Локдаун

I

Зависимость от людей — самая худшая из существующих зависимостей. Потому что её нужно подтапливать невозможным — тем, что ты нужен тому, когда на самом деле нет. А когда нет невозможного, в ход идёт второстепенное — твои зависимости от плохих и печальных мыслей, твоя зависимость от той последней сигареты во вторник, того стеклянного стакана с виски с прошлой недели. Зависимость от таблетки, которая должна была отправить спать, но не справилась и даже в удвоенной силе, а теперь тонет где-то запитой не водой, а в шестидесяти градусах. Добро пожаловать в комнату, он тут прячется. Может пригласить тебя остаться, но пытается отсюда выбраться. Окна видят боль, они чувствуют её, а занавески знают его имя — они кричат: «Убирайся отсюда!». Он не знает, почему никогда не может уйти, когда всё, что у него осталось, — это воспоминания. Думает, хочет, чтобы твой призрак был его компанией. Этот дом полон того, что они делали, а ты всё ещё звенишь в его пустой голове. Он не может отпустить то, что вы оставили. Он не может отпустить тебя. И теперь цепляется за ниточки, ведь ты всё ещё звенишь в его пустой голове. Слева и по коридору висят картины с кривыми гвоздями. Они тоже: «Убирайся, убирайся!». В заполненной дымом комнате, в заполненной дымом комнате, здесь человек без лица, размытый от старости портрет в рамке для фотографий. Он не сможет выбраться отсюда. Двери продолжают падать, он чувствует их. В комнатах витают мысли, и он слышит их: «Убирайся!». Этот дом полон того, что вы делали, и его кровать знала. Каждый дюйм твоей кожи, он не сможет отпустить то, что вы делали. Теперь его ванна наполняется твоим силуэтом. Ты знаешь, что он не отпустит тебя? «Малыш, говорят, всему есть своя причина». «И те, кто раньше был влюблён, вновь будут вместе, те, кто любил, вновь воссоединятся». «Видеть, как ты уходил, видеть свет, который погас; на коже остался след возмущения». «Милый, говорят, что ты снова будешь моим». «Не называй меня так, у меня было всё!» «Милый, под каждой ложью скрывается правда». «Но мне не хватало тебя ночью в отеле». Он продолжает смотреть в стену. Он ушёл пару минут назад или час, а может уже и несколько; он не понимает уже. Не понимает. Не понимает. Почему его всегда оставляют. Люди, которые важны ему, которых он любил, уважал, которые были дороги ему; их совсем немного, меньше пяти. Люди, для которых он был готов делать, что угодно, идти, куда угодно. Для которых он мог забыть себя, лишь бы быть с ними, лишь бы они были с ним. Не уходили. Но опять он здесь, он принимает ещё одну реальность, свою реальность, где ничего не может удержать людей, если ты им безразличен. Была она, был он и был Джемин, который что тогда, что сейчас не смог удержать. Была она, он делал для неё всё, что пожелает маленькое детское сердечко. Да, всё глупо, всё наивно и избалованно, но он отчаянно желал, чтобы она осталась с ним. Это была даже не прихоть, это было первое и настоящее чувство, когда ты знаешь, что нашёл того, кто будет всегда тебе подходить, кого ты всегда поймёшь, будешь слушать, редко или вообще никогда не опустишь ниже важного в своих приоритетах. Не осудишь, не увидишь плохого. Идеальна. Идеально требовала сладких конфет, он до сих пор помнит этот кокосовый вкус чернослива в шоколаде. Любил ли он? Как и сейчас, возвращается, спрашивает себя, ищет ответы. Но ему не с чем сравнивать, поэтому говорит нет. Не знает, что это за чувство, но думает, что-то сильное. Наверняка сильнее того, что было в его десять, потом ещё через парочку лет. Взрослые говорят, дети не умеют любить. Говорят, слишком рано. Говорят, ничего не понимают ещё. А те взрослые, которые уже взрослее взрослых, отвечают, что такая любовь самая искренняя. Чистая, неискушённая. Он так не думает. Помнит её просьбы в улыбке мягких губ, помнит требования, пальцами крутившие локоны светлых волос. Помнит сверкающую радость в уголках глаз, ещё не тронутых чёрной тушью. Она говорила: «Вместе. Навсегда». Она обижалась и дула эти самые губы. А он не мог перестать восхищаться её разноцветным характером, где видел жизнь. Она заменяла ему весь мир, потому что своего у него попросту не было. Не дали и не научили. Странно хотеть такую же жизнь, когда так мало лет, но он хотел. А её всё не было и не было, как бы не пытался построить. И тогда он начал присваивать. Поэтому он оставался с ней, он привык к ней, он не видел жизни без неё. Боже, как красиво она улыбалась! Редко для кого-то, больше от него и для него — так смотрел неправильно. И он начинал видеть жизнь, начинал чувствовать другие чувства, которые просыпались только рядом с ней, а может это и она сама их будила или даже создавала — столько лет прошло, а он до сих пор не определился, не понял. Прекрасная, она была для него всем. Жаль, что он для неё — нет. Тот, от которого быстро устаёшь, тот, с кем находит за минуты скука. Тот, кто будто забирает тебя от других. И тогда она не вынесла. Она тоже ушла. Надолго, навсегда. Оставив выгравированные воспоминания жемчуга в ушах с кристаллами и светлых, светлых волнами волосах, которые по спине всей длиной так блестят, что не можешь думать. Оставив ощущение драпа клетчатой юбки под пальцами и калифорнийского тёплого дождя летом, хотя познакомились в Канаде. Провинция Квебек, он ненавидит это место своего конца. Она оставила его, ушла, бросила, забыла. Не пожелала. Он не удержал, не смог. Но запомнил, выучил. Понял, что она не первая его бросила и она не последняя. Будет много, если он захочет в ком-то увидеть свой интерес. Людей невозможно удержать собой, своими мыслями, своими желаниями, если ты им не дорог. Людей невозможно удержать подарками, деньгами и влиянием, даже если ты им не дорог. Все те, в ком он нуждается, не нуждаются в нём, вот в чём парадокс. Он уже давно не задаётся вопросом почему, он принял это как приложение к своей карте жизни, написанной где-то с его рождением. Не знает, почему именно с ним, но так работает и исправить он не может, хотя пробовал, пытался много раз. Не его. Что ему не принадлежит, всё равно не будет его, как бы он не получал. Словно в насмешку, дразнясь, в его руки попадает жизнь и так же быстро ускользает, показавшись стороной, что ему никогда не отроется полностью. Он уехал, чтобы выстроить себе всё искусственное, но его и только его. Что не оставит хозяина, что не бросит, не скажет: «Прости, но…».

II

Но он продолжает смотреть в стену. Выходить из комнаты и идти куда-то совершенно не хочется. Не сейчас, не сегодня. Потому что сейчас он немножечко умер, но завтра обязательно восстановится, потому что так надо, так требуют от него. Даже если больше не хочется. Он знает, сам виноват, сам повёлся, купился и купил, придумал и надеялся, что сработает, но напоролся так сильно, что больше не чувствует даже боли. Она утопила всего его в себе мысленно, а в реальности с этим справляется уже вторая бутылка за который час, где он потерялся во времени: Джено, кажется, ушёл рано утром, а сейчас всё равно темно за окном. Он не верит, что мог так долго просидеть на полу, упираясь затылком в кровать, не верит, что снова повёл себя, как последний идиот, теряя всё, что у него было. Всё, что держало его близко к той жизни, что он тянулся уже давно, но не мог получить с теми, кто был у него раньше. Они все не те, они не могли дать ему то, что он просил, так страстно желал всю жизнь. Но и он сам чётко не мог объяснить, что ему нужно, потому что понял это совсем недавно. Вернее, ему подсказали. Но не словами, а действиями. Он впадает в какую-то сонливость, но не спит; в транс, но не теряется. Он всё слышит, всё видит, но не нужно ему ничего из этого. Слышит и шум с улицы, слышит шум трасс, шум соседей, гул работающих бытовых приборов. Видит и накрывающий вечер своей темнотой без солнца, видит искусственное автоматическое освещение, что выступает на работу. Но ему так безразлично на эти дела, потому что в мыслях только он. Он гуляет в его голове, хозяйничает, настолько обжился. Он знает, запомнил всего его предпочтения, что тот ему показал, и те, что сам нашёл. Он правда удивительный. Простота, за которой кроется что-то богатое, что-то яркое и действительно завораживающее. У него жизнь, вернее, одна её сторона, о которой мечты. А другая его сторона убивает одним своим существованием все мысли, как только он подумает, что переживает этот человек. Он так хочет ему помочь, он пытался, много раз пытался, хотя и знал, что тот не примет, оттолкнёт, не сможет понять, принять, воспользоваться. Но всё равно пытался, потому что хотел, честно хотел. Бездумно водя ладонями по ворсу светлого ковра, он вспоминает всё. С самой первой минуты. Не в том ужасном клубе, не в каменном квадрате прохода. Раньше, гораздо раньше. Он увидел его в том заснеженном дворе, с его смехом и улыбкой и рядом с девочкой в белом пуховике. И в этот момент никто его не мог отвлечь, потому что он уже тогда потерялся. Он помнит, он всё прекрасно помнит. За всё, что он совершил под этим помутнением рассудка и желанием обладать, за это всё хочется убиться. Ему физически плохо, до криков в голос и отрицающих мотаний головой. Виновен. Руки всё так же беспокойно блуждают по ковру и заходят по кровать, когда он пытается достать пустую бутылку, что слишком быстро для его воспалённого мозга закатилась в темноту. Он не соображает, что делает, когда шарит ими, всё больше и больше прикладывая усилий достать несчастную бутылку, которая совершенно точно ему не нужна. Но выуживает лишь маленькую пластиковую тубу, что каким-то удивительным образом оказалась там. Пытаться плавно вытащить круто засевшую крышку с его руками, в которых сейчас нисколько владения, — это что-то. Заторможено и непонимающе смотрит, как белые кругляки фейерверком разлетаются в одну стороны, звонко и радостно рассыпаясь по полу, обдавая всё крепким ароматом кофеина. Даже этот маленький пластик кидает в воспоминания. Просто. За что. — Не судьба, — произносит он, даже не находя в себе удивления на то, как заплетается его язык. Оказывается, он давно пьян, так пьян. Но не сделать ещё парочку глотков, чтобы закончить и эту бутылку, не может. Он зависим, но не от алкоголя. В его ничего не соображающей больше голове всё так же проносятся воспоминания, он слышит голоса, но не хочет думать, откуда они. Слышит хлопающие двери, щёлканье выключателями, звоны ключей, тяжёлые шаги, но не верит им. Не верит себе, потому что это всё так далеко, а здесь и перед ним такой живой в картинках он. И он будто тянется к нему, когда его резко дёргают назад. Тогда будто бы и на мгновение проясняется разум, когда различает перед собой перекошенное злостью лицо брата, но так же быстро отмахивается от образа, потому что не верит. Как оказалось, зря. Брат, вполне себе живой и нисколько не образный, хватает, будто дрянного щенка, трясёт его за плечи, хлёстко бьёт по щекам. Он это видит, а потом к нему и возвращается способность распознавать речь, но он мечтает провалиться куда-то обратно, чтобы всё это происходило не с ним. Опять не повезло, он забыл о приезде, сейчас будет расплачиваться всем, что у него есть. Пытается ухватиться за ту пропасть, в которой находился и ничего не воспринимал, пытается снова упасть в эту безысходность, чтобы утонуть там на время и не слышать всех тех слов, что упорно бьются в него обозлённым голосом брата. Он успевает только подумать, что тому надо, как его с силой встряхивает тот за плечи, настолько, что слышит хруст костей несправляющегося тела. Он ошибся, когда назвал это обозлённостью. Это самая настоящая разъярённость, которую он видит впервые и не понимает, с чего. Вернее, он забыл о ней, давно не встречались с этой красоткой. — Что мне надо!!! — рявкает ему в лицо. — Это что ты тут, твою мать, устроил?! Брат трясёт его сильнее, и с каждой секундой его голос становится всё громче и громче, срываясь в рычании, которое, наверняка, слышно даже за стенами. Не хватало только снова полиции от милых соседей. — Объясняйся, чёрт тебя дери, что тут происходит!!! Он начинает хлопать ладонями по его лицу, но немного не рассчитывает силы, превращая это почти в удар. — Джей, отвечай мне! Что с тобой происходит? Он пытается вырваться из цепких рук, но брат держит крепко, не отпускает. И тогда он ударяет. Но с его состоянием это не выходит куда-то в глаз или нос, а просто задевает плечо, но неимоверно выводит из себя брата. Он опрокидывает Джемина на пол, удерживая всем своим телом и не позволяя вырваться. — Говори. Цедит он сквозь стиснутые зубы, ещё достаточно сдерживая своё раздражение. — Зачем. Отдирает от пола вмиг ослабевшее тело. — Ты, — встряхивает опять за плечи. — Опять напился. — Завали, а, — протяжно ноет он, совершенно не чувствуя на себе его действия. — Джеф, хоть раз заткнись, когда тебя просят. И так башка трещит, ещё ты орёшь тут. Джемин знает, что нарывается, но будет ли он останавливать себя? Совершенно точно нет. Всё, что он чувствует, всё, что заполняет его, это сплошная усталость. От всего. От своих мыслей, от своих желаний, от своих действий и попыток. Решений. Сегодня он наконец понял, что устал бороться за то, что теперь точно никогда не будет его, сколько бы не прикладывал усилий. Ему больше не хочется пробовать снова и снова, потому что впереди не мелькает призрачностью, не маячит своим задорным видом надежда, что он ещё сможет, если не сдастся. Больше он пробовать не будет, потому что и речи не могло ранее идти о какой-либо отдаче, на которую он думал, что после появится, обязательно появится. Ведь он старался. Пытался. Всё, что сейчас хочет, всё, что видится ему единственно правильным решением, это возможность уснуть. Да, он хочет лишь уснуть, как никогда ранее. Он давно забыл, каково это спать по вот такому вот накатившему желанию, а не по обязательности и расписанию. Поэтому сейчас идеальное время, идеальная, лучшая удача, выпавшая ему, и он ей воспользуется. Хотя бы она от него не уйдёт. Неважно, где вообще, он ляжет тут на полу, потому что эта потребность сейчас сильнее в нём. Он больше ни на что не обращает своего внимания, даже на рядом сидящего брата. Который до странного молчит, просто так наблюдая за всеми этими неуклюжими движениями, когда его собственный младший брат творит какое-то конкретное пьяное сумасшествие под нарушением координации движений. Он смотрит на это представление с укладыванием на ковёр с бутылкой под голову и понимает, что теряет считанные минуты. — Джей?.. — последний раз неуверенно зовёт Джеф, но получает что-то неразборчивое, но так явно напоминающее «отъе…бись!», что срывает тут же ему все запреты. Он больше не будет терпеть. Он знает, это не первый раз и уж точно не последний, поэтому и не жалеет вовсе, когда опять применяет силу. Потому что с ним по-другому нельзя, кажется, что хорошими словами он не понимает. Джеф переворачивает Джемина, поднимает за руки и так же подхватывает, толкая к ванной. Буквально тащит на себе, потому что тот хоть и на голову ниже, но по весу точно не уступает; «вырос мой мальчик, — грустно в его мыслях, — повзрослел мой мальчик». Встречая проявление слабого, но всё же сопротивления, не сдерживается на повышение голоса, вспоминая все прошлые разы. Так нельзя, но это последнее, о чём он будет задумываться, выкручивая вентиль с холодной водой на полную мощность. — Посмотри, — цедит он в отвращении, — до чего ты опять дошёл, посмотри на себя! Джеф не хочет сдерживаться в выражениях, зная, что Джемин совершенно точно его не воспринимает, уже отключаясь в своём полупьяном бреду. Он знает это. Так было всегда. — А из-за чего, ты же мне не расскажешь, да? — встряхивает снова это тело. — Не посвятишь, пошлёшь к чёрту, не понимая, что я тоже о тебе забочусь и волнуюсь. Да? Да!!! Отвечай мне, когда я спрашиваю! Джеф тянет его, вцепляясь в шею в обхвате, к ванне. У него почти это получается, потому что Джемин проявляет какие-то слабые попытки вырваться. Он больше не говорит брату отвалить, свалить, катиться к чёрту и в другие места, чтобы дать ему просто спокойно поспать. Он говорит то, что теперь Джеф точно не понимает, на мгновение ослабляя даже хватку. — Иди к своей Розанне. — При чём тут вообще Розанна? Джеф теряется тут же, потому что это сильно. Потому что Джемин всегда говорил, как рад за них. А сейчас это не он говорит. Это что-то в нём, что труднее понять с каждым годом, что отдаляет их друг от друга. Давно отдалило. — Да потому что у вас всё хорошо, как бы вы не ссорились. Клянётся себе, лучше бы Джемин орал снова и посылал. Всё лучше, чем тихое принятие. — Вот при чём! Иди, её успокаивай, а не меня. Я вообще, может, самый спокойный из всех, кого ты зна… Джеф один раз поверил ему, один раз потерял момент. Больше такого не повторится. Он не слушает злые слова, что посылаются ему, терпит удары куда-то в живот и в бока, когда пытается подтащить брата за голову к ванне. Всё-таки его сила сейчас в трезвости и понимании правильности своих действий, даже если сейчас это просто насильно держать под ледяной водой, которая уже и самого его морозит. Думать, как это Джемину, он не хочет. Потому что зол. Очень зол на него. Теряет контроль над собой из-за этой слепой злости, потому что не знает, чем всё, что сейчас происходит с ними, вызвано. Он не понимает, чем всё это создано, потому что буквально вчера ещё слышал почти радостный голос в трубке с обещаниями встретить в аэропорту; потому что давно не видел такого лица по фейстайму, которое прячет улыбки, ползущие против воли. Ничего не понимает, и от этого ему физически становится плохо. Он перебирает в голове, что могло бы спровоцировать брата просто так взять и напиться до одурения, просто в хлам, до катаний по полу и опускания себя так низко. До потери себя. Перебирает всё в своей голове, что знает и что предполагает, но это совершенно точно не подходит, он отметает и снова принимается за поиски. Такого давно не было. — Всё, хватит! — охрипшим и не своим голосом орёт Джемин, попадая под воду. — Выключай, я понял! Джеф, я понял, понял, давай, вырубай уже. Я сейчас от холода отключусь к чертям! — А… да-да, прости, — запоздало спохватывается он и разжимает онемевшие пальцы, освобождая Джемина от себя. Из-под себя. Джеф в пару движений достаёт из ящика аспирин, хватает стакан с раковины и наливает воды, а потом протягивает Джемину, который всё ещё тупо моргает глазами и пытается понять, что он вообще. Кто он вообще. — Ну, — начинает более расслаблено. — А теперь ты мне берёшь и рассказываешь, что это был тут за алкогольный марафон в одиночку. — Ничего не было. Джемин пытается стянуть с себя прилипшую футболку, которая мерзко холодит собой при малейшем движении. Он пытается проснуться, отбрасывает все эти медленные и жалеющие движения и резко снимает футболку через горло, обжигаясь от всей той воды, что там осталась целыми реками. — Я спрячу от тебя всё бухло в квартире. — Прячь. — И выброшу сигареты. — Выбрасывай. — Что это за таблетки рассыпаны? — Это кофеин. — Смешно, — брат не смеётся. — Поговори со мной. — Позже. — Хорошо. Следующий вопрос: кто такая Джейн? — Не знаю? — предполагает он честно, ведя бровью. Джеф выдыхает и принимается объяснять, потому что это надолго. — Я тебя ранее спросил, что тебе нужно. Ты мне ответил: Джейн. Или Дженна… Джинна, Джин, Джейн… чёрт с ними, не услышал точно, как там было. Кто это? Кого ты опять подцепил на свою голову… с кем… С кем, кого, когда, зачем… Почему? Все вопросы становятся глухими для него. Лишь устало садится на бортик ванны со спущенной по рукам футболкой, всё снова вспоминая и спрашивая пустоту, почему не десять. «Десять. Должно было быть десять», — бьёт глухо в его голове. Оказывается, так тяжело осознавать, что тот, кто заставлял чувствовать себя таким особенным вчера, сегодня заставляет почувствовать таким ненужным. Никто не пробьётся в его мысли, когда он вспоминает Джено. Никто не сдвинет его с кровати, его правого места, потому что левая половина — навсегда Джено, он сам это сказал, и неважно, что это была лишь одна сплошная шутка, не значащая для него самого абсолютно ничего. Для Джемина это многое. Он первый у него во многом, он первый в его жизни, такой неповторимый, он первый в его машине, кому хотелось разрешать абсолютно всё. Он первый в его квартире, в его доме. Он первый в его кровати. И если во всех остальных местах были друг и брат до, то его кровать точно — Джено. Должно было быть десять, а было семь. Джено даже здесь сломал его систему. Просто захотел и просто сломал. Потому что он и не думал. Он никогда и ни о ком не думает, он никогда не задумается, плохо ли кому-нибудь, сделал ли он что похуже собой, бросил ли случайно неосторожное слово или взгляд. Боится, это видно по нему всему, боится, что ему причинят что-то сильное, поэтому нападает первым. Джемин хотел ему дать всё, а у Джено уже было всё. И это всё — не проблемы с доверием, у него есть «я видел это раньше, и я знаю, как это заканчивается». Не нужно быть гениальным психологом, это видно во всём нём, он открыто заявлял и не раз. И Джемину всегда хотел исправить это в нём, сказать, что он не такой, что он может остаться надолго, что он будет лучшим, он сделает себя таким, как хочет Джено. Лишь бы только тот не уходил. Лишь бы только остался. Потому что Джемин слишком долго наблюдал, как его оставляли одного, чтобы выучиться на собственных ошибках. Как и не уверяться до конца, что всегда был виноват только он и он один. Его жизнь, из его жизни уходят значимые люди, потому что он их не устраивал. Он выучил каждого, это начал ещё до неё, началось с другой Неё. И это больнее всего. Но он старался. Потому что важен сам себе. Декабрь его многому научил и, действительно, поправил мозги. Вот только сразу же появился Джено, и заставил быстро забыть всё, к чему так долго шёл Джемин. И шёл один. Это было сложно, это было трудно. Но он смог, он пытался, он вообще всегда пытается и старается, это неизменно в нём. Правда, ненадолго, с Джено всё было так ярко, так захватывающе, с ним было всё то, что ему не хватало несколько лет. Он будто всем собой заполнил пробелы в его жизни за такое ничтожное количество дней. С ним просто. Было. Хорошо. Но сильнее в Джемине чувство того, как он жалеет, что Джено с ним — нет. Потому что всегда хочется быть для кого-то лучше, в ком ты находишь свой интерес, хочется радовать, хочется дать всё, чтобы тому единственному-единственному человеку было просто… хорошо? Настолько сильно хочется быть с ним, всё хочется вернуть обратно так же сильно, как и избавить всего его от себя. Чтобы не знал, чтобы забыл, чтобы не помнил. Но и тут становится ещё хуже, потому что Джемин уверен, он знает — Джено с лёгкостью это сделает. А оставаться в секунду вычеркнутым из чьей-то жизни, из чьей-то памяти слишком тяжело. Тяжело это осознавать. Человек всегда хочет быть нужным. И именно сейчас он хочет, чтобы Джено его помнил. Он хочет, так хочет, чтобы тот знал, насколько все его слова, все его действия были настоящими. Настоящими… хотя и называл Джено всё это украшением и притворством. Не усмехнуться на этом моменте нельзя даже, когда Джемин снова вспоминает. Он повторяет все эти мысли в своей голове, раскатывая только так, заполняя всего себя ими, чтобы… Чтобы? Хотел, чтобы это заставило его хотя раз вспомнить себя, а не отдаваться всему Джено, а получилось наоборот. Всё равно хочется Джено рядом. Чтобы чувствовать себя живым, а не каким-то подобием. В зеркале давно образ, в который всматриваться слишком долго слишком опасно — полетит крупными и мерзкими осколками. Всё плывёт в его голове, он думает, что уже думает по порядку, мысль за мыслей, но на самом деле скачет от одного тяжестью оседающего воспоминания к другому. Всё хорошее с ним вмиг превращается, покрывается тем, каким знает себя Джемин сам. Да и Джено много раз этого говорил, не услышать хоть раз и не пропустить через себя не невозможно было. Пытался не верить, пытался отбрасывать, но это слишком отпечатывалось в нём, потому что это слова Джено. И это было от Джено — к нему, к Джемину. Только это он ему давал, честно и без остатка. Помнит, как сказал ему ещё парочку таких недавних дней назад, что его отпустило, что больше не зависим ни от кого, но уже тогда лгал ему с самым честным лицом. И это тоже был самый тяжёлый момент, он говорил правду, а Джено на неё смеялся, не желая даже на секунду задуматься и ответить хотя бы раз честно. Но Джемин всё равно понимал его — он ни разу не был не то что интересен Джено, он просто ничего не значил для него. Это он знал прекрасно, ещё лучше только прятал подальше от себя подобную и колючую мысль-правду. Эгоист, он это знает. Знает себя. И он хочет, чтобы Джено его помнил. Потому что последняя их ночь… Потому что она одна. И Джемин знал, что Джено его использует. Даже здесь. Желая получить удовольствие только одному себе, он использовал Джемина. Это нормально, они обговаривали это и не раз, он, Джемин, сам это предлагал это. Но сейчас знать всё равно больно. Их последняя ночь — то, что в равной степени приносит одно только чистое счастье и такую же убивающую боль. Первый и последний раз. Он помнит его. Он помнит его вздохи, он помнит его прикосновения, он помнит его длинные пальцы по своей коже. Он помнит, как Джено путал ему волосы своими руками. Он помнит его слова и просьбы. Сделать ему хорошо, так хорошо, как только умеет Джемин. Он помнит его тихие, скрываемые стоны. Помнит его глаза, что Джено закрывал в наслаждении, закрывал, поднимал голову вверх, разрешая целовать себя всего. А ещё он помнит его руки по своей спине, что оставляли следы. Он помнит, как Джено просил, он помнит, как хотел дать ему большее, только ему одному. Он помнит ноги, что тот сводил на его пояснице, он помнит изгибы его тела, он помнит эту поднимающуюся грудь от глубоких вздохов. От желания. И он только в эту ночь желал Джемина, его. Но всё это меркнет в сравнении с тем, когда Джемин вспоминает, что Джено просил его поцеловать. Как он просил. Дал разрешение, захотел сам. Ради одного этого поцелуя с ним он готов был отдать всё, что у него есть, настолько сильно он опустился, потерял голову. Отдался весь сам. Целовать Джено было… Он даже в своих мыслях не хочет делиться, как это было. Это было просто всем. Всем. Его мягкие губы, они целовались до опухших у обоих, они целовались долго, и Джено его не отталкивал, а, наоборот, сильнее прижимал за шею к себе, что-то говорил, от чего плыл весь разум. От этого крыло, от этого сносило все устои. Это заставляло желать только одного его и всегда его. Никому не отдавать, не позволять, не желать делиться. Запрещать даже. Это словно что-то бесценное. Джено был тем, к кому хотелось теперь возвращаться. Почему-то казалось: если бы у них всё было правильно, он бы ждал. Он бы был рад возвращению, а Джемину всегда хотелось, чтобы кто-нибудь радовался ему. По-настоящему, по-простому. Быть с Джено — словно быть дома. Эта мысль была настолько же приятна, насколько убивала всей собой. Наверное, от неё каким-то странным образом и пошло всё, к чему, наконец, пришло. Потому что дома его никогда не ждали. И возвращению его никто не радовался никогда по-настоящему. Его не хотели. А Джено прав был тогда, так неосторожно бросив свою шутку. Потому что в каждой шутке… В каждой, в каждой шутке Джено была она — правда. Джено всё знает, когда не знает на самом деле ничего. Но хотя бы как-то злиться на Джено всё равно не получалось. Он просто не мог, только не к Джено подобное. Потому что до сих пор — до жалкого — хотелось давать ему лучшее. И больнее было не получать ничего в ответ, тяжелее было смотреть, как он опускался ниже и ниже в предложении себя. Как он делился своей жизнью, а получал смех Джено на все свои, по его меркам, пустые увлечения. Как будто Джемин не знал, как будто он не знал. Во всём прекрасно осведомлён, он же хозяин своей жизни, он сам делал себя. Он знал, а видеть неприятие Джено всё равно было неприятно. Джемин слишком хорошо знает, что у них бы ничего здорового не вышло, потому что он уже начинал подбивать Джено под себя, а Джено совал свои исправления ему. Это неправильно, это нечестно и это всё сломано с самого начала — ничего не получилось из его любимого «надолго». Влюбился ли он? Нет. Уже любил ли он? Всё, что он чувствовал к Джено, совершенно точно не любовь. Это зависимость, больная зависимость, но всё равно не медицинская. Ему было хорошо с любым Джено, в этом и проблема. Это изощрённая зависимость, и он потерялся в чувствах и хороших мыслях, которые рождались только от одних взглядов Джено, от его улыбок или смеха. И, когда Джемин пытается представить, если бы Джено до этого хотя бы раз подарил ему что-то настоящее, от себя, не насмешку, не грызущие слова, не просто «отстань», а что-то честное, от всего сердца… Становится плохо. Наверное, это даже хорошо, что Джено никогда его не видел чем-то значимым. Кем-то. А Джемин всё ещё остаётся эгоистом. «Когда ты смотришь, когда ты смеёшься, когда ты улыбаешься…» Ему сводит зубы, сводит голову, сводит руки от того, как только представит, что Джено будет с кем-то другим, а не с ним. Что кто-то другой будет получать его улыбки, кто-то другой будет видеть его смех, его радость. Кому-то другому Джено будет отдавать всего себя и без остатка, потому что именно так он захочет, так он сделает. От мыслей, что кто-то другой держит его за руку, кто-то другой его может прижимать к себе, что кто-то другой может… будет целовать его… Джемин сходит с ума, находя, как он не желает этого, как он хочет забрать Джено себе. Потому что уверен, что с Джено должен быть рядом только тот, кто будет относиться к нему хорошо, будет видеть все его тревоги, все его заботы и грустные мысли. Ему нужно дарить только счастье, только этого он достоин, не меньшее. Будешь ли ты помнить меня — это в мыслях Джемина. Твой язык ещё будет помнить вкус моих губ, твоя тень ещё будет помнить качание моих бёдер, твоя любовь будет ласкать тебя, как делал я? Будешь ли ты помнить эту ночь? Но это даже нисколько не имеет веса. «Будешь ли ты помнить нас в моей машине?» — убивает его. Потому что в тот день будто что-то сломалось, и Джено позволил чуть большее Джемину. И только тут понимает, насколько болен. Болен Джено. Заражает его, портит его. А плохого он никогда не желал Джено. Собственные собственнические мысли отрезвляют его, дают пощёчины похуже, что он успел получить только за этот месяц. И тоже — от Джено. Кажется, Джемину кажется, что только этого он и достоин после всего… всего себя. «Со всех собрал самое лучшее», — усмехается Джемин. Это уже не ощущение, что только этого он достоин. Это — его правда, и только она с ним, только она его не оставит одного и никогда. Ему столько раз говорили, какой он плохой, что он и сам в это поверил. И точно так же не верит, как когда-нибудь получит что-то обратное. Быть ненужным тому, кто нужен ему, — тяжело, но он научится снова привыкать к такому. Потому что он предупреждал себя, он знал это с самого начала. И отбросил, так легко забывшись с Джено. Потому что с ним хотелось забываться, с ним хотелось поддаваться всему лёгкому, с ним можно было — вот удивление — просто дурачиться, впадать в какую-то детскость. Джено вырос, был взрослым, выглядел так, но умел сохранять в себе всё яркое и честное. «Забудь о них или однажды будешь кинутым. Забудь, чтобы однажды не забыли о тебе», — он так чётко это обозначил себе, двадцать шестого числа, его декабря, но сам же и забыл об этом, что твердил неделями, просыпаясь каждое утро. А Джено до странного слишком хорошо показывал, что ему никто не нужен, для того, кто ни разу не был в отношениях. Словно боялся всегда чего-то. Неделя пролетает как-то слишком быстро, словно один день. Будто её никогда не было, а всё, что помнит — всё это один сплошной и непрекращающийся кошмар из бытовых мыслей. Пара дней, чтобы просохнуть, заставить себя не пить, чтобы подумать снова, прояснить голову, тысячу раз раскатать одну единственную мысль — он обязательно попытается избавиться. Избавить Джено от себя. А пока позволял несколько дней себе думать, думать, думать о нём. Потому что с ним было хорошо. Как ни с кем, как никогда. Все не те и всё не то. Он уже уверен, её и вспомнить не может, он не помнит её лицо, он помнит только Джено. Он помнит Джено: как он вскидывал в гордости подбородок, как он хамил, как он ругался и как он кидался злыми и тяжёлыми словами. Всё помнит, ничего не забыть, Джено в нём надолго. Но больше всего ему нравилось вспоминать, как Джено улыбается. Его улыбка самая красивая, он будто честен весь, когда выкидывает какую-то незначительную пакость, смеясь от этого так, словно давно не получал. Его лицо, его отражающиеся яркие эмоции, он весь… Это слишком, этого много, этого не вынести. И ему нужен рядом только такой же человек, он сам говорил, каких любит. И Джемин никогда таким не был. Наверное, уже на этом этапе его Джено отбраковал и дальше не видел ничего другого, что было в Джемине. Понимать, что никогда ему не подойдёшь ни по каким параметрам, ни за что в этом мире только потому, что у него какие-то собственные запросы, такие простые, но такие невозможные для Джемина… И да, этого он не мог ему дать. И, наверное, поэтому Джено всегда его отталкивал. Он же так честно говорил, что не нужен ему никто, но как упорно Джемин не слушал это, потому что… Потому что хотелось побыть ещё немного с ним рядом. Тот тип людей, с которыми хорошо уже просто находиться в одном городе. Да. Вот так высоко, вот так громко. В одном помещении, в одной машине, когда он разрешал к себе подходить ближе, когда действительно это разрешал, а не будто бы был на привязи. Смотреть было тяжело. Но ещё тяжелее было отпускать, вот так вот эгоистично желая его всего, всегда и рядом. А Джено от подобного бежал, и Джемин этого знал, прекрасно выучил, стараясь развязывать потихоньку себя с каждым днём, чтобы Джено остался подольше. Невозможно тяжело знать, что тот, кто нужен тебе, никогда не пожелает тебя в ответ. Ничем не завлечь. И расставаться всегда больно, но не настолько, чтобы знать — тот, кто делал счастливым хотя бы на минуту одним своим словом, никогда не желал подобного доставлять. Джено просто не было никакого дела, не задумывался, не хотел. Джемин слишком хорошо знает, что он — человек-выбор. Потому что таких — почти все люди этого мира. Есть человек-выбор. Над ним задумываются, выбрать его или кого-то другого. А есть человек — без выбора. И это человек, которого никогда не поместишь на чашу весов. Когда есть он — выбора больше нет. И Джено для него — человек без выбора. Как жаль. Как жаль, что Джемин для него — нет. Ошибка, совершённая больше, чем единожды, — это выбор. Он не понимал, как снова идёт мимо этого кафетерия, о котором впервые и узнал-то почти два месяца назад. И уйти не мог уже, когда увидел того, что заставил просто замереть, сделав холод собой в одних лишь пустых мыслях. А он ведь так наивно думал, что «надумать многого» сработает, и больше не появится Джено в его голове. Появился. Но не в голове, а просто перед глазами, вернее, и это далеко, метров пять точно. Джемин не хотел, не думал, но случайно потерялся в здании, повернув не туда. Метров пять точно, он стоял позади какой-то парочки друзей, переговаривающихся между собой, но слушал не их. Улавливал что-то, смотрел на то, как Джено будто строил обиженное лицо своей сестре, пытался что-то доказать про какую-то стрелу, такую непонятную из вырванного контекста для Джемина. Он ещё дальше отходил, заходил за какую-то незнакомую фигуру человека, когда та девушка, сестра Джено, смеясь, выходила из кафетерия, совершенно никого не опасаясь, никого не стесняясь и показывая неприличные жесты пальцами Джено. Шла близко к панорамным окнам кафетерия, глядела в них, будто дразнила Джено, а Джемин наблюдал издалека такую непонятную картину. А потом уходил ещё быстрее, когда поймал на себе случайный взгляд этой девушки. Нет, он не боялся её, был уверен, что она и не знает его и не узнала. Хотя и слишком хорошо помнит пронизывающий взгляд чёрных глаз, когда зашёл просто за кофе одним утром. Странным утром. И она смотрела долгие секунды так, будто изучала, но и слишком же быстро отбросила эти секунды, сменяясь чем-то далёким и незнакомым. Нет, не знала она его, понял тогда Джемин, просто принимая свой заказ из её рук. Почти всё, что происходит в жизни, к лучшему. Всё к лучшему — значит, так лучше. Кажется, у него появилась новая зависимость, правда, пока не может он найти в себе силы найти, что его тянет на дно. Он давно на дне, он это знает. И, наверное, единственное, что может сделать хорошее для Джено хотя бы раз, — это действительно уйти из его жизни. Оставить его и не мешать всем собой. Не портить больше, чем сделал уже. И ради Джено он сделает это, постарается. Будет пытаться. Потому что плохого для Джено он никогда не хотел. И ради него, ради него одного избавится от своих желаний. За Джено он бороться больше не будет.

III

Джемин сидит на скамье в аудитории, почти в первых рядах, но это его нисколько не смущает. Даже наоборот, легко уходить будет в конце дня. Скучно. Да, ему скучно. Здесь, на занятиях, на экономике, законы которой он уже знает на практике. В теории не нуждается. Он не пишет материал, не слушает мистера Има, который на самом деле интересно ведёт дисциплину. Просто Джемину неинтересно. Это не вина профессора, ничья не вина. Ему просто давно неинтересно. Поворачивает голову влево, надеясь увидеть что-нибудь, что его отвлечёт, но натыкается лишь на Юкхэя, который зависает в очередной соцсети за наверняка увлекательной перепиской. Даже рот открыл от забывчивости и оторванности от этого мира и всего, что в нём происходит. «Ну и хорошо», — думает Джемин и почти поворачивает голову в другую сторону, но тут же его телефон отдаёт вибрацией по ноге. Не хочет знать, кому сейчас понадобился с работы, но вытаскивает его из кармана, пялясь с пару секунд на незнакомый номер. Зажимает кнопку громкости, чтобы не «жужжал» — сегодня его ни для кого нет. Хотя бы до конца этой экономики, потом он одумается. И только собирается убрать телефон обратно, как высвечивается сообщение, которое выбивает весь воздух из его лёгких. «Джемин, здравствуйте. Прошу прощения за беспокойство, это Еын…»