправляет ему чуть завернувшийся ремень. — Приду — расскажу. Только напомни. Джено давно пользуется этой штукой «напомни», которая равно срабатывает как на Сончане, так и на Еын. В смысле, после неё почему-то никто не вспоминает особо, что им нужно было. Он не понимает, как это работает, но пользоваться не перестаёт. Не предписывает какие-то чудесные свойства и думает, если когда настанет тот день, что штучка потеряет силу своего действия, — он не расстроится особо. — Ну… ладно. А надолго ты? — Не думаю. К вечеру буду. Если что — отпишусь. Джено стоит с шарфом в руках и думает, нужен ли он ему, если горло у свитера и так огромное, но тепла от него совсем никакого. Ещё он чувствует, что слишком нагнал тупой таинственности и придётся приврать. Не хочется, но так нужно. — Там, короче, один человечек попросил на замену встать. Всего на несколько часов. Отказаться не могу, потому что сам как-то просил его меня подменить. Вот так удачно сегодня пришло время вернуть должок. Поэтому — в любом случае, я тебе отпишусь. Еын запоздало тянет своё «ага», легонько стуча мизинцем по зубам. Уже особо и не вслушивается в адресованные ей слова, потому что сосредоточилась на огромном тексте, слепящим белым и мелким серифным шрифтом. Джено возвращается обратно, забирая телефон и вытаскивая пропуск и банковскую карту из-под чехла, потом заворачивает на кухню за стаканом воды, а после звенит ключами, закрывая квартиру. Несколько секунд игнорирования себя в зеркале лифта, и вот он из темноты вываливается в перину снега, совершенно не ожидая этого. В лениво зашнурованные — вернее, совсем не — мартенсы забивается снег, когда он пытается выйти заметёнными дворами в обход своего дома к остановке. Чуть ошибочка вышла с его прикинутым «полчаса», потому что Джено не подумал о таком тёплом снегопаде. Он думает, если бы не его взращённая ненависть к этому белому сезону года, — безумно понравилось бы. «Умный, сука», — думает Джено, когда видит со стороны почти пустой парковки, а не остановки, знакомую машину. Так ему не придётся переходить парочку домов, чтобы доползти до своего же назначенного места, а просто подождать светофора и по прямой. К машине, что так выделяется среди нескольких других, хотя и довольно уже заснежена, лишь дворниками лениво машет и чуть отблёскивает четырьмя кольцами, накрытыми белыми шапками. Вокруг Джено шум автобусов, снегоуборочных машин и снующих людей, которых погода устала уже пугать — работа и дела будут страшнее её. Пространство звуков заполнено, но всё равно тонет под тихо и медленно падающим снегом как будто не из неба, а пары метров над проводами — настолько плохая видимость. Джено отключается от внешнего мира, попадая под эту зачарованность сыпящих облаков, но всё равно слышит разрывающие басы, когда с каждым широким шагом приближается больше к своей машине. Открывает дверь и будто глохнет. Его привычная картина пошатывается. — Ну, я же просил не накуриваться. Или ты реально уже под дурью? Джено хочет в своём голосе хоть каплю возмущения, но выходит только низкая злость, теряющаяся в его личном землетрясении. Именно так и никак по-другому он себя ощущает, сидя на своём месте, когда его насквозь прошибает громкая музыка. Но ещё больше сам На. Он остался так и сидеть, не поднимая откинутой головы на сиденье. Глаза закрыты, но он машет рукой Джено. — Тихо, сейчас припев будет, — Джено выпадает, немного ахуев от этого представления. Он не может заставить себя оторваться от На, разглядывая его своими широко открытыми глазами. Вот так неожиданно его проняло любопытство, подправленное чистым разрывом шаблона. Джено смотрит на На, его лицо наполовину спрятано в капюшоне чёрной огромной худи, которая будто манит своим глубоко чистым и тёмным цветом — ни одной лишней липнущей ворсинки. Он одними губами повторяет слова, смысл которых Джено совсем не понятен, потому что он не знает языка, а языка рэперов — тем более. Чёткая линия бровей на его лице изламывается в каких-то эмоциях, и сейчас он выглядит больше живым, чем когда вообще в своём тупом костюме и идеально зализанной причёске. Джено поражён этими мыслями так, что не слышит больше, как бьёт по ушам музыка, резко обрываясь с последним битом вконец. Как будто ему по голове — потому что он такое никогда не слушал и не будет, потому что он вообще музыку не слушает, а хип-хоп или рэп тем более. — Ты под какой дурью сейчас? Джено старается учуять тот слабо знакомый и ненавистный запах, который не хотел, но мельком узнал в клубе. Как назло, попадает лишь в лёгкий, почти неощущаемый парфюм и чуть кофе, но больше — ароматизатор для машины, который он не может понять — лес, сплошной лес. Джено вся эта ситуация пугает, у него голова ещё на месте, и на удивление в ней не выбило сбоем последние пробки. Он не замечает, как переходит на повышенный тон, когда заворожённо смотрит на то, как На снимает с себя капюшон и переключает музыку, сбавив громкость почти вполовину. Слишком быстрая перемена пугает Джено. — О чём ты сейчас? — Выглядишь как торч, — просто отвечает Джено, старясь не выдать своего обеспокоенного голоса. За себя конечно же. — Вот и спрашиваю, чего ты накурился передо мной, когда я просил не. — Я никогда ничего не употреблял, — получает он такой честный ответ голосом, полным беззаботности, в котором Джено уверенно распознаёт себя. Ложь, то есть. На слишком прекрасно скрывает от того, кто ей живёт. — Глаза покажи, — не выдерживает Джено и на эмоциях хватает На за кофту, поворачивая к себе. Разочарованность в себе больно ударяет модифицированным стыдом, что не позволяет в ступоре разжать пальцы. — Ну, нашёл что-то? — нагло интересуются Джено в лицо. Глаза в глаза. — Ага. Невозможно хочется пошутить про цвет глаз, но как жаль — не вижу. — С утра вроде чёрные были. Знаешь, не слежу за таким, нет привычки. Кофе будешь? Джено снова встряхивает в шок. — Издеваешься, да? — Совсем нет, — и протягивает ему из подстаканника чёрный пластик. — Смотри, полнейший тотал блэк, под стать тебе выбирал. Вернее, угадал. На окидывает его мимолётным взглядом, чуть задерживаясь на широко разведённых ногах по привычке. — Ты себя-то видел сегодня? Джено ловит этот взгляд, и выдаёт всего себя, когда чуть ли не стукает вслух коленями, сводя их вместе. — Не хочешь — так и скажи, Джено. Необязательно кидаться необоснованными возмущениями. — Я ненавижу кофе, — Джено отворачивается к окну. — И запах, и ароматизаторы с конфетами, и подобие. Кофейни, в которые заходишь и сразу же хочешь выйти и больше никогда не появляться. Цвет. Само слово. Он не знает, что это с ним и зачем так много начал говорить, но внезапно в повисшей тишине не чувствует себя осуждённым собой же. На заткнулся и не пытается что-то сказать на это в своей привычной нахальной манере, и Джено даже благодарен ему. — Окей, теперь обоснованно. Извини, не знал. В следующий раз возьму что-то другое. Что тебе нравится? — Вода. Джено хотел выпалить «ничего», но понял — не стоит. Видеть обескураженное лицо На даже на пару секунд — это что-то с чем-то. Правда, длится недолго эффект, Джено даже не успевает стереть с себя внезапно появившуюся слабую улыбку на это. — С газом или без? — неожиданно спрашивает На с каким-то непонятным блеском в глазах. Джено опять в ступоре и не знает, как дальше вести себя, когда тот не такой, каким он привык его видеть всегда. Эта сторона На не нужна Джено. Он не хотел её узнавать. Пару раз хлопает глазами в непонимании, но желании потянуть время, чтобы пропустить вперёд минуты и упустить момент ответа. Ведь отвечать через время уже не то и кажется неподходящим и ненужным. Джено стремится к этому. — Так мы едем куда-то или что? — усмехается Джено. — Выбираешь новый отель? — Вообще-то я звал тебя прокатиться со мной… В этой части города, то есть, на окраине, я был всего пару разу и то, так давно, что ничего не помню. Аэропорт в другой, у меня не было нужды здесь появляться. Но вот… Он заминается, а Джено зачем-то понимает, к чему На клонит. — Из-за тебя вот вспомнил. И оказалось всё так по-другому, когда решил узнать. Но и — опять же, из-за тебя — кататься одному не то, почему-то этот район крепко теперь ассоциируется только с тобой. Поэтому и пригласил. Так понимаю, ты был не против? Джено считает, сколько раз за последний час он выпал в осадок, а потом выдаёт: — Ну, нихуя себе! — он в неожиданности даже тянется ближе. — А ничего, что у некоторых есть дела поважнее, чтобы просто тратить время и кружить вокруг трёх букв города? — Так, наверное, следовало озвучить эти дела? — На тоже прищуривает глаза, когда поворачивается уже всем корпусом к Джено. — А, Джено? Или есть что-то другое, что ты подумал? — Блять, я… реально… Он вовремя осекается, потому что-то внезапно становится не очень от себя же. Откидывается обратно на спинку сиденья и невидяще упирается взглядом в заснеженные края лобового. — Нет, ну если ты хочешь, то кто я такой чтобы отказывать? Выбирай место. — Давай уж… вокруг города, — тупо выдыхает Джено, а в мыслях кружит: «Экскурсия, мать его». На заводит машину, ровный гул мотора, которого вообще-то совсем не слышно — Джено больше додумывает — навевает какую-то приятную мелодию в такт играющей, что под нескончаемый снегопад превращается в странную, но не плохую колыбельную. Джено погружается в какие-то отяжелевшие мысли и разочарованно думает, на что он тратит своё драгоценное время, ведь сейчас мог находиться дома и сделать столько всего полезного… Что именно, он придумать не может, когда отбрасывает единственно верные пришедшие на ум варианты, состоящие из уборки и готовки. Невесело, но и не гонится получать удовольствие от поездки по той ветке города, которую он заучил до тошноты из окна автобуса каждое утро. На словно читает его мысли и внезапно просит что-нибудь рассказать интересное о городе. — Я не местный. — А я местный, но никогда не хотел что-то о нём узнавать. Поверь, наискучнейшее место. Взгляд, которым опять одаривает его На, невозможно считать, как и невозможно понять, что тот добивается от Джено, толкая в такие странные разговоры. — Я бы так не сказал. Они едут по одной из самых больших улиц города, которая в этом районе ещё и самая главная, самая длинная и заковыристая на повороты с кольцами. Пару раз пролетают светофоры, пару раз останавливаются под тишину, которая точно такой не будет, если открыть дверь и впустить жизнь города, одевающегося медленно в вечер и сумеречные огни рекламных щитов. Джено вглядывается через окно в чужие окна автомобилей, совсем не беспокоясь, как это будут воспринимать другие. Он ловит это сонную беспечность от На, полностью пропитываясь ей каждый раз машине; почти так же, как он больше не чувствует аромат его парфюма, настолько привык, что думает, наверное, уже сам пропитан насквозь. — Тебя не напрягает, что играет один и тот же альбом? Может, хочешь послушать что-то своё? Мне бы было интересно узнать, что тебе нравится из музыки. Джено нехотя убирает руку от своего подбородка, отлипает от загипнотизировавшего его окна и ещё с момент соображает, что спрашивал На. — Мне тоже было бы интересно узнать, что нравится из музыки, — отвечает он так, будто снова в первом классе, где учили трансформировать вопрос из условия в верный и полный ответ. — В смысле… я не слушаю ничего. — Что, действительно ничего? — у На неподдельный интерес сегодня. — Ну, вот сейчас — тебя. И то, что тут играет. Ещё мистера Мина, но он порядком так заебал. Ну и по классике, дома — устраиваемые скандалы. Джено останавливается, секунду обдумывая, что внезапно выдал, а потом исправляется и говорит, что пошутил. — …соседей. Зато могу назвать, что не нравится. Вернее, кто. Он не ждёт ответа, но На даже на секунду отрывается от дороги, чтобы посмотреть в сторону Джено и кивнуть ему головой, мол, давай, продолжай. Мне интересно. — Ну-у… Зейн, — нерешительно тянет он, а потом добавляет, зачем-то махая руками. Наверное, для пущего эффекта: — И нет, это не потому что он ушёл из «ванди». Просто… не нравится. Теперь. — Что такое «ванди»? Джено удивлённо моргает пару раз, потом кидает На пресловутое «ты чё» и в ответ на непонимающий взгляд принимается рассказывать. Правда, хотел только в паре слов обрисовать, но не заметил, как ушёл во всю историю. Или это влияние того, что На оказался внимательным слушателем, который не перебивает? Джено предпочитает думать, что тот ничего не понял из его обрывками рассказа и молчал тоже поэтому. Слишком джентльмен, чтобы разочаровывать отказом. На улыбается дороге, Джено отворачивается обратно к окну, потому что ему понравилось. Смотреть. — А тебе? Он неловко тянет, а потом скользит взглядом по чёрно-серой непонятной обложке, что торчит на дисплее. Джено не понимает тут себя. В любой другой момент он бы ни за что никого не спросил обратное, чтобы не создавать видимость разговора, не поддерживать, не давать каких-то надежд, потому что у него самого их нет и разбрасываться остатками нет никакого желания. Но вот сейчас отчего-то позволяет себе. — Я слушаю только в машине. Уловив звук знакомых уведомлений, Джено думает, что что-то давно их не было, Давно никто не искал На. Он слушает одно, потом второе, третье, там и пятое-десятое, но не видит со стороны того хоть какого-то движения. На всё так же плавно ведёт машину, устроив одну руку на руле. И тут до Джено как-то неприятно доходит, что это его собственный телефон очнулся. Он вытаскивает того из заднего кармана, чувствуя как краска с его и так бледного лица отливает сильнее. Е > 16:40 Слушай Джено Я тут короче подумала Если ты не занят то давай сделаем перестановку в той комнате хочу обосновать её для себя ты как не против? Джено перечитывает сообщения раз за разом, пока не гаснет экран. Не понимая себя, что он чувствует и как относится к этому. По идее, должен быть весь «за», но что-то в нём ещё противится. И он обещает себе от этого чувства избавиться. Потому что давно пора, потому что так будет лучше. Им не нужно жить сожалениями, потому что им ещё жить. — Всё в порядке? Какие-то проблемы, Джено? — Что? А, нет-нет. Никаких проблем, поехали дальше. Он оглядывается, понимая, что не заметил, как встали к бордюру. — Выглядишь не очень. Может, хочешь выйти? Джено не раздумывает больше, потому что сегодня эта способность, кажется, лишняя в его не таком уж богатом арсенале. Он кивает На, говорит, что хорошая идея и что вернётся через минуту, выходит морозиться в зиму. Правда погода не особо позволяет, лишь закидывает его хлопьями снега, которые не очень хотят отставать. Как и На, который предлагает ему какую-то метёлку и пачку сигарет. Джено отходит чуть подальше, спускается с бордюрных ступенек ещё ниже, ближе к жилому дому. В его руках оказывается слишком быстро горсть снега, уже через секунду летящая рыхлым снежком в высунувшуюся из машины голову в капюшоне. Как вышел быстро, так и быстро он возвращается обратно. Джено открывает дверь и садится в машину, пару секунд задерживаясь на том, чтобы стукнуть ботинки несколько раз друг об друга и стряхнуть с себя снег. Закончив и удостоверившись, что всё «окей», он усаживается поудобнее, снимая с себя куртку, и натыкается на непонятный застывший взгляд На. — Что-о? — легко тянет Джено, не особо напрягаясь за свой голос, который больше не стремится быть сплошным низким. — За такое сразу встают на колени и с кольцом. — Чего-о? — округляются глаза Джено, когда он вроде бы понимает брошенную фразу, а вроде — совсем нет. Нисколько. — Ну… — начинает На, — в соответствии с автомобильным этикетом, когда речь идёт о зимнем времени года, то женщине следует присесть на сиденье, затем, обстучав друг о друга ноги, переместить их в салон автомобиля. В то время как мужчина обивает снег о порог машины с каждой ноги отдельно. Но если бы кто-то об пороги моей машины стал отряхивать ноги, я бы его, наверное, грохнул. Джено не хочет сейчас задумываться над тем, что это с ним и почему он смог так внезапно громко рассмеяться, не чувствуя совсем и тени вины на себя за это. Ему внезапно стало так легко, как будто он до этого никогда не ощущал такого чувства. Вернее, забыл, давно не пользовался, а когда взял с пылящейся полки, начал постепенно умирать от осознания, как скучал. — Автомобильный… сука, что?! — он пытается себя остановить, чтобы сказать нормально, но не может да и не хочет перестать смеяться. — Этикет? Я в ахуе от того, как ты тащишься от своей тачки. На молчит с пару секунд, тоже борясь с ползущей улыбкой по губами, которая норовит всё испортить. — Ну, да. Люблю её. Одну единственную. Наверное, как никогда и никого. — Это просто машинка. Что в ней такого, кроме красоты? Джено по привычке поворачивается лицом к собеседнику, когда задаёт вопрос, который, может, и совсем не интересует его, но мысли не было бы лишним услышать. Поворачивается и жалеет, что открыл рот. — Это не «просто машинка», как ты выразился. Скорее, мы с тобой будем походить больше на машины, чем на людей, говоря об этой малышке. — О-о, нет! — взвывает в шутку Джено. — Понесло… Когда начинают назвать неодушевлённые вещи такими вот словами по типу «детка», «крошка»… «Малышка» ещё… — ухмыляется. — То всё. До свидания, это надолго. — Да… — соглашается На, как-то любовно оглаживая руль, — понесло… И если ты сейчас не скажешь мне что-то, чтобы сбить весь настрой, то я начну говорить часами о ней. Потому что могу. Джено смотрит на левую руку и стучит пальцем по запястью, тихо, но слышно им двоим, отсчитывая пару чисел. — Ну, часик у меня есть, — откидывается головой на сиденье он. — Давай, удиви меня, На. — Джемин. — Что? — поворачивает к нему голову Джено, не совсем догоняя, что от него хотят. — Имя, Джено. У меня есть имя. И я прошу тебя называть меня по имени. Джено внимательно смотрит в такие же серьёзные глаза напротив и кивает головой. — Окей, ладно, хорошо, — просто соглашается он и быстро добавляет: — На. Тот усмехается на это, что-то произнося одними губами, Джено не может разобрать. Он начинает слушать про историю «Ауди», про какого-то Хорха, про Бенца, про других немцев и непростые характеры, взлёты и падения, а на спортивных тачках вообще начинает зевать, слишком долго вслушиваясь в словно журчащий как вода в ручье низкий голос На. Убаюкивающий. — Если бы ты был преподом, твои лекции у меня были бы самыми любимыми. Не представляешь, как хочу спать из-за тебя. — Даже и не знаю, оскорбиться мне до глубины души или принять это за своеобразный комплимент от тебя. — У тебя нет души, — просто отвечает Джено, внезапно разморённый. Он думает, то это из-за теплоты в салоне. — Иначе бы ты не терроризировал меня историей, которую я просто не вывожу уже ни в каком виде. Эта… кхм. Он осекается, в последний момент понимая, что, наверное, не стоит так плохо отзываться о всех работниках этого крайне надоевшего учебного заведения, когда перед ним сидит ещё один франт. — Эта женщина… то есть, эту женщину я не переношу, а она меня ещё больше. Ты же, надеюсь, понял о ком я? Она у вас ведёт? — Не могу сказать. — Как это? — Немножечко забыл, что нужно появляться там. Джено с пару секунд смотрит на него, пытаясь совладать с удивлением и разочарованностью на своём лице. Он снова влетает в ту реальность, где ему за такие выходки попадает по полное число, а кому-то — никак. — Давай лучше про свою мегаудивительную машину… Не хочу лишнего. — Ты сказал что? Что часок у тебя есть. Ну так слушай, как в две тысячи пятом году компания «Ауди» первой из «большой немецкой тройки» начала выпуск длиннобазных машин специально для Китая. — Джемин! Мы катаемся по нашей удивительной деревенской немецкой деревушке или слушаем китайские сказки? Расскажи мне, чем это, — Джено стучит согнутым пальцем по отсеку со скрытой подушкой безопасности, — заслуживает особого внимания, а не является просто удобным средством передвижения. Именно твоя, а не про какие-то там мне общие понятия. На стирает с себя большим пальцем улыбку на один уголок губ. И рассказывает. Начинает с того, как ему нравится логика китайцев ибо европейская логика не принимает китайские особенности: можно просто понять и простить. Рассказывает про китайские «фишки», главной и поразившей его — маниакальной любви к удлинённым автомобилям. Что не имеет значение изначальный размер машины, главное, чтобы она была удлинённой. — Ведь как ведёт себя покупатель во всём мире? Если ему нужен маленький кроссовер BMW, то он берёт BMW X1. Если требуется побольше, подороже и чуть комфортнее — то BMW X3. Все логично, все понятно: разница между двумя моделями по длине составляет чуть больше восьми с половиной дюймов, хотя колёсная база отличается лишь на два дюйма. — Стой-стой-стой. Я и так ничего не понял, так ты ещё и не в нашей метрической говоришь. На, пойманный, остановленный на середине увлечённой речи, выглядит так открыто. Совсем как мальчишка, невольно думает Джено. — А, да… Привычка… Ну, где-то двести двадцать и пятьдесят соответственно… Внезапно он замедляется и перестаёт выдавать какие-то заученные факты. Смотрит перед собой на белый автомобиль впереди, мигающий красными фарами в такт медленно движущейся пробке, куда они попали. Джено тоже смотрит, но ничего интересного не находит. На поясняет, всё ещё не отрываясь. — Белая «БМВ» похожа на невесту. Смотри, какая красивая. Самые удивительные вещи предстают в ещё большей красоте, когда смотришь на фон одинакового цвета: белая машина на белом снегу, белые бриллианты в обрамлении белого золота… Дико. Джено опять смотрит, но его не впечатляет зад машины с какой-то грубой синей наклейкой. Говорить об этом вслух тоже не хочется, потому что внезапно ему видны чужие интересы, хотя для него они и кажутся скудными и ограниченными. Он просит продолжить. — В две тысячи шестом меня брат как-то взял на автошоу в Пекине. Там, среди других удлинённых моделей, я и увидел вот эту вот красоту, — На хлопает по сиденью. — Не знаю, что это было, но как-то я пронёс всю эту любовь с первого взгляда, которая не утеряна и сейчас. Да, машина уже не новая, есть более улучшенные модели, с различными интересными начинками, обновлённым дизайном, но, кажется, что больше никакая не займёт моего интереса, как эта. Я слишком долго её ждал, копил на неё, работал, чтобы даже сейчас просто так отказаться. Не прокатит. Она моя навсегда. И даже если будет ездить на последнем издыхании, я останусь так… Интересное рассказать? Не знаю, хочу поменять окраску в матовый чёрный, но всё думаю, что лучше: плёнка или краска. — Тотал блэк, да? — вспоминает Джено. — Похоже на то, — усмехается, подхватывает На. — Вообще, новинки, это всё круто, но больше я не вижу в них смысла. Потому как опробовал, понял, что существенного ничего не изменилось, кроме блестящей обёртки. Он кивает на телефон, лежащий на беспроводной зарядке. — Одиннадцатый «Про», а что? Кроме размера и мощнее батареи у него нет для меня ничего, что бы обошло простую «шестёрку». Кстати, самая лучшая модель, секс. Красивее чёрной «шесть-эс» не видел больше. И разнесённой просто в мясо, как у тебя, тоже. Ты монстр и убийца. — Я кто? Джено подвисает, но ему хочется в ответ выкинуть тоже что-то такое эдакое, но ресурсов не хватает. — По твоим рассказам, если бы не знал, кто ты, так вообще бы подумал, что ты самый что ни на есть ботан. Ботанский ботан. Вот. — Вот так вот и делись с людьми простыми поверхностными интересами. Тебя либо пошлют, либо окрестят ботаном. И всё равно пошлют. Притворяться обиженным у него выходит плохо, но Джено верит. — Поверхностными? — переспрашивает он. — Да ты мне начал про какой-то колёсный ряд городить, что не каждый и поймёт с первого раза. — Колёсная база, — поправляет его На, на что Джено закатывает глаза. — Парень, жизнь не крутится вокруг техники, — выдаёт он ему, когда в мыслях: «А интересно бы». На оставляет его без ответа, потому что слышит, как им возмущённо сигналят и подгоняют двинуться дальше. Пару домов они проезжают в сплошной тишине, но Джено почему-то не чувствует неуютности, грустно понимая, что забыл, когда такая в машине вообще была в последний раз. Наверное, всё из-за того, что они совсем разные, поэтому задеть их ничто не может от друг друга. Из наплевательского отношения, приходит к выводу Джено, ничего не выйдет. На берёт в руки телефон, переключая на прошлую песню, а потом следующие минуты для Джено звучат только в спокойном мотиве, как он косит глаза на дисплей, еле считывая, Learn Ya. — Не думал, что есть те, кто совсем не знает ни одной марки машины. Это так… интересно. — Ага, ты интересный! Знаешь, не все стереотипы строятся на любви к машинам. Ещё скажи, что уверен, будто каждая девчонка обожает мейк, и во снах ей снится огромный кейс с косметикой Кайли Дженнер? На не спешит с ответом, а Джено трактует это по-своему. — Еба-а-ть! Ну ты… Серьёзно что ли? У-у… Он отворачивается к окну, пытаясь удержать себя от лишних слов возмущения. Смотрит на мелькающих людей, но ничего не видит, а когда останавливает взгляд на самых близко стоящих, то ловит эту мысль. — Вот, смотри… да не вперёд смотри, сюда смотри! Джено указывает пальцем в своё окно, На перетягивается через рычаг управления и смотрит с плеча Джено. — Вот, видишь эту? Ну, смотри внимательнее, в розовой куртке. В штанах ещё смешных… Так вот, что первое на ум приходит? Джено задаёт вопрос и хочет было повернуться, но ощущает его так близко к себе, что решает повременить. — А ничего не должно на ум приходить, потому что нас это ебать не должно. Вот! Понял теперь? Для большинства выйти в магазин даже в спальном районе иногда бывает трудно в таком прикиде, но представь, сколько у неё счастья сейчас от того, как просто похуй? Э-эх, по глазам твоим вижу, что ничего ты не понимаешь… — Не было необходимости задумываться над таким раньше. — Это значит, что и не жил ты ещё. Мне даже жаль тебя. Ты, друг, наверное, не знаешь, что такое сидеть под подъездом на лавке и хлебать энергетики под картошку фри. — Энергетики вредны. — Пиздос! Парень, тебе нужно почаще вылезать в обычный мир, в мир простых людей. Я в тебе разочарован сейчас. Но в то же время понимаю, потому что сам раньше не знал. Мне сестра рассказала. На как-то под это заявление Джено не расстраивается. — О, я вспомнил! Слышал когда-нибудь о клеймах X Acoustic и PNCS, то есть, Pirelli Noise Cancelling System? Джено закрывает глаза и сразу же открывает их, всем собой показывая сплошное «что?». — Прости, прослушал, потому что мне показалось, что я снова на аудирование по англу, где могу разобрать только «гуд монин», а на остальное мой мозг пакует вещички и машет мне ручкой. Джено сбил, перебил На, и он это видит. — Джено, а как у тебя с английским? — похоже, что больше неожиданно для себя спрашивает. — На уровне насилователя языка, — привычно бросает Джено очередную чушь. — Может, ты хотел сказать?.. — Я насилователь даже собственного нэйтив лангуаге, что непонятного, На? — Вопрос снят, спасибо. А сам отворачивается, но Джено видит, как тот прячет какую-то довольную лыбу. — Так вот, — возвращается На самим собой и таким привычным, — суть одна и та же: покрышки с посадочным диаметром девятнадцать дюймов и выше, которыми комплектуется «А-шестая», проклеены изнутри пенополиуретаном, заметно снижающим шум при качении. Да и опционные двойные стекла во всех четырёх дверях превращают салон в акустический рай. Поэтому и предложил я тебе тогда что-то послушать. Это отдельный вид кайфа, тебе нужно попробовать. Вот я к чему веду. Первое, что приходит на ум Джено с таким вбросом информации, так это то, насколько На стал простым, советуя такое, и то, насколько это сомнительное предложение само по себе и всей своей странности. — Пожалуй, откажусь. Я не могу вспомнить ничего такого, что запало мне в душу. — У тебя нет души. На мстит ему, и Джено это прекрасно видит. — А что, продолжения не будет? — Я думаю над второй частью. — Смотри, чтобы не вышло, как «Чудо-женщина» в Китае. — Знаешь, ты слишком много знаешь наименований, для того, кто выглядит незаинтересованным вообще. Отличный ход быть в курсе всего. — Так и скажи, что не знаешь, кто такая, чё ты вокруг бегаешь? — Почему же не знаю? Я слышал о фильме и о том, как он возглавил домашний прокат. Джено громко матерится в своей голове и почему-то отчётливо слышит низким голосом На «Соси, Ли Джено. 1:1», хотя тот довольно нейтрально выразился. Принимать поражения не хочется никому. — Ну, а сам фильм как тебе? Что думаешь о том заявлении, будто готовится третья серия? — Ничего не могу сказать, я не любитель времяпровождения за просмотром очередного сериала или фильма. — Серьёзно, что ли? — Джено подкупает это. — Нет, погоди, вот прямо совсем-совсем не ходишь в кино?! А как же всеми любимый топовый Нетфликс? Погоди, нет, не отвечай, я знаю: от него у тебя только «чилл». На щёлкает языком и даже не пытается не засмеяться на очередной подкол от Джено. Он подхватывает его настрой, и тихая музыка в машине делается вконец неслышимой из-за таких разных голосов, но находящих друг друга в низком смехе. — Я очень надеюсь, что ты сейчас о «Чилаут-Мартини», иначе за кого ты меня принимаешь, Джено Ли? — Да тут только два пути, На: ты либо алкоголик, либо пошляк. А, ну ещё дрочер на тач… Договорить Джено не успевает, но успевает за доли секунды пожалеть, что не пристегнулся, потому что… Ну потому что На — ахуевший придурок. Джено так ему и говорит, после того, как тот снова выезжает на нормальную полосу и не делает таких вот выкрутасов с соскальзыванием на аварийку. — Не устраивай мне тут больше токийского дрифта, не в кино! Придурок! — В следующий раз попробуем сразу улететь в Гонконг тогда. Я научу тебя пристёгиваться, Ли Джено. Джено не находится с ответом, потому что уже перестал понимать На. Сейчас его беспокоит только он сам и колотящееся сердце, которое невозможно унять не просто от неожиданного испуга, а от того, что На способен на такое. Хотя чем удивляться, успокаивает себя Джено. Всё худшее уже случилось. Вот повезло-то. — Что насчёт ужина? Джено поднимает голову и прослеживает взгляд На. — Только не говори, что смотришь на этот ресторан. — А что? Это единственный с европейской кухней, что я заметил за весь вечер здесь. — Зачем тебе европейская? — За столько лет я всё же не смог привыкнуть к вашей. Уж извини, но плевать я хотел, насколько она полезна и прочее-прочее, видеть рыбу я больше не могу в каком виде. И Мак, твой, кстати, тоже. — Слышь, ты! Не трошкай святое. Мак — это святое! Но Джено и не задумывается больше, когда слишком быстро ему в голову приходит, как он думает, максимально гениальная идея. — Тогда я просто обязан показать тебе одно место, — воодушевляется он. — Давай, кати к мегамоллу. — Что же я там не видел? Фудкорта и опять Мака? — А вот, — Джено показывает ему язык и устаивается поудобнее в кресле, снимая с себя куртку, — увидишь, На. Но тут же понимает, что зря устраивался. На не едет главной дорогой, которую привык видеть Джено автобусом. Он едет дворами, огибая один довольно большой торговый центр. А проезжая по незакрытой железной дороге, вообще говорит Джено, что тот счастливый, в ответ получая: «Просто удачно попали». Зато на парковке довольно долго ищет место, чтобы встать, и почти выходит из машины, чтобы с кем-то поругаться, но Джено останавливает его, говоря, что они просто теряют драгоценное время. Удивление, но На его слушает, и потом они уже вместе топают по заледенелой и со снегом вымощенной плитке ко ближайшему из многочисленных входов. — Видел, как на тебя смотрела та девушка, — На стряхивает с капюшона попавший снег, а Джено не понимает, это был ему безэмоциональный вопрос или с неправильно поставленным смысловым ударением утверждение. — Сейчас налево и до конца, — уворачивается он одновременно и от подростка с листовками и старается не вписаться в какого-то тучного мужчину. — Всё-таки фудкорты… Ну, надеюсь, не Мак, иначе я больше не буду тебе доверяться. А вот На не избегает лишнего мусора и принимает из рук пару листовок, каждому ещё и говоря спасибо. Джено не может не закатить глаза, вырывая у того цветастые бумажки из рук и комкая их до такой степени, что плохая печатная краска и красит ему пальцы и просто осыпается. Ищет глазами урну или какой-нибудь намёк на мусорный контейнер, но замечает лучшее — мужской туалет. Джено намывает руки, смотря в зеркало на На, который со скрещенными руками на груди прислонился к кафельной стене. Потом для пущего эффекта ещё больше занимает время, стоя под сушилкой, окрашивая свои ладони в ультрафиолет, и наслаждается тем, как На закатывает глаза. — Знаешь, тебе бы тоже не помешало. Всё-таки приглашаю тебя на фастфуд, а с ним как бы не принято разбираться вилкой и ножом. — Ты такой правильный, Джено, — На отлипает от стены и приближается к нему. — Научи меня. Придумать какой-то ответ или его подобие у Джено не хватает времени, а потом и вовсе сбивается, когда хлопает дверь кабинки, являя оттуда мужика в форме. «Наверняка из парфюмерного или ювелирного. Она там все важные такие, что пиздец», — проносится в мыслях у него. Мужик одаривает их двоих и сразу странным нечитаемым взглядом, но Джено смотрит лишь на то, как На не смотрит вообще. А пялится нахально на джинсы Джено. — Пошли уже, — тянет он за капюшон На к выходу, минуя несколько дверей и снова оказываясь в смеси запахов разных магазинов. — Заебал. — Когда успел? — Да я и не тебе сказал. Не принимай ты всё на свой счёт, друг. И не бесись, сейчас пожрём. Джено ведёт его за собой, быстрыми шагами преодолевая длинное расстояние вытянутого молла. Его немного порывает заглянуться на витрины знакомых магазинов, но он лишь провожает их взглядом, пролетая мимо, как и внезапная мечта о новых рваных джинсах на коленках. За весь вечер с На он почти и забыл, что скоро ему возвращаться в его обычную жизнь, где точно нет места ни всяким там четырём кольцам, китайским сказкам и игнорированием дня в прокатывании его по окраине города, где совсем нет ничего примечательного. «Только пиздохать на учёбу на метро», — в его мыслях. — Осторожно, стекло же. Джено не понимает, как настолько потерялся в мыслях, когда увидел знакомую вывеску и устремился к ней, что проскочил мимо входа. Почти влетел, если бы не был пойман в крепкую хватку за куртку, которая тянет его за шею до сих пор. — Э-эм… спасибо, что ли… И да, можешь отпустить меня уже. На нас странно смотрят. — Тебе есть до них дело? — ощущение пальцев На и сдёрнутого свитера до сих пор торчат на Джено, хотя тот уже стоит перед его глазами, пряча руки в карманах. — До них — нет. До себя — да. Ты меня почти задушил. — Но не задушил же, — оглядывает На по сторонам. — Пойдём, войдём, что ли… Я правильно понимаю, это место ты хотел мне показать? — Ага. Ты не смотри на название, ты смотри на меню. Хотя нет, не смотри, я сам закажу. Джено подталкивает того в спину, и говорит ему выбрать столик, а сам направляется к кассе, но не успевает сделать и десяти шагов, как возвращается с лёгкой раздражённостью. — Я забыл, что карту вытащил. Дай свою. На достаёт телефон, пару раз проводит пальцем, и Джено через минуту стоит у кассы с открытым кошельком, делая заказ. Потом отыскивает во всём большом зале место, которое выбрал На, и не упускает момент, чтобы немного повозмущаться. — Сначала я хотел сказать, ты бы ещё вдаль забился, но теперь думаю, что выбрал самое ахуенное место, — плюхается Джено на белый стул прямо напротив На и возвращает телефон. — Там, короче, на кассе один долбоёб, но это значит, что и самый крутой пекарь. Даже не знаю, кто из нас двоих с тобой больший везунчик. В ответ ему взгляд, полный заинтересованного непонимания. — Объясняю. Тут работает знакомый моей сестры, но это не суть. А суть то, как он печёт… вообще отпад! Не знаю, не могу понять, что он делает, и секретов не открывает, но пироги у него, как я уже сказал, выходят очень вкусными. Поэтому я тебя и позвал сюда. Все те сети по городу ну совсем не то, и рядом не стояли с этой пекарней… Да блять, вытащи руки из карманов, что ты как обиженный ребёнок! Официант приносит приборы, аккуратно уложенные в плетённую прямоугольную корзинку, и маленький круглый чайник, который же сразу лезет открывать Джено. — Но вот с чаем у них пролёт. Он берёт вилку и пару раз тыкает в плавающий фильтр-пакет. — Ненавижу такое. Ну, знал же, зачем мне этот «Классический», но всё равно заказал. Придурок. Кстати, капуч или американо? — обращается Джено под конец своей немного возмущённой речи к На. — Американо, конечно же. — О, о, ещё и без сахара, да? На как-то хитро ему улыбается, а потом вежливо благодарит уже другую официантку, когда она ставит перед ними две тарелки с нарезанным пирогом, чашкой кофе и бутылкой воды. В отдельной маленькой чашке под дерево появляется и чек. — Не желаете что-то ещё? — держа наготове блокнотик с ручкой, интересуется она больше у На, чем у них двоих. Тот вежливо, мягко отказывается, чем выбешивает Джено. — Чай, чёрный и крепкий, — делает заказ он, а На в удивлении кривит брови, когда официантка удаляется. — Что? Ещё скажи, ты серьёзно думал, что я тогда назвал то, от чего без ума. Как ты тогда на свидания с девушками ходишь, если веришь во всякую чушь, что скажут тебе о предпочтениях? — Я не хожу на свидания. И это единственное, что он выцепляет из всего того огромного количества слов, что смог Джено за один раз сказать ему? Обычно такое — на несколько реплик, а тут всё в одной и то, не оценено по достоинству. — Ну, тогда облом той девочке. Скажи, чтобы не писала свой номер на чеке — заказ был моим, а я мусор не держу долго. — Джено, что это? — неожиданно прикрикивает На, а Джено сразу отвлекается. — Где? — А вот, смотри, — и щёлк пальцами перед глазами, — поймал твою ревность. Джено хватает только на то, чтобы в тысячный раз за сегодня закатить глаза. — Дурак. — Впервые согласен с тобой, — усмехается На, разрезая ножом нежнейшее тесто и курицу. — Действительно нашёл дурака, чтобы с помощью него приехать есть любимые пироги в один на миллион пекарню в городе. — Тебе понравится. И в любом случае, это круче ресторана. Не Европа, но и не Азия… Да я даже не знаю, что, но почему-то мне напоминает Германию. Делится с ним Джено и указывает на весь интерьер в тёплых коричневых и бежевых цветах, а На неожиданно заходится в лёгком приступе кашля. — Что, немцы не нравятся? А заметил, как мы сегодня кружимся вокруг одни и тех же мест, а могли бы просто по трассе на кольце? — Я заметил лишь то, как ты много говоришь. И мне это нравится. — Ты мог сказать просто: «Джено, пироги просто отпад, благодарю за такое чудесное место и хорошую компанию». На довольно быстро разделывается с первым куском, но в сторону второго не смотрит, как и чашка кофе остаётся без его внимания. Он медлит с пару мгновений, а потом наклоняется чуть через стол, чтобы ближе к Джено, но тот надеется, чтобы перебить колонку с музыкой прямо над их головами. — Ты действительно хочешь это услышать или специально играешь? — Э-э, — Джено старается незаметно отстраниться, — пожалуй, нет. То есть, обойдусь без «спасибо». Как-нибудь переживу и не помру от обиды. На ещё немного смотрит ему в глаза, а потом откидывается на спинку своего стула так же внезапно, как и появился перед Джено. Сидит немного, спрашивает, не положить ли тому ещё кусок в тарелку. Джено лишь думает, как бы с первым разделаться, если внезапно машет ручкой чувство ничего-я-не-хочу. Ответить он не успевает, потому что подплывает та официантка с чаем, про который он и думать уже забыл. Стоит немного, чего-то ждёт, а Джено молчит, потому что смотрит на На. Который тоже глазами на него, когда даже кидает сухое «благодарю, ничего не нужно». — А, э-э. Эм… Мин?.. От неожиданности Джено забывает, что изначально хотел сказать, и путается в своих же словах. Момент пропадает, На вскидывается и руками закрывает глаза. — Джено, только не ты! Давай без этих вот «Дже» и «Мин». Не бери пример с Вона и вообще никогда его не слушай. А лучше — не пересекайся с ним. Нужны ли тебе ещё большие проблемы? На смотрит на Джено через раздвинутые пальцы, а потом и вовсе отнимает руки от лица, по которому начинают расплываться лёгкие розовые пятна. — Ладно, извини, перебил. Так что ты там хотел… — он поворачивает голову на шум с соседнего столика, — сказать… И в следующую секунду для Джено происходит что-то непонятное. Непонятное, потому что он не может это объяснить, не успев до конца привыкнуть к сегодняшнему На. Тот так и остаётся смотреть, нет, даже пялиться на соседний столик, которой и не столик даже. Больше похож на несколько соединённых, оттого такой длинный, окружённый с одной стороны диванчиками, а с другой — такими же белыми стульями и одним детским. Для Джено нет ничего удивительного в большой семье за таким столом, но На как-то слишком выпытывающе смотрит. Как будто никогда не видел, напрашивается у Джено в мыслях, но вслух он этого, конечно же, не произнесёт. Мало ли кто что никогда не знал… А тем временем семейная пара с тремя детьми наконец устроилась за этим столом в ожидании своего заказа, который почти тут же и приносят на нескольких подносах. Теперь шумные не могут не привлекать внимания и Джено, когда он слышит слишком радостный смех детей, а особенно того, кто спиной к нему и на детском высоком стуле. Наверняка малыш, а двое других — мальчик и девочка — постарше и выглядят одинаково. Они втроём и создают весь шум, но родители их не особо одёргивают, и Джено их немного понимает. В его памяти до сих пор свежи вот такие же посиделки всей семьёй в полном составе на какие-нибудь праздники или просто выходные. Жаль, конечно, что столь редкие. — Эй, Джено! — зовёт его На, а Джено почему-то стало очень трудно выбираться из своих воспоминаний, что оказались под воздействием момента ещё тяжелее. — Ты здесь? Он смотрит, как На наливает ему в белую круглую чашку изящным и аккуратным движением чай, что на белом электрическом освещении блестит оранжевым цветом, хотя в посуде — крепкий коричневый. Смотрит, как пододвигает чашку, смахивая с пути салфетки с логотипом пекарни, всё ближе и ближе к нему. К Джено. — Ты чего вдруг так резко грустным стал? — Ты первый. — А вот совсем нет. — Ну, тогда и я нет. Джено складывает приборы и отворачивается к стене. Он поднимает вверх голову, читая какую-то деталь интерьера, написанную цитату на незнакомом ему языке, но красивыми буквами. Всё здесь вокруг красиво, белый с коричневым деревянным так вообще, жаль, что сегодня критик тот, кто не сможет по-настоящему верно оценить силы дизайнеров. Джено так ничего не хочется, но в то же время он понимает, что нельзя так поступать. — Так, про пекаря я понял, а что с кассиром не так? — Что? — Ну, ты в самом начале сказал, что тут сегодня пекарь и кассир вместе. Связи я не понял, но то, что пироги у него хорошие, это да. Ты прав. — Да пацан какой-то дебил. Мы тут, когда с сестрой бывали раньше и попадали на него, он всё пытался что-то. Продемонстрирует какой-то балет с постоянными подходами, поинтересуется, «не нужно ли что-то такой прекрасной девушке», — передразнивает Джено. — Честно, лучше бы что-то подогнал за счёт заведения, но, кажется, не дошёл всё ещё своим умом. Он останавливается и пытается вспомнить, зачем вообще начал говорить. — А! Так вот, о нём. Смешной, короче, пацан. Голос у него громкий, почти мужика, и, знаешь, с внешностью, как у мальчишки, это ну совсем клоунада. Он ещё, когда к столику подходит, то всегда чуть ли не орёт, даже я не то что пугаюсь, а, нахуй, улетаю со стула. Жаль, конечно, сегодня не подошёл, поорали бы. — Теперь тут много официантов? — Развелось. Ну, не пекарня, а место подкатывания яиц, да? На не отвечает ему ни да, ни нет. Лишь улыбается на очередную шутку так, будто она действительно смешит его. Джено думает, у него на лице жалостливо что-то пишется, мол, не обижайте, вот На и старается подыграть ему. Чёрт. — Чай остывает, — получает Джено напоминание от На. — Ну, а кофе уже давно. Они вместе быстро разделываются с остатками пирога, Джено немного возмущается, что у него сегодня собственный день и название ему — «День чайного невезения», На слушает его и предлагает перейти на кофе. Даже двигает свою ополовиненную чашку чуть ближе, ударяя легонько о чашку с чаем. Джено принимает его приглашение в игру и не желает уступать. Намерения испачкать столик не было ни у кого, но после парочки усердных «наездов» пришлось потратить все бумажные салфетки и стащить ещё парочку со стола, пустующего позади На. А потом Джено не может остановиться хихикать, когда подходит та самая официантка с чеком и терминалом, а На загораживает собой кучу салфеток в тарелке и расплачивается за последний чай с самым невозмутимым видом, будто это не у него расплывается пятно по рукаву от воды. — Так, короче, пошли быстрее отсюда. А то мне уже неловко, что нас запомнят побольше свиньями, чем тех вот детей, что обмазались вишнёвым пирогом. И Джено первым вылетает из дверей, схватив с вешалки свою куртку. Он оглядывается на На, который хоть и быстрым шагом, но только выходит, привычно уже сложив руки в карман худи и натянув капюшон. Джено не знает, что им движет, когда он всё ещё на скорости, разворачивается к нему, показывая средний палец и крича с расстояния в несколько метров, что На — лох. Ему абсолютно без разницы, насколько это громко или насколько некультурно, потому что да кому он нужен, потому что это тупо мегамолл, где ошиваются почти одни школьники. Подпрыгивает слегка в ожидании, а потом бросается через весь молл к выходу, когда понимает, что На попался и повёлся. Джено бежит, каждый раз оглядываясь, и пытается скрыть как ему смешно, пока не налетает на какого-то человека, чудом не сбивая того с ног. Он на ходу просит прощения, подмечая, что эта заминка сыграла На на руку и больше нет той форы у Джено. Он с удвоенной силой пускается быстрее по второй половине молла, радуясь коврам и почти отсутствию людей в этой части — только мягкие кубы-диваны. И тут до него доходит. Джено резко тормозит, потому что всегда тормозил, оглядывается назад, где ему машет рукой На и уходит вправо. Джено догоняет того через полторы минуты на улице, как дурак, налетая со спину, потому что заледенелая плитка. — А так я надеялся, что ты всё-таки пойдёшь тем выходом. В какой-то момент и до конца я думал, что ты не повернёшь назад и сможешь идти только вперёд. — Так и скажи, что хочешь курить. — Не совсем. — Ах, не судьба, Джемин, не судьба, — протяжно тянет он и обходит того, направляясь к машине, но почти сразу же теряясь будто бы в ещё больше заполненной парковке, хотя куда ещё. — Кстати, а где она? — Сегодня ты моя судьба? — и снова Джено не слушает даже его, потому что не понимает эту безэмоциальность в его интонациях. Поиск машины занимает время, гораздо разнящееся с тем, что помнит Джено с парковкой. Он порядком устаёт, и когда видит знакомые изгибы, облегчённо вздыхает. А когда узнаёт, что На просто поленился искать через приложение, а ради интереса гонял их между машин, то решает не оставлять ему просто так. — Что, можно мне отряхнуть ноги о пороги? — Попробуй — и я тебя уложу тут же. — Ну, уложишь — не разложишь, так что… — Джено заносит ногу, медленно, но из-за еле сдерживаемого смеха это получается дёргано. — Я в свою машину никого раньше не пускал, но для тебя и тут могу сделать исключение, — легко и непринуждённо отпускает На со своей стороны, а Джено отвечает так же ему, удерживая дверь, что это уже будет большой наглостью с его стороны принимать такие щедрые подарки и что он вежливо откажется. — Чисто теоретически, — уже после, когда они ждут проезжающий поезд на переезде, интересуется Джено, — ты бы сделал это в машине? Нет, даже не так… ты бы сделал это в своей машине? На оглядывается назад, что-то изучая, будто видит свою машину впервые. — Ну… это было бы трудно, но опять же говорю, если ты хочешь, мы можем попробовать, — со всей серьёзностью отвечает. — Да пошёл ты! — ударяет его в плечо Джено и больше зарекается не открывать рот до конца поездки. На на это ничего не отвечает, будто совсем не чувствуя. А если и что-то чувствует, то совсем не показывает. Они сидят в тишине несколько минут, прежде чем Джено словно просыпается: ему теперь непривычно слушать ничего. Он машет рукой в сторону дисплея, а На понимает его как-то сразу, лишь спрашивая: «Тот же самый, не против?» и, получив утвердительный ответ кивком головы, продолжает воспроизведения, снимая кнопку репита. Он говорит устраиваться удобно, потому что сегодня им ждать долго, Джено напоминает, что они худшие в удаче. — Хочу кое-что показать. Какой цвет тебе более по душе сегодня? Джено честно задумывается, отыскивая по самым закоулкам своего сознания, по всем щелям и уголкам, но в этой свистящей сквозняками памяти ему сложно больше ориентироваться: всё слишком быстро улетает. — Ну, давай синий. — Как жаль, что не фиолетовый. С ним лучше да ещё и под OTW из колонок. — Зачем тебе фиолетовый здесь, просто смотри вперёд, — и, чуть помолчав, зачем-то добавляет Джено: — Это к морозу. Завтра в наш «эн» опять весна не придет. — Февраль не закончился ещё для весны, Джено. Салон приятно тонет в темноте и мягком звуке, что появляется из-под пальцев На, когда он водит ими по чёрному дисплею. Какой-то отдалённый щёлк-щёлк и вибро, он всё что-то настраивает. И внезапно вся темнота деталей освещается мягким синим светом, что приятно, словно дымка, тонет туманом вокруг. — Опция контурного освещения салона вышла в кругленькую сумму, но она стоит того, согласись. Нет, можно, конечно, наклеить светодиодные ленты на скотч, но знаешь, немного не хочется подпалить свою же шкуру в случае чего. Не могу я научиться доверять проводам на скотче, а так, один день ковыряний — и на выходе конфетка. На хлопает по панели, а потом поворачивается к Джено, который прячет кулаком улыбку. — Синий — будто в каком-то баре. — Ну а фиолетовый — сплошные клубы. Неприятные воспоминания и ассоциации. Он на это вскидывает голову и долго смотрит на Джено, что хочется уже сказать, намекнуть на то, как выглядит со стороны это… не очень. Как будто у него есть какое право на это. — Ты не против? Что не против, до Джено не сразу доходит, потому что пара движений, и уже начинает тупо долбить по ушам, другого описания нет у него. Его внезапно кидает куда-то в день, всё так же трудно привыкнуть, но, видимо, для На эта музыка — сплошное успокоение. — Слушай слова. — Я был уверен, что он скажет «Тимми, Тимми Тёрнер». — Джено! Ну какой же ты… — Какой? — а самому смешно от своих же слов. — Обломщик кайфа… — как-то заторможено и неуверенно произносит На, вглядываясь в лицо Джено, чуть подсвеченное синим. — Can you bless me? — М? — поворачивается к нему Джено и хочет уже закатить глаза на непонятные для него слова из песни, но На лишь кивает ему в сторону, совсем не заботясь, как его поймут: ведь можно посмотреть и на окно, и на поезд, и на небо. На музыку, но это что-то за гранью понимания Джено, потому что её нужно слышать. А он слышит лишь громкость, что прошивает всю грудную клетку. — Please hold on to me, girl, I need your love, — закатывает глаза, когда тихо повторяет. — You were sent to me from the skies above. Angel, where you been? Fiending for your touch, can you bless me? — Джемин, — вздохнув, начинает устало Джено, — я же сказал! Я совершенно ничего не понимаю в этом. — Я знаю, поэтому и говорю. — На скользит взглядом и тихо говорит, что еле слышно: — Мой любимый момент в этой песне. А теперь она мне напоминает о тебе. Ты тоже… в какой-то степени как ангел… — О-ой, заткнись! — завывает Джено, закрывая руками глаза. Отчего-то ему сложно теперь слушать На, его слова, тихий низкий голос и постоянный взгляд не предвещают ничего хорошего. — Откуда я знаю, что ты мне снёс за хуйню на другом языке? — Это мой родной язык, — ответ такой простой, что Джено на минуту теряется, отнимая руки от лица. — Как это? — Я вроде бы упоминал, что не отсюда. — Ну, да… — пожимает плечами Джено. — Я думал, что из какого-нибудь другого города. — Страны, — поправляет его На. — Ну, теперь понятно, почему я иногда замечал, как ты странно иногда говоришь. — Да? — поднимает он брови, искренне удивляясь и отворачиваясь обратно к лобовому. — Я думал, что до совершенства отработал произношение. — Не знаю, не знаю. Мне кажется, для этого нужно слишком много говорить. Как бабульки в музеях, например. Ну, знаешь, такие важные, маленькие. Может, немного походящие на своих чихуахуа больше, чем сами собачки. Но лучше к ним не подходить, мне кажется, эта палка у них не для опоры, а больше чтобы кого-нибудь ёбнуть ею. Кто-то боится повстречать ночью хулиганов в подворотне, кто-то — шумных подростков с бухлом у подъезда, но представь такую бабку. У неё же нахуй крышу снесёт, если ты, например, или я, все такие важные, хуи бумажные, в чёрном — особенно ты — идём за ней. Вернее, ну, дорога так совпала, нужно нам вот обоим в магазин за молоком после двадцати двух ноль-ноль. И идём по узкой парковой дорожке. Она что подумает на тебя? Правильно, что тебе очень нужна её сумочка, напоминающая чемодан. В котором её ещё и аисты принесли, или… не знаю, в те времена были аисты?.. Ну, так вот, она подумает, её переклинит, возомнит себя Яном Железны и всё… А виноват будешь ты, потому что выглядишь как вымогающее хуйло и торч. Джено останавливается и думает, что это его так понесло. Как к головной боли, прикладывает руку ко лбу, сожалея о всём том, что наговорил. Понимает, что всё чаще с ним стал забываться и вести себя раскованно. Глупо. Словно дома, хах. — Удивительный. Джено поворачивает голову, но не находит, чтобы это было адресовано ему, потому что На, как он заметил, всегда говорит в лицо. В глаза. — И-и… так откуда ты? — Калифорния. — Это… где тепло? — Джено признаётся, что не силён особо и в географии и вспомнить, в какой стороне Америки этот штат, ему тоже тяжело. — Где тепло. — Круто. — Не совсем. Джено не может его понять. Он только услышал о том, что там почти всегда тепло, а ему уже ужасно, до ломоты костей, захотелось оказаться далеко от своего города, насквозь за несколько месяцев промёрзшего под слоем снега. Чтобы никогда не видеть больше этого белого, который даже не слепит, а давно умер, захоронен где-то под серым низким небом. — Как это? — Были причины уехать. — Ну и дурак. Неужели что-то может так заставить покинуть тёплые места и перебраться, — Джено с отвращением окидывает вокруг, — сюда. — Кто-то. — Ну и… здесь больше нравится, чем там? Не понимаю, что ты нашёл тут, если это даже не столица. На поворачивается к нему, Джено ловит его взгляд, но не понимает зачем. Смотреть в пустоту его не особо привлекает, а читать мысли… желание осталось где-то далеко в детстве, в рюкзаке со всеми остальными мечтами, потому что, как оказалось, им совсем нет места в мире взрослых. Никто не ждёт, нет ничего для реализации исполнения. У него. — Нашёл. — Да уж… — Джено отворачивается к окну, совсем ничего не понимая. — Надеюсь, это что-то стоящее. Потому что я не представляю, как можно поменять солнце на… на этот ебучий снег. На тихо смеётся, почти неслышно из-за музыки, но Джено разбирает в этом низком голосе, что тот совсем не нашёл в словах ничего обидного. Потому что Джено понимает, хотя и запоздало, что если забудется, то может наговорить лишнего, высказать своё ненужное мнение, когда никто не просил. Вернее, не может, он делает это, а потом думает. Ну а пока — только пока — он продолжает, совсем не сдерживаясь, нести какую-то чушь На и критиковать все его слова об увлечениях, интересах и общей картине мира. Когда-нибудь он его выбесит, Джено дождётся, и узнает, что такое и «грохнуть», и «уложить» в исполнении На. Надеется, что только не дверью собственной машины, кто знает, вдруг он и тут помешается на исключениях. Для Джено. Они как-то быстро оказываются на том месте, откуда начали, или Джено уснул по дороге. Он уверен, что нет, потому что помнит разноцветные неоновые огни города, жёлтые окошки многоэтажек издалека, уже не заснеженную дорогу под толстой зимней резиной и песком. Стоят в окружении неживых и пустующих машин, заспанно смотрят на мимо проходящих людей, которые не остановятся никогда. Они всё спешат куда-то, нагруженные вечерними пакетами из магазинов, норовят и снуют, Джено лениво смотрит на них, медленно, но верно, вспоминая, что сам — один из них. И через несколько минут вернётся ко всему этому, постарается выкинуть из головы, что с ним было что-то другое. Это не его жизнь и никогда не будет его, она ему не принадлежит и не ждёт его. — Прости, но всё-таки эта штука сильнее тебя, — На открывает резко дверь, прикрывает собой и так и остаётся спиной к Джено. Одному находиться в этой красочно расписанной словами подсветке ему не хочется. Слишком дорого. Он тоже выходит, обходит блестящий полировкой чёрный капот и становится напротив, вспоминая на секунду забытые ощущения пассивного курения, когда и запах появляется какой-то мягкий, а не обычный и резкий. Рядом с На дышит этим воздухом, старается не выдавать, как вдыхает тоже. Мороз. — Чё ты нервный такой? Успокойся, оглянись, вокруг тебя же твой любимый снег. Голос у Джено ломается на последнем слове и он не находит, почему. Наверное, виной всему холод, который возвращается в свои владения. — Будешь со мной? — Что? Джено отвлекается от ленивого осматривания вокруг тех мест, которые часто видит из своего окна, но за десятками метров и с высоты: обычно к остановке он их мимо проходит, потому что нет нужды идти в чужие дворы. Отвлекается и смотрит на протянутую ему сигарету. — А ты всё пытаешься меня подбить, — Джено наклоняет голову и сужает глаза в хитром прищуре, — склонить, я бы даже сказал. В пучину разврата, да? — Вся моя жизнь — это сплошное падение в пучину разврата. Мне придётся платить. — Это не оригинал. Это из фильма. А мне говорил, что не смотришь ничего. — Я лишь, — затягивается На, — упомянул, что мне не нравится впустую тратить время перед экраном. А ты услышал только то, то что захотел сам. — Дядь, дай покататься, а? Джено не успевает переключиться, как видит уже несколько школьников, что маленькой группкой стоят поодаль от них двоих, лишь самый смелый стоит перед ними с нахальной улыбкой и ждёт в ожидании. Правда, выглядит так, будто и не нужно оно ему: захочет, сам оттолкнёт. И пуховиком своим зажмёт ещё. — Прости, парень, не моя. Вот хозяин, его спрашивай. Джено заторможено смотрит, как На быстро тушит сигарету, бросает её в снег и перемахивает через капот, хлопает дверью и садится на его, Джено, место. — Ну так, можно нам… — пацан довольно улыбается, светя радостным и наглым лицом. — А, ну, съебался нахуй отсюда! Все съебались и быстро! Джено не нужно злиться, чтобы просто так поорать на кого-нибудь, особенно, когда его подставляют вот так просто. — Давай-давай… — притворно-сладко тянет он и машет ручкой. — Пизду-уй! Пока-а, пока. Дверь закрой за собой. Мусор возьми. И выставляет на руках по среднему пальцу. — Иди-и на-а-хуй! Он открывает дверь и плюхается на водительское, пребывая немного — много — в чистом шоке от выходки На. Который, кстати, совсем бессовестно сидит, руки в карманы и просто не смеётся даже, а ржёт. — Сука! — вспыхивает Джено. — Ты кинул меня! И кому, блять? — Это всего лишь подростки. — Ага, подростки, — закатывает глаза Джено. — Знаю я этого придурка. Стоят, подпирают стены в ТЦ, тусются по подъездам и разбитым гаражам. Девчонок, видишь, клеят. А те, как самые настоящие дуры, ошиваются рядом. Дети в этом районе — ахуевшие вкрай, вот что я тебе скажу. Маленькие, а уже умеют доебаться и отжать мелочь. А потом снова доебаться, чтобы им купили пиво, потому что не продают, ха-ха. Джено будто фантомно слышит в их адрес пару ласковых, когда на автомате поворачивается в сторону поодаль всё ещё стоящих школьников. Только они со стороны На. Поэтому Джено без надежды даже просто просит На, чтобы тот прикрикнул на них. И давится собственным воздухом, когда тот просто отвечает «окей», легко открывает дверь и орёт своим каким-то прямо страшным басом, что «за пидоров и ноги может переломать». Джено присвистывает и даже начинает уважать На. — Ты здесь вырос? — возвращается На к себе обычному. — Не, мы переехали несколько лет назад. Я оттуда, где всё ещё хуже. — Ты не хуже. — Ты сейчас мне говоришь, что я слушать не умею? — щурится Джено на него и двигается даже чуть ближе. — Я сказал, что переехал из дурацкого района. — Я прекрасно тебя слышал. Просто захотелось сказать, что думаю. Джено смотрит, как На тянется к нему и берёт его руки в свои. — Ну же, положи их на руль, мне интересно посмотреть… — он отдаляется и смотрит на Джено, который не шевелится почти, сидя в странной для него позе. — Нет, всё-таки тебе не подходит. Скорее, какой-нибудь огромный Лексус… Хотя я больше вижу Астон Мартин. Любой. Или только белый. DB11 шестнадцатого года. Секунда, две, Джено думает, что что-то понял: — Ага, под стать мне. А «эльки» у него нет, как в твоей? Чтобы совсем… Хотя нет, погоди! Что там, «элевен», да? Ну точно дебил. Поверь, так ещё меня никто не оскорблял завуалированно. Джено поворачивает голову к нему, чтобы увидеть разочарованность под шутку, но натыкается на изумлённый, нет, даже поражённый какой-то взгляд. — То, как работает твоё мышление… Удивительно, Джено. Тебя бы к нам в офис, в креативный отдел. Немного поднатаскать и будет… Он делает движение губами, напоминающее корявый воздушный поцелуй. — Я без какого-либо умысла предположил машину, не ищи в этом никакого подвоха. — Э-эм… — Джено убирает руки, совсем не находя волны настроения На. — Ну, я погуглю как-нибудь. Позже. Но тот не бросает этой идеи и открывает уже перед глазами Джено страницу браузера какого-то бука, пестрящего картинками деталей, сфотографированных в макро, где видно даже составляющие материала. Прошитая белыми нитями кожа, её рельефы по сиденью, серебристый отблеск на литье, прозрачное стекло фар, гладкая сетчатая поверхность из металла — всё это чуждо Джено. У него нет таких интересов, его приземлённые мысли работают только в режиме дом-работа-дом, у него вообще нет интересов в последние месяцы, настолько быстро крутится его жизнь. Один только На задаёт направление. Джено не думает, что он сам себе уже хозяин, подстраивается только под что-то и, когда выходит удачно, вот тогда кажется, что всё в его руках, раз он смог. Джено замечает, как На одёргивает рукав, ловя циферблатом в бликах фонарей свет. Разочарованно цокает и смотрит на руки Джено, что расположились на бёдрах. — Почти десять. Мне стоит сказать твоим родителям, что вернул тебя в назначенное время в целости и сохранности? — Ага. И пальцем не тронул. Джентльменом назовись и поклонись. — Можно мне проводить тебя до двери? Уже довольно темно. — Боже, нет! Выключи все вот эти вот свои, я тебе не подружка. — А хочешь быть? — Пока-а, Джемин. Джено на этой ноте вместо нормального прощания просто открывает дверь, впуская морозный свежий воздух, и выходит из машины. Пара мыслей, раздумываний, воспоминаний и рука скользит вверх, цепляясь за край двери. Он поворачивается к На. Хочется сказать, что они неплохо провели время, было весело и всё такое, но Джено — всё ещё Джено. — Жаль, что время года не совсем подходящее. Можно было бы остаться с энергетиками на лавке, что ли… Я бы тебе показал. Он не слышит, что ему говорит на это На, потому что сразу хлопает дверью после того, как замечает широкую улыбку. Вон Юкхэй был прав равно в той же степени, что и На про него. А ещё у них слишком много воспоминаний создалось этим вечером, которые Джено боится прокручивать в голове. — Эй, Джено, — громко зовёт его На через пару метров и салютует зажжённой сигаретой, которая на удивление, не гаснет. — Ты так и не сказал, какая у тебя самая нелюбимая песня З. Джено не сбавляет своего хода даже тогда, когда кругом оборачивается. Руки в карманах куртки, он смотрит на На через ползущую улыбку. — «Зеркало заднего вида». Джено недолго думает, бросает через плечо и скрывается за краснокирпичной многоэтажкой. Он слышит тонущее в спешащих людях «Я послушаю» и надеется, что ему кажется.

***

— Джено, блин! Держи меня, я же упаду! Хватит думать, работай. Он в последний момент спохватывается и ловит качающийся стул, вернее, сильнее зажимает собой, чтоб тот не упал. Стул на стул — затея не очень, но, оказывается, они, Джено и Еын, очень ленивые, чтобы использовать под это стол из другой комнаты. — Почти немного осталось, сейчас. Глаза закрывай и не смотри, сыпется же. Не будь дураком! Джено снова смотрит вниз, и на это в его голову снова возвращаются мысли. Они ползут, заползают и никак не хотят уничтожатся, хотя сейчас им совсем не время. Поэтому он снова смотрит вверх, где ему попадает чуть пыли в глаза. — Да держи ты нормально, я тебя прошу! — орёт она снова как не своим голосом, когда пугается шатающегося стула. Но Еын слишком воодушевлена обстановкой своей комнаты, чтобы долго сердиться. Даже то, что она случайно сорвала — каким образом, Джено до сих пор интересно — кусок плинтуса и сейчас пытается клеить, не особо огорчает её. Наплевав на то, как от них будут потом болеть руки, сама вешает шторы. Старые Джено недавно отнёс в мусорный бак совсем без сожалений, потому что стало даже как-то легче. Держать дома вещи, которые напоминают обо всё прошлом не хочется никому из них. — Всё! — радостно и облегчённо кричит она в потолок. — Я спускаюсь, осторожно. — Прыгай, я поймаю, — предлагает он. — Да я выгляжу тяжелее тебя, ты чего. — Серьёзно что ли? А вчера говорила, что мы оба дрищи. — Короче, держи этот стул уже. Он подхватывает всё-таки её за талию, помогая спустить под конец. Чувствует отдающую где-то в руках и плечах тупую боль на тяжесть и думает, что да, приехали, пора витаминки пить. Плохое питание, недосып и усталость сказывается не только на нём, потому что уже надоедает орать сестре на каждый клок волос при уборке и в ванной. — Прикольно, да? Мы тут стараемся, всё делаем, убираемся, а спать тут всё равно никто не будет. — Зато спокойнее будет хотя бы заходить, — говорит Джено то, что понимается ими двумя без слов. Другой и скрытый смысл. — Тоже верно. Слушай, давай сегодня кровать передвинем и всё на этом. До будильника три часа, мне уже физически плохо от мысли, что нужно будет снова просыпаться и тащиться в эту школу. За кроватью следует и шкаф, а за ним внезапно находятся силы и на комод. Джено приносит коробку, чтобы собрать мелкий мусор и пару деталек от конструктора, которые вылезли словно из неоткуда, но Еын говорит бросить всё это тут и выгоняет его из комнаты. Выходит сама и закрывает дверь с хлопком и тут же морщится от слишком громкого звука. — Надеюсь, не проснулся. — Как проснулся, так и уснёт, не переживай. Давай, всё, спокойной ночи. Он слышит и её такое же пожелание, когда она расходятся по своим комнатам, почти синхронно чуть прикрывая двери за собой. Вот только сна у Джено и ни намёка. В его голове до сих пор свежи воспоминания прошедшего дня, как бы не пытался себя остудить. Он понимает, что это всё из-за того, что с ним никогда такого не случалось — или давно, — поэтому разум и играет. Или, лучше сказать, проигрывает всё то, что было. Джено неловко от самого себя за это, но в то же время не может остановиться и вспоминать. Кое-куда хочется вернуться и исправить свои слова, кое-где досказать, а где-то остаться надолго. Как, например, в той пироговой. После сегодняшнего он словно по-другому смотрит на На. Тот больше не кажется таким напыщенным придурком, что был поначалу. Сегодня как будто он другой, более приближённый к обычному Джено, без своих этих выкрутасов. Джено нравится то, как с ним впервые было легко, но так же он понимает, что это был единственный раз. Завтра или в любой другой день, когда они пересекутся, всё вернётся на свои места, растворяя все воспоминания под давлением двух разных миров. Джено знает, осознаёт, что не нужно было так поддаваться моменту и полностью забываться в нём, но он не мог себя остановить. Ему впервые за долгое время было так легко. Не вспоминать, какая у него жизнь, не вспоминать об обязанностях, что ждут его ежесекундно, но вспоминать, что он даже не живёт для себя, а как-то существует… Слишком хорошо. И в тоже время слишком больно. Лучше бы и не знать такой жизни ему, оставаясь в своей, медленно, но верно убивающей его своей серостью и обыденностью. Всё-таки не знать, что у него может быть по-другому, как показал На, лучше. Правильнее. Он заставляет себя закрывать глаза, держится так с секунды, которые мерно отсчитывает, чтобы забыть и забыться, но после «одиннадцати» который раз его мысли улетают, и он забывает о счёте, снова смотря в тёмную стену, где как на экране проносятся кадрами и картинками все его яркие воспоминания за день. Которые просто не могут быть яркими, а там и цветастыми, потому что он везде видит только серый и синеватый с чёрным. Вот На показывает ему картинками машины, рассказывая что-то наверняка интересное про каждую модель и про её заслуги, а Джено слушает со звенящей пустотой в голове, тупо пялясь на руки, которые держат большой телефон. Он ничего не знает и не может понять себя, что нужно ему чувствовать и как думать. Его никто не учил, как поступают в таких ситуациях, поэтому: — Смотри, не кончи, — всё, что он может ответить с ненастоящей ухмылкой на горящий взгляд На после того, как тот поделился с ним, возможно, самым интересным в его жизни. — Ну, это же не ты, — На указывает на какую-то машину, названия которой Джено не пытался даже запомнить, когда был завален кучей каких-то сокращений и не на своём языке к тому же. И после таких слов, в ответ на его же, Джено не чувствует вины: он всё ещё помнит, с чего они начали. Или следующее в его воспоминании. То, как они оба смотрели на соседний столик, на ту семью, которая, может, и не идеальна — они не знают, — но видят, насколько там гармонии. Это самое тяжёлое, что Джено видел за сегодня. Джено откидывает это. С таким же успехом от лавировал от каждого вопроса и ответа На, как только замечал, ловил, что тот хочет развить мысль. Джено всё обрывал, не давал и повода, перебивал его или скатывался туда, откуда не захотят доставать плохое отношение к себе. «Какой же ты дурак, Джемин», — думает грустно Джено, а потом его самого сносит этой волной осознания. Она пугает его до холода в костях, до замедленного стука сердца, а потом бегающей крови в венах. Он сжимает кулаками одеяло, которое его совсем не греет — такое бесполезное, думает он. Это всё его влияние, злится Джено от бессилия, продолжая совсем забывать его фамилию, и прокручивая в голове только имя при любом упоминании. Проклятый «Локдаун» Канье, клянёт он тот поворотный их момент. — Ты больше похож на того чела, который бы публиковал сторис и фотки ещё так под углом поворачивал, совсем не заботясь о расплывчатом фоне и пиксельных краях, — смеётся Джено, когда видит как Джемин случайно тыкает на внезапно пришедшее уведомление, хотя по идее горящий полумесяц должен справляться со скрытием на отлично, и пытается закрыть приложение. — Откуда ты знаешь про эту штуку? Тебя ни в одной социальной сети нет. — Искал? Ты такой смешной, На. Если меня нет, то это не значит, что я ничего не знаю, — усмехается Джено, а потом добавляет, но уже не так задорно и громко: — Раньше у меня было всё. Вот и знаю. Ничего необычного. — Где оно сейчас? — Захотел — удалил и ушёл. — Причина? Тот Джено отворачивается к окну в машине и ведёт как-то неловко и заторможено плечом, превращая его в этого Джено, который просто лежит в своей кровати, тупо пялясь в стену, но больше не жалея себя и не ища ни от кого внимания и немного сострадания. Ему больше ничего не нужно из его прошлого в его новом будущем. Джено зачем-то просит рассказать о той стране, его родной. И получает тысячу слов от него на родном языке, быстрых-быстрых, где всё теряется, когда он вычленяет только сплошные слова с беглым «р», которого на самом деле нет. И тогда Джено просто отключает мозг, слушая рассказ о солнце, нисколько не огорчаясь тому, что совершенно ничего не понимает. Он просто слушает. Закрывая глаза, шумно сглатывает и откидывается на кожаное сиденье, что сводит с ума своим удобством, но больше — свои мысли. Он просто представляет, как мог бы сейчас оказаться не в этой машине, где пусть даже более чем достаточно тепло, а там, где тепло всегда. Где не нужно прятаться в нескольких слоях одежды, где не нужно скрывать свою кожу, что так просит жаркого солнца и цвета загара, где можно ходить по песку босыми ногами. Джено никогда не был на море, но думает, что совсем бы не нашёл неприятными эти ощущения забивающегося песка, который был бы горячим. Возможно, это последняя мечта, что осталась в нём тлеть, потому что — неисполнимая. Он знает, всё знает, всё понимает. Ничего, не в этой жизни, в следующей. А может сегодняшней ночью ему это приснится под такими сильными ощущениями за весь длинный вечер, хоть как-то же они должны отпечататься на нём. Но как же так? Прошло столько часов, он от бессилия сжимает пальцами простынь, потому что сон совсем не хочет явиться к нему, чем ещё больше распаляет воображение, память и неугасающее сознание. — Боже, я и подумать не мог, что ты такой хвастун, На! — смеётся Джено, потому что всегда думал на другое. — Это моё, так что могу. — Подстёгивает выёбываться, поэтому ебашишь? — Мне незачем кому-то что-то доказывать. Некому. А сегодня я лишь хочу показать тебе некоторые интересные вещи. — Типа… потому что сам я их не увижу? — Нет. Потому что тебе они не нужны. А мне интересно твоё мнение. Джено бы соврал, если сказал, что всё в его жизни плохо. Скорее, плохо в его голове. Тот мрак, что он сам создаёт у себя в мыслях, окрашивает его жизнь в чёрный. И он так отчаянно больше не хочет этого. — Я думал, что костюм и ты — чисто неразделимые штуки. Никогда бы не подумал, что мне выпадет такая честь увидеть тебя без него. Джено сразу же после больно кусает себя за щеку, потому что слышит, что сказал. — Ну, мне остаётся лишь надеяться, что ты же не думал обо мне как не знающим таких простых вещей? Хвала небесам, тот ничего не понял, а если и нашёл, то тактично промолчал над глупостью Джено. Лишь опять его такой вкрадчивый взгляд, который с каких-то пор стал пробирать насквозь, но он не имеет той силы, что держала долго и нудно, потому что голос… Он совсем простой. — Не скрою, — склоняет Джено голову во что-то напоминающем извиняющийся жест. — Были мысли. — Я совсем обычный Джено, такой же, как и ты. У меня тоже есть проблемы, трудности и переживания. Не нужно считать меня кем-то другим и придумывать за меня то, что я мог бы делать. Но я не могу, а это всё… Он сгибает палец и без звука стучит им по воздуху, как по глухой поверхности. — В твоей голове и неисполнимое. А в голове у Джено лишь сменяющие друг друга воспоминания его проёбов. — М-м, нет, нет и нет… — произносит в задумчивости Джемин, продолжая листать какую-то ленту. — Лексус не для тебя, ты для него слишком маленький… — Знаешь, — неожиданно для себя начинает Джено, когда ловит взглядом одну из стоящих на парковке машин, — я где-то слышал, что мужчины, покупающие себе такие большие тачки, пытаются компенсировать таким образом маленький размер своего члена. Джемин заинтересованно поворачивается к нему и ждёт продолжения. — А девушки и женщины — маленький размер своей гру… — …сти — перебивает его Джемин, уже даже не стараясь скрыть, как не только ему самому смешно, но и Джено. — То есть, если я правильно тебя понимаю, мы — по картам? И первый заходится чуть ли не в каком-то припадке, смеясь настолько, что это подхватывает и Джено, вцепляясь крепко в кожу кресла, чтобы не свалиться. — Подумать только! — чуть позже начинает Джемин, утирая какие-то слёзы от их мерзких шуток. — Сижу в собственной машине, а сам Джено Ли шутит мне шутки про члены. Он как-то прикрывает глаза, чтобы типа восхищённо вздохнуть, но давится в собственном же смехе. — На самом деле это ещё ничего, — чуть выжидает Джено с улыбкой, чтобы потом продолжить более поставленным голосом: — После того, как меня в начале средней школы запихнули в музыкалку для, так сказать, обуздания строптивого характера, а я, как всегда не оправдал надежд и вместо этого собрал компашку для исполнения вершины творчества Моцарта в его любимом юморе, ну, знаешь, ту самую, которая «Ли…», кхм, то есть… «Давайте будем счастливы»… После это нас выгнали с того зачётного балкона, а меня так вообще из их шарашкиной конторы. Но я что этим хотел сказать-то?.. То, что потом я всё-таки пыл поумерил и отошёл от прежнего сквернословия, как и чего-то похуже, чем простые хуёвые шутки. — Согласен, согласен! — not bad в исполнении Джемина это что-то, убеждается Джено. И он поворачивается к нему так резко, чтобы понял во всём этом движении его полнейшее оскорбление. Вскидывает рукой, чтобы хлопнуть звонко, но не больно, конечно же, потому что зачем ему вообще это надо? Просто обычный… жест, так все делают… Джено чуть не воет в мыслях от того, как это самое слово просится на язык, хотя какие они с Джемином друзья вообще? Это же так смешно, смешнее только «Это безумный, безумный, безумный, безумный мир». — Так, На! — выкрикивает весело Джено от очередной своей гениальной идеи. — Тест на совместимость: «Лав Локдаун» Канье, да или нет? Джемин поворачивается к нему так, будто и не услышал вовсе. Или услышал, но тупит, не желает выдавать там что-либо. — Да я как-то Йе не особо и слушаю, — произносит он тормознуто после минутной задержки. — У меня брат и Вон ещё, когда на треню тащат, вечно его врубают, ну, знаешь, те самые, которые для поднятия какого-то там духа. Не знаю про спортивный, но я последний сам испускал, когда хотелось просто выблевать себе все мозги не от постоянно крутящейся Stronger, а того, что он повесил в шестом кампусе ламинат с бумажкой, где такими огромными буквами напечатал «Трудись, достигай, добивайся…», ну и дальше по тексту. Джено на это понятливо кивает, так участливо, будто это с ним происходило. Потому что припоминает. Не совсем то, но похожее это точно. — Большому качку большая штанга, — кивает он головой, а потом улавливает подгоняющее хмыканье Джемина. — Всё хорошо, что хорошо качается. Джемин уже смеётся в голос, а Джено просто несёт куда-то, потому что он любит, когда от его слов у кого-то поднимается настроение. Тогда и у самого всё хорошо. — Как полагаешь, на трицепсах наколоть трицератопсов — хорошая идея? — и сам в подтверждение слов и для большего эффекта напрягает руку и приподнимает свитер. — В здоровом теле здоровый допинг. Джемин давится от смеха и отворачивается к окну, вцепляясь пальцами в кресло, а на очередную вставку от Джено с самым умным видом и поставленным голосом вообще ложится на руль и уже задыхается. — Большая грудь хорошо, а большой жим ещё лучше! — и ждёт ответную реакцию. Совершенно неожиданно Джемин, заставляя себя не смеяться, вскидывает руку, прося притормозить, говорит, что тот всё ещё остаётся его другом и не может позволить отзываться о нём так Джено. Вернее, даже Джено. — Юкхэй, он же вообще, ум и мозг, — продолжает Джемин, — качает всё, что можно. Читает Ницше, в отцовском кабинете висит его цитата в рамке «То, что нас не убивает, делает нас сильнее». Его, не отца, а Юкхэя. В адвокаты метит, точно тебе говорю. Или в кого похуже, потому что на его это самое я предложил: «Всё, что нас не убивает, мы не покупаем». Он обиделся. И снова закинул меня в свою команду, шантажируя тем, что расскажет брату один мой несчастный случай. Такие вот дела. Зовёт тебя ещё? — Что?.. — теряется даже Джено, но потом подбирается. — А, н-нет, вроде. Не помню, не встречал его. И тут до него доходит. Он приближается к Джемину, опасно склоняется и сужает глаза, пытаясь придать себе какое-то подобие опасности во плоти. Выходит так себе. — Ты что-то сделал, да? Колись, На! — Ничего подобного, — поднимает перед собой руки Джемин. — Сам пару дней бегаю уже от него. — Ты?! — не верит Джено услышанному. — Ну, вот так вот получилось. Продолжать он не собирается, по нему это и видно. Да Джено и не хочет вытягивать что-то, потому что не особо хочется слушать про крутого Вона, когда они оба даже вместе и стоить какой-то малой части его не будут. — Так «Локдаун» Канье, да или нет? — Что за внезапный допрос третьей степени, Джено? — А я просить не умею, чтобы ты мне его врубил, вот что. Джено показывает ему язык, Джемин, кажется, что совсем ничего не понимает, сбитый с толку. Медленно говорит, чтобы Джено в таком случае сам ставил то, что ему нравится. И он берёт в руки телефон, просит Джемина «поглядеться в зеркальце», а потом, довольный, набирает в строке поиска пару слов. Джемин как-то странно смотрит на все эти махинации и спрашивает, для кого включен «карплэй», но получает лишь отмахивание рукой от Джено. — Прошу, только не Amazing, — медленно тянет Джемин, когда следит за дисплеем. — Ага, а говорил, что и не слушаешь его. Ну так, «Локдаун» знаешь? — Не знаю. — Я тебе реально не верю, — поднимает удивлённый взгляд на него Джено. — Все знают, а ты нет? Да это же тупо гимн, это же главная-главная всего альбома! Да как ты?.. Чё, тебя никогда не кидали, что ли, не бросали? Ну, или чё, реально не страдал от какой-нибудь там любви неразделённой? Запретной. Джено тупо смеётся. Потому что ему смешно от того, как он представил. Джемин на это ему ничего не отвечает, а Джено продолжает, потому что не верит до сих пор, что тот как-то пропустил эту эру, где песня звучала из-за всех щелей, была проигрываема везде, где только можно. Он об этом ему и поведывает, теряясь под своими воспоминаниями как просто о крутом треке, а не о том, что она была у него с прямым таким назначением. Не успокаивала его, как остальных, не описывала чувства, вложенные исполнителем. — Просто не понимаю, как ты ни разу её не слышал, На! Даже я, я, вообще ни разу не любитель рэпа или хип-хопа, слушал и чуть ли не рыдал от того, какой он крутой. Я тогда вообще мелкий был, и для того времени это была просто вершина музыки, которую я когда-либо знал. До сих пор помню его слова о том, что этот альбом «терапевтический» — наверху, типа, так одиноко. До слёз же, сука! Он же даже для полноценной передачи сменил жанр на поп, понимаешь, как выразил всё круто?! А ты так нахально и нагло игнорируешь, На! Джемин на все его восхваления отвечает какой-то тишиной. Будто и не слушает совсем. — Я не игнорирую, — внезапно тихо произносит он и тянется к своему карману. Очередную сигарету Джено замечает тогда, когда тот уже подносит зажигалку, и поэтому возмущённо толкает в плечо, заставляя отказаться. — А что тогда? — без интереса спрашивает Джено, потому что уже побыстрее хочет окунуться снова в этот давно забытый темп сто двадцать ударов ударов в минуту. И он делится он своими давними мыслями и представлениями: — Мне кажется, если бы меня бросили, я бы только её и слушал. — Да нет, Джено, — подаёт как-то голос глухо Джемин и усмехается. — Если бы тебя бросили, ты бы ничего не смог слушать вообще. Джено отмахивается. — Ну, ты же слушаешь и ничего. — Так и меня не вчера кинули. — Так всё-таки кинули! — как-то даже слишком оживлённо подмечает этот факт Джено. Не особо хотел узнавать, но узнал, словно добился чего-то. — Ты так радуешься этому? Джено как-то стухает. М-да, некрасиво вышло. — Н-нет, нет, — протестующе машет он руками. — Просто… — Без просто. Ответь. — Я не знаю, — честно признаётся он, потому что лезть в чужие отношения ему нет никакой нужды. — Ну, наверное были причины у… кого, кстати, там были они, чтобы тебя… Вот так вот. Джемин же будто его не слушает. Он усмехается своему. — А вот Юкхэй сказал своё любимое, что мусор сам себя вынес. Грубо, конечно, но… теперь и сам так начинаю думать, хотя ещё пару месяцев назад не смог бы и разрешить так отзываться ему о ней. — О ней? — выхватывает жадно Джено. Джемин не отвечает, а отворачивается к окну. Кажется, никто не думал, что всё зайдёт не туда, совсем не туда. — А давно ты стал, эм… по мальчикам? — ровно сказать не выходит. Выходит что-то нервное и корявое. — А разве нравится лицо или пол, а не сам человека и его интересный характер? Или то, что просто такой он вот один и всё. Ни на кого непохожий. Джемин произносит это так быстро и так, будто это единственное, во что он верит, что Джено не находится с каким-то правильным ответом. Он его не знает просто-напросто. Но как Джемин к окну не отворачивается, а просто вяло смотрит на свои джинсы, что натянулись на коленках. — Джено, — вдруг слишком вкрадчиво начинает Джемин. — А ты когда-нибудь любил? — Я чёрный крепкий чай люблю, — бросает Джено. Потому что нет, потому что никто ему ещё ни разу интересен не был так сильно, потому что не понимает он до сих пор ничего в этом моменте жизни про отношения. И признаться в этом Джемину тоже не хочется. Но тот больше с вопросами не лезет. Он кладёт правую руку на руль, что-то пальцами отстукивает и принимается говорить. — Одна из причин, по которой я курил, сколько себя помню, — курить я любил. Так мне казалось. Довольно долго. А человек никогда не откажется от того, что любит. Это как в любой зависимости — до поры до времени ты уверен, что это любовь. Ситуация меняется ровно в тот момент, когда осознаёшь, что просто зависим, болен и слаб. Любовь — это когда радость и удовольствие, зависимость же — страхи, нервы и боль. Когда ты это поймёшь, тебя отпустит. Меня отпустило. — Ты её вспоминаешь? — неожиданно даже для себя интересуется Джено, смотря на Джемина. — Нет, — легко отвечает Джемин. — Давно нет. Только сейчас вот, ты попросил, но я тут же и забываю, потому что не нужно мне подобное больше. Но никогда бы не подумал, что есть такое крутое чувство свободно вспоминать и понимать, что ничего больше не держит. Отношения, видимо, не для меня. Потому что я хочу быть с человеком всю жизнь, а не на пару лет. Обрывает сам себя, будто мысль не заканчивается, смотрит уже перед собой в окно, а потом выдаёт что-то поистине странное, отвлечённое, отдалённое: — Надо мной брат и Юкхэй смеются, — и сам усмехается сказанному, чуть наклоняя голову. — Часто говорят, что я старомоден. Но я не разделяю их мнения, хотя, может, таким и кажусь. Просто, перепробовав многое, всё равно понимаешь, что лучшим вариантом останется классика. Любая классика. Когда спокойно приходишь к этому, то и не нужно тебе больше уже ни за чем гоняться. Твоё всегда будет ждать тебя. — Как последний товар на сумасшедшей распродаже, — тут же добавляет Джено, посмеиваясь, но не потому что ему действительно смешно, а просто хочет убрать эту повисшую серьёзную тяжесть. Сильно. Сильные слова. Но не время, чтобы понять. И Джено возвращается к тому, что упущено было. — Но ты же куришь до сих пор, — смотрит он на Джемина. — А мне нравится это, — легко пожимает тот плечом. — Мне это не мешает. — Мне мешает, — признаётся Джено, потому что хочется. — Здесь мешает. Как внезапно ещё больше хочется окунуться снова в этот давно забытый темп сто двадцать ударов ударов в минуту, чтобы выбросить из головы тяжёлый разговор, и он сделает это. А ещё внезапно хочется растормошить Джемина, который так внезапно перестал быть на одной волне с Джено, а ушёл куда-то в себя и не желает возвращаться. Не желает поддаваться. Это странно. Но Джено так просто его не отпустит, не сегодня. Это точно. — Прибавь-ка на всю, сейчас я покажу тебе шедевр шедевров всех клипов! И он даже усаживается поудобнее, а потом передумывает и сильнее за рукав толстовки тянет Джемина к дисплею, предупреждая как бы, что сам знает весь текст наизусть и не сможет сдержаться, чтобы не поорать его в такой крутой акустике. Джемин смотрит на него, потом на дисплей с проигрываемым старым клипом и снова на Джено. Как-то странно кивает и смотрит, чтобы, видимо, внимать чему-то там, но от чего просто балдеет Джено. — А вообще песенка добротная, — поворачивает его голову к дисплею на панели Джено, потому что ему не нужно внимание на себя, а нужно на видео. — Привлекает необычным битом, отчётливым, частым басом и страдающим голосом Канье. Тебе понравится. Белая комната с Канье в белых одеждах медленно крутится на экране, Джено попадает под этот крутой звук, отбивая пальцами в воздухе ритм, и закрывает глаза, не сдерживая больше улыбки. Ему не нужно смотреть, он всё помнит, хотя и давно не видел. Джемин же сосредоточенно следит за происходящим, так, будто это документальный фильм для детального изучения. И Джено держался, честно держался, сколько мог, но на припеве послал всё к чертям, чтобы просто так орать в голос, неспособный перебить громкость в машине — so keep your love locked down. Your love locked down, и Джемин уже странно смотрит на него, а Джено толкает его и говорит, чтобы не тормозил. Сильно толкает, тот даже дёргается в сторону. И Джено становится так плевать на всё вокруг, он уже в такт тузенцам на тамтамах отбивает по плечу Джемина тот самый ритм, не переставая смеяться. — Ну, давай же, тут слов-то ничего, — подбивает он его с собой. — Точно запомнил уже их. А потом строит какое-то лицо не совсем попрошайки, но и ни с намёком, что не отстанет просто так. — Ради меня, На, подпевай со мной. Джемин отмирает и усмехается. Своей той самой, которая и наглая, и нахальная, и ещё какая-нибудь, но точно показывающаяся, что в стороне он не останется. Что Джено просто так не выиграет. И это что-то нереальное. То, как всё пространство вокруг превращается в какое-то бешеное, с громкостью, орущими битами, орущими людьми в машине под надрывающегося Канье и бегающее племя. Топать ногами, как они, но только в машине, трясти головой, чтобы выдавать какие-то танцы руками. Джено смотрит-не-смотрит Джемину в глаза, он ничего не видит перед собой, когда подпевает бессвязными словами, потому что не успевает. А потом и вовсе закрывает глаза, закатывая их и улыбаясь. Ставит на проигрывание ещё раз, чтобы вместе поорать-подпевать с криком: «Нет! Нет! Не-ет!». И хотя для Джено знакомая давно песня всё равно остаётся не своей, нисколько не родной из-за языкового барьера, он не хочет задумываться о новом открывшемся факте о Джемине. Наверное, это круто, как-то мельком думает он, ну, слушать и понимать всё изначальное значение, а не как предоставят переводчики в интернете. — Заебись! — выставляет он большие пальцы сразу на обеих руках и не может перестать смеяться, хотя уже все лицевые мышцы ноют и даже горло немного от такого внезапного порыва повеселиться под моментом. — Ты красиво поёшь, — подмечает Джемин и даже не старается сбавить громкость трека. — Ну так! — хмыкает Джено. — Годы в музыкалке делают своё дело. И гены немного. Совсем немного, потому что что они вообще такое, если самому ничего не делать? Джемин согласно кивает головой. — О! — вспоминает Джено, потому что его понесло, и он не будет извиняться, потому что Джемин сам подвёл его к этому — пусть теперь терпит. — Раз уж мы о Канье… — Только не Stronger!!! — орёт Джемин и ржёт сам с себя же. И Джено так нравится это. Так нравится, что он будет даже не против, если Джемин набьёт ему лицо за этот самый «стронгер». Или «эмэйзин». Или, что ещё хуже — круче, конечно же — «ниггас ин пэрис». Но он всё-таки пойдёт дальше, хотя и не отказался бы увидеть того, как Джемин будет злиться на вьетнамские флешбэки этих треков. — Ладно, бля! — в такт ему кричит с улыбкой Джено, совершенно не находя и доли какого-то стеснения. Только не с ним. Он снова выуживает из своей памяти, из всего того огромного количества названий, одно и вбивает уже музыкальном приложении. — «Канье в моей голове»? — читает Джемин и усмехается. — Я даже не знал такого исполнителя. — Я вообще много крутых и малоизвестных знаю, — случайно выпаливает Джено и сразу же говорит себе заткнуться, потому что он обещал себе затолкать все свои интересы куда подальше. На время. — Хотя нет, не хочу её, она скучная. И говорит это, уже когда композиция начала играть. Он её мотает, обдавая всё вокруг странной смесью ломанной громкости и на самом-то деле не такой уж скучной песней, но, как бывает в такие моменты, когда в руки попадает поделиться чем-то, что раньше невозможно будоражило, всё, абсолютно всё кажется не тем. И поэтому Джено перепрыгивает с одного трека исполнителя на другой, мотая только так, но Джемин нисколько его не останавливает. Это тоже странно, Джено думает, что сам бы давно взбесился на подобное и стопанул на чём-то, лишь бы не слышать подобный мусор и издевательство над музыкой. Которое совершает сейчас сам. — Во! — наконец соглашается он на то, что внезапно не вызывает у него отторжения, и хлопает себя по бедру. — Вот это нереальный кайф, тебе нужно узнать. Он с довольным видом откидывается на спинку кресла, вслушиваясь уже в крутые звуки трека, напоминающие искажённый ход часов, и даже не рассматривая обложку с каким-то устаревшим мотивом на Тейта Лэнгдона, перечёркнутым фиолетовым мазком краски. Он кайфует от такой крышесносящей музыки, которую ну просто невозможно игнорировать. Её точно нужно слушать вечером и в темноте, чтобы достичь наслаждения и той степени кайфа, что вложил автор и пытался донести своим красивым голосом. Или даже не в темноте, а вот как у Джемина, в неоне синем. Или уже фиолетовом, действительно, Джено закрывает глаза, ничего не хочет соображать. — Хотел бы я спросить, намёк ли это какой, такой прозрачный, но, наверное, не стоит, да, Джено? — как-то сдавленно произносит Джемин. — Ты совершенно точно ничего не имел в виду. И до него доходит. На припеве, ага, когда он так пялится — непонимающе, но это не видно — на Джемина. Просто… блять, свистит в его мозгах. У Джено в мозгах, у Джено, когда он понимает, к чему подвёл. И сам, к тому же. — Да. Совершенно точно. Ничего такого, просто слушаем красивую песню. — Хорошая песня. Его очередь говорить сдавленно и неуютно уже сидеть в кресле, хотя что такого, это же просто обычная песня. С очень красноречивыми строчками на самом деле, которые с Джемином уже играют абсолютно не так, как Джено бы знал их один. И это… напрягает. Очень. Заставляет застыть кровь в жилах и не сметь двинуться с места, чтобы выключить. Музыка в салоне оглушает собой, Джено боится взглянуть на Джемина. Ты, я и твои грязные мысли, думает уже Джено. Думает о грязных мыслях Джемина, вот это да, и удивляется сам себе. — Красиво, — просто говорит Джемин, когда песня подходит к концу. Джено вскидывает на него какой-то воспалённый взгляд, чтобы так глупо подметить, как тот, даже не смотря на него, дёргает одной бровью. И Джено подвисает, потому что не знал, чтобы тот так умел. Выглядит… подвисающе, ага. Залипательно почти, потому что тому идёт. Подлецу всё к лицу, больше себе объясняет Джено, чем ситуации. — Ещё раз? — спрашивает тихо Джемин, а Джено его не понимает. От слова совсем. — Давай твой любимый, — выдыхает Джено, вжимаясь в сиденье и закрывая глаза. — Тот, который «стронгер». Или «эмэйзин». Или, что ещё круче, конечно же, «ниггас ин пэрис». Джемин поворачивается к нему так резко, что Джено так же резко отпускает, и он не сдерживается и смеётся в голос. Вот так вот неожиданно, он боковым зрением видит, как Джемин его прожигает уже своим тёмным взглядом. — Джено, ты… — и тоже так удивлённо-восхищённо, но произнести всё равно до конца не может. «…такая сука», — заканчивает он за него в мыслях быстрее. Просто потому что знает. Джено это подкупает, он поворачивается к нему с горящим лицом, желая как никогда слышать продолжение. В исполнении Джемина. — Договори! — требует он так отчаянно, потому что ему интересно. — Не могу. — Можешь! — и сам будто ближе тянется, чтобы заставить Джемина. Тот же как-то смог один раз заставить, и Джено сможет его. — Не ври мне, что ты там как-то следишь за своим языком или речью. — Не слежу, — просто соглашается Джемин. — Но тебе такого не скажу. Просто потому что не могу так — и тебе. — Сука! — не выдерживает Джено, но тут же хочет исправиться: — Я про себя, если что. Ну, ты понял, да, ага. Джемин смеётся и склоняет свою голову, будто пряча эту усмешку от Джено. — Ну так, — лениво рассматривает свои ногти Джено. — Мы будем слушать или нет Stronger? — Да делай, что хочешь, Джено, — вздыхает Джемин, сдаваясь. — Делай, если это тебе нравится. Щедро, думает Джено и ставит Amazing. А дальше, то, что происходило, то, что он делал сам, то, что не делал Джемин… Всё смешалось, он отказывается признаваться в… том, до чего дошёл сам и подвёл Джемина к этому, когда совершенно помнит, что запрещал себе. Он тупо тянул голосом, подражая Канье, подражая тем глухим «у-ух» на фоне, подражая Джизи. Ему было смешно, весело и просто хорошо-легко, он будто бы издевался над чём-то святым для всех рэперов, вот так вот просто вскидывая какие-то движения руками, на которые его подталкивало всё, начиная от манящего мотива музыки и заканчивая нисколько не протестующим Джемином. Лишь только смотрящим. И то, как он смотрел на него, заставляло Джено забывать всё вокруг, забываться самому, отдаваясь полностью в своё веселье, никем, ничем не контролируемое. Не запрещаемое и не осуждаемое. И он тупо подтанцовывал, тупо тянулся к чёрной-чёрной толстовке Джемина, чтобы так нагло накинуть тому, не ожидающему, капюшон на голову и затянуть шнурки. И смеяться от этого Джемина, смотря только на какое-то подобие улыбки, что была не скрыта за оверсайзом его одежды. Казалось, что Джемин смотрел, а Джено смеялся, но на самом деле было то, что Джемин смотрел, как смеялся Джено. Они слушали громкую, слишком выбивающую последние мозги Wolves, поэтому Джено думает, что сделал, то сделал. Признаться себе не не может, но игнорировать после — да. Потому что до сих пор не понимает, что это было, почему так просто послушал и пошёл на… «А у На крутая толстовка, такую же хочу себе», — гонит он от себя последние воспоминания тихого и низкого, но резкого выдоха с таким простым «иди ко мне»; трёт виски и глаза, под которыми слишком отпечатаны чуть запотевшие окна в тачке Джемина; закутывается сильнее в одеяло, потому что ощущение горячих ладоней по собственной спине греет намного больше, чем все пледы в его комнате. Это до сих пор странно, как Джемин гладил его по ушибленной пояснице, когда Джено просто до глупого долбанулся о руль. Как тот долго и шёпотом спрашивал у него, больно ли, и то, как Джено впервые нашёл, что шея Джемина такая тёплая, если уткнуться носом в этот сгиб. И — почему-то — определённо сидеть на его бёдрах в машине удобнее было, чем тогда, давно, на кровати, в снятом номере. Он и Джемин — худшие в удаче. Джено не грустно от того, что он так и не смог сегодня заснуть. Ему заёбано плохо от того, что сон, хотя бы в полчаса, не стёр все его мысли о прошедшем дне, как это бывает обычно. Не смог избавить его от того вписавшегося настроя, а теперь всё смешается в одну сплошную кашу из трудно разбираемых составляющих под конец дня. А день у него сегодня трудный. Который уже встречает его звенящим будильником и босыми шагами по паркету за дверью. Ну, а уже после он избегает Джемина, скрываясь за стенами и прячась в кабинетах, потому что понял — пора с этим всем покончить. А не то у самого случится мощнейший и собственный локдаун.