Локдаун

ЧАСТЬ I

«Джемин, здравствуйте. Прошу прощения за беспокойство, это Еын, сестра Джено. Перезвоните, пожалуйста, как сможете. Мне очень нужна Ваша помощь сейчас». Телефон перестаёт звонить. Он не дочитывает сообщение, сгребает какую-то книгу, что совершенно точно ему не нужна, но понять он это уже не в состоянии. Забывает про остальное и, уже вылетая из кабинета под удивлённые перешёптывания, дожидается, когда девушка ответит на его звонок. Один гудок, на втором он не слышит уже такие типичные слова приветствия. Он слышит её, захлёбывающуюся в рыданиях. — Джемин? — не то, что хотел когда-либо слышать, совсем не то. — Прости… Простите, тут Джено… ты же… Вы же говорили, что друзья? Я-я… я не знаю, тут везде кровь, много крови… Я не понима… Он тоже ничего не понимает, но уже заводит машину, выезжая из парковки при корпусе. — Адрес. Старается звучать громко и чётко, чтобы она поняла вопрос, потому что знает — сейчас будет сложно. Примерно, примерно. он надеется, Джено тогда хоть раз не соврал, примерно он знает, где тот живёт. А дом и квартиру найти — дело за малым. Просто потому что сейчас лезть и искать рваную записку из учебки у него нет времени. — Тут вся ванная… я не могу!.. Я не могу зайти, мне страшно! Она кричит в трубку, а Джемин не знает, как поступают в таких случаях. — Слушай меня, Еын, — начинает вкрадчиво он. — Слушай меня. Ты меня слышишь? Слушай мой голос. Сосредоточься на моём голосе. — Что с ним будет? Там так много крови… — Еын, слушай меня! Назови мне адрес. Волнение, которое появилось с её звонком, будто заполнило только собой все лёгкие, всего его. Не отпускает. Оно подстёгивает похлеще громкого голоса Еын на громкой связи, заставляет пролететь на красный пару раз. Он знает, так нельзя, но это последнее, о чём он будет думать сейчас. В его голову опять вернулся Джено, опять хозяйничает, вертит им и так и так, и Джемин знает, что оставит это так. Он с ним не справится в своей голове, но в реальности сможет. «Боже, Джено, ради всего святого, что ты опять натворил». А погода, словно насмехаясь, ярко слепит глаза солнцем и мелкой снежной пылью, которая отблёскивает и заставляет жмуриться. «Джено любит солнце». Половина двенадцатого утра — благословение для водителей, потому что нет пробок в этом районе. Он так близко и не выдержал бы стоять и ждать. Не знает, что бы сделал. Наверное, бежал бы просто так. Выпытал номер дома и квартиры, с улицей Джено не обманул в последние разы. Рассказывает Еын какую-то чепуху, бессмысленный мусор, цепко следит за тем, как она громко молчит в трубку. Казалось, что время тянется невыносимо медленно, но вот он уже жмёт кнопку домофона, через телефон и на улице слышит противный писк. Влетает в подъезд и бьёт по панели лифта, на последних нервах дожидаясь его. Седьмой этаж, она сказала сорок седьмая квартира, чёрная дверь, «Ты заметишь сразу». Только замечает он быстрее её саму же, сидящую перед открытой дверью на корточках и обнимающую себя за колени. А в руках телефон. Не заморачиваясь с тем, чтобы сбросить звонок, он блокирует телефон и засовывает его в задний карман брюк. Она, завидев, отмирает, поднимается, шурша белым пуховиком. Джемин даже удивляется, какая спокойная и тихая. Но это только больше заставляет его заходиться в волнении. Без приветствий, без каких либо слов он переступает порог, забывая про обувь. Секундное замешательство, потому что Еын захлопывает дверь и указывает прямо и налево. Сама не идёт. Дверь в ванную открыта, Джемин идёт быстро, с каждой секундой боясь увидеть что-то страшнее, чем рассказывала она. Он повёлся на её голос, поддался её описаниям, а сейчас принимает реальность. Свою реальность. Где сидит на холодном кафеле, в руках держит лицо Джено с запёкшейся кровью по вискам, рассматривает его разбитые губы и ссадины с царапинами по скулам и щекам. Старается совсем легко повернуть голову в сторону, когда слышит еле заметное мычание. Глаза Джено не открывает, лишь слабо жмурится. — Надо врача. Потому что сам он никто, даже со своим «опытом». Оборачивается на девушку, стоящую в проёме и не решающуюся пройти в ванную. До этого смотрела куда-то в пол, но после упоминания врача сразу вскидывает голову и глядит своими огромными глазами. — Нельзя в больницу, — одними губами будто произносит бесцветно. — Они будут спрашивать родителей. — И что, что родителей, — бросает Джемин, даже не вдумываясь. — Скорую, нужно скорую. Так лучше будет. — Нельзя, — беспрекословно. И тут Джемин озирается по сторонам. Осматривается. Вот оно. То, что с самого начала настораживало его, немного не состыковывалось, не сходилось по кусочкам информации, вытянутой из Джено. Конечно, он врал, беспросветно врал, недоговаривал, уворачивался, уходил от ответа. Или отвечал так, что и не сразу можно понять, действительно ли лгал. Тихо. Очень тихо в квартире. Замечает в ванной пару полотенец, одно из которых слишком цветастое. Три зубных щётки. Наклейки на стене. Как будто чего-то не хватает. И Джемин задаёт главный вопрос, мучавший его несколько месяцев. Надеется, хотя бы Еын ответит. — Еын, где ваши родители? — В командировке. Слишком быстро, быстро, выпаливает на одном дыхании. Джемин чувствует, слышит даже больше, что это давно заученное, но разбираться с этим не будет. Если они отказываются от помощи, это не значит, что поступают верно. Это значит, что они не осознают, как топят себя. — Знаешь, что с ним? — пытается быть в своём ровном спокойствии. — Я пришла, думала, в квартире никого. Потом иду… — Еын, короче! — повышает он голос, чтобы пробиться через её неспособность к восприятию сейчас. — Не знаю, я его так нашла, — и тут же громко восклицает: — Он бы ни с кем не подрался, я его знаю! Смешно. Снова смотрит на Джено, который, кажется начинает приходить в себя. — В заднем кармане, — резко бросает ей, потому что только это нужно сейчас. — Набери доктора Вана. Два-четыре-шесть-восемь-ноль-два — пароль. На громкую. Старается как можно аккуратнее усадить Джено, прислонить к ванной, но тут же опасается, что так нельзя делать. Больше боится его оставить на полу, потому что кафель будто ледяной. — Да? — Привет, док, — старается ровно выдохнуть. — Дело есть. Только между нами. — Не спится, дружок? — слышится насмешливое, такое родное и привычное. — Рецептик желаешь? И двух месяцев не прошло, я уже начинаю подозревать, что ты их просто так жрёшь… Еын держит телефон в вытянутой руке и тактично отводит взгляд в сторону. Только вот это не поможет быть неуслышанным. — Нет, док, тут другое… Прошу, скажи, что ты в городе сейчас? — Говорю. — Подъехать сможешь? — Дружок, ты меня лишаешь запланированного бранча. Прекрасно, просто прекрасно: значит, тот недалеко. Джемин не слушает его лёгкий тон. Он из последних сил заставляет себя не повышать голос и держаться. — Пожалуйста, док, — коротким взглядом на Еын, тише голосом: — Ты знаешь что-нибудь о травмах в вольных боях? Просто побоях. Она не реагирует. Джемин надеется, что тоже приняла за очередную ложь. — Говори адрес. Джемин машет ей рукой, чтобы назвала, а сам принимается укладывать Джено на бок. Всё-таки он без сознания. И теперь Джемин боится, вдруг что-то серьёзное. — Принеси пока спирт или что-то похожее. И бинты. Она мигом, без вопросов, срывается с места и меньше чем через минуту возвращается с чем-то белым в руках. Тянется к верхним шкафам над раковиной, выуживая белую коробку. Гремит пластинками таблеток, шуршит какими-то пакетами, нервно копается и торопится. — Бинтов нет, только ватные диски и скотч. И три хлоргексидина. Джемин кивает — хотя бы что-то. Поворачивается, чтобы забрать, но натыкается на замерший взгляд на свои руки. Он не понимает, была ли она такая бледная, от её куртки ли это или плохого освещения. Но с ней точно что-то не то. И до него доходит. — Выйди! — резко, но она не реагирует. — Быстро выходи отсюда! Еын!!! Старается меньше светить своими ладонями перед ней, пока смывает прилипшую, будто краску, сухую красноту под холодной водой. Она молчит, но по её лицу начинает расползаться ужас. Джемин не успевает думать, что ему делать. Звонок домофона оказывается спасением, а Еын отмирает и уходит открывать. — Здравствуйте… — глухое. И шаги, шаги, шаги. Джемин ничего не воспринимает детально, только резко, угловато и грубо. Лишь моментами. — Мистер Ван, у неё боязнь крови, — вместо приветствия. — Я так думаю. Тот склоняется над Джено, уже держа в руках медицинские перчатки. — Смотри-ка, уже и субординацию начал соблюдать… — Док, не начинай, а… — застаревшей усталостью тянет Джемин. — Девушка пусть пойдёт погуляет, — лениво, расслаблено, может, даже слишком бросает док. — Пройдётся по двору с часик-другой, там сейчас необычно свежий воздух… Доктор Ван в своей излюбленной манере заканчивает говорить так обрывочно, заставляя ожидать продолжения, на что потом выгибает бровь в изумлении и выкидывает в волну неловкости. Снимает с себя пиджак, закатывает рукава бежевого свитера. — Да, пусть, — осматривает лицо, аккуратно подцепляя длинными и тонкими пальцами. — Погуляет… Джемин отходит на пару шагов, собирая в кучу свои мысли, но понимает лишь то, какая голова пустая. — Друг, выйди, — доносится до него, но так сложно воспринимаемое под этой привычной лёгкостью в голосе дока. — Или тоже погуляй. Я позову. Не понимает, как может выйти, тем более находиться за дверью, когда… — Проблемы со слухом? — вкрадчиво интересуется доктор Ван. Отвечать не хочется, и он просто делает пару шагов, оказываясь где-то между кухней и какой-то пустой комнатой. Продолжает пялиться на напрягшуюся спину и на руки, изучающие голову Джено. — Я пойду, схожу… сейчас приду… Он не сразу понимает, что Еын ему говорит, но следует за ней до передней и зачем-то тянется даже закрыть дверь. Голова будто не здесь, но нет времени всё обдумать, потому что доктор Ван выходит и просит помочь довести «парнишку» до ближайшей мягкой поверхности. Джено вообще ничего не соображает, не может прийти в себя и внятно ответить, но, открывая дверь в первую комнату с синевой, доктор Ван говорит, что на удивление ничего серьёзного нет, кроме повреждения мягких тканей. А Джемин не успевает даже рвано выдохнуть и чётко осознать, как Джено снова пролетел так просто. — Ну? — будто удивляется доктор Ван. — Тебя опять нужно выгонять? — А теперь-то что? Так давно знает дока, знает его привычки, знает его говор и интонации, но сейчас ничего, абсолютно ничего, пустота в голове от непроглядного непонимания. — Побеседуем с парнишей, — снова спокойное-преспокойное и ладонь в успокаивающем будто жесте. — Ты нам мешаешь. Закрой, пожалуйста, дверь с другой стороны. Джемин аккуратно и тихо поворачивает ручку, прислоняется головой к стене, смотрит вперёд — какая интересная планировка. Для отвлечения считает пары обуви на чёрном коврике, кажется, будто сейчас её намного больше, лишняя, а может и нет. Свет, тёплый свет, стены с имитацией камня, даже объёмные. Если бы не то, что происходит позади его разума, вид перед глазами бы заставил запечатлеть эту картинку домашнего уюта. Длинные сапоги, потом собственные ботинки в разбросе — не помнит даже, чтобы снимал, — с ними рядом аккуратно стоит вместе и если только не отблёскивает обувь доктора Вана. Маленькие, почти крохотные сапожки в одном углу у стены и за ковром. И ботинки Джено. Он видел их уже. И почему-то запомнил. А квартира просто огромная. Джемин отворачивается, когда чувствует, как что-то сдавливает его грудную клетку. Разум будто начинает плыть, но сразу же его вытряхивает обратно, когда в голову врезается звук одиноко упавшего чего-то мягкого. Он подходит к шкафам и поднимает маленькую синюю куртку с мягким мехом на капюшоне. Держит в руках и не может понять себя. Не вертит, не осматривает, не трогает. Просто держит. Всё внутри будто превращается в лёд. Как иронично, тут так много синего. — Что говорит доктор? Чуть вздрагивает, не ожидая услышать за собой женский голос. Но это Еын, всего лишь Еын. Стоит, обнимает себя руками. Он не знает, что ей отвечать. — Упала. Протягивает ей куртку, но она указывает пальцем на маленький крючок прямо перед его глазами. Джемин тянет руки, чтобы повесить курточку, которая в его руках кажется чуть ли не игрушечной. Всё переворачивается. В нём. И снова голоса, вот только теперь вздрагивание — лишь его мыслей. — Покой, только покой, — говорит в дверь доктор Ван и прикрывает её. — И хороший обед. Еын приносит ему его пиджак и чёрную сумку. — Вы кем приходитесь пациенту? — кратко и ровно интересуется доктор Ван. — Девушка, жена? Её глаза на секунду округляются, а потом лицо снова принимает спокойное и ничего не выражающее. — Что?.. — неровно проговаривает она. — А, нет, нет… Сестра. Это мой младший брат. Доктор Ван долго смотрит на неё и молчит. Джемин настойчиво напоминает себе позвонить через пару часов и выпытать всё, что он тут видел. Главное, чтобы собственная голова не подвела с запоминанием. — Ясно, — и протягивает белый лист, сложенный пополам, Джемину. — Держи. Вот как. Не ей. Вот как. — Как я уже сказал, больному обеспечить покой, постельный режим, как минимум день, как минимум, — повышает голос и выставляет руку вперёд, — ограничить нагрузки. Физические обязательно, никаких потрясений, никаких выяснений, разъяснений ваших отношений и никаких тревог. Трёхразовое питание, больше овощей и фруктов. Рацион должен быть сбалансирован по белкам, углеводам, жирам. И витамины. Обязательно, витамины. Джемин опережает собравшуюся было Еын и провожает доктора, загораживая собой от неё весь вид. — Пришли потом счёт, док, — говорит так, чтобы слышно было им двоим. — И спасибо, что приехал. Доктор Ван чуть улыбается куда-то за спину Джемину, доброжелательно машет чуть рукой, напоминает про ранее сказанное, говорит беречься и ей тоже. А потом переводит на него взгляд, такой уставший и нисколько не радостный. — Я, может и сказал ей, что нет сотрясения и переломов, но неплохо было бы сделать снимок, — он переходит на такой же тон, тише, как и Джемин, указывая кивком головы на бумагу. — И сюда загляни, ты в этом больше поймёшь, чем она. Мой адрес ты знаешь, жду завтра с утра. Доктор Ван закидывает на шею шарф и обматывает один раз, задумчиво смотря в одну точку. — Знаешь, я удивлён, — медленно произносит. — После того, что он рассказал… Родился в рубашке, не иначе. Очень интересный случай, очень. Мне даже хочется побольше поболтать с ним. Интересный не менее… И возвращается к тому доктору Вану, к которому привык Джемин. — Я вижу, тебе лучше? — хлопает звонко по плечу, а потом и щёку оттягивает. С характерной такой болью оттягивает. — Правда, когда я советовал отвлечься, сменить, там, обстановочку и круг интересов, то не совсем это имел в виду, сынок. Вздох. Но не от доктора Вана. — Я позвоню тебе позже? — игнорирует его последние слова Джемин. — Мне нужно знать всё. — Насколько твоё «всё» объёмное? — поднимает одну бровь даже в удивлении тот. — Всё, док, — вкрадчиво поизносит Джемин, прямо смотря в глаза. — Абсолютно всё, что ты увидел, узнал, понял о нём. О них, вообще. — Рассказ будет кратким. — Я позвоню, — ему всё равно. Закрывает дверь за собравшимся доктором Ваном будто заученным движением, а когда поворачивается обратно, то натыкается лишь на пустоту в передней и тишину во всей квартире. Его это настораживает, и он быстрым шагом направляется в единственно знакомую комнату. Пока. Напряжение между этими двумя, молчание затапливают всю комнату. Еын, может, и сидит на кровати рядом с Джено, но спиной к нему. На Джемина оба вскидывают голову. — Чёрт, ты тоже его видишь? Джено, вполне уже пришедший в себя, хочет откинуться на подушку, но тут же шипит от боли. — Закрой свой рот! — Откуда он тут? — вскидывается сразу же. — Ты вообще слышишь, что я говорю? — так же монотонно произносит Еын, как и до. — Если бы не он, ты так бы и валялся там. — Где там? Я домой сам пришёл. Она за секунду вспыхивает и вскакивает с кровати, начиная ходить от одной стены до другой и обратно, по кругу. — Ты ввязываешься во что попало, — и руками машет, не справляясь словами донести до Джено. — Врёшь мне на каждом шагу, скрываешь всё… Как будто я не вижу, как будто я ничего не понимаю… Но, Джено, я тоже так не могу больше! Даже представить не могу, чем ты ещё удивишь меня. На последнем она медленно поворачивается к нему и застывает. Повисшая тишина вокруг заставляет её начать думать. — Больше же точно нет того, — шёпотом в надежде, — что ты натворил? Её голос тихий. Очень тихий. Джемин думает, что так больше не может продолжаться. — Джено?.. Еын спрашивает, зовёт Джено, пытается достучаться, но он упрямо молчит и отводит взгляд, выдавая всего себя. Джемин думает, что так больше не может продолжаться. Думает, что так больше не может продолжаться. Не может… Он знает, он здесь вообще никто, но чувствует всем, что кто-то должен подтолкнуть их к развязке. Пусть это будет трудно, пусть это будет больно, но лучше получить всё сразу и в лицо, чем продолжать обрастать тоннами лжи. Более того, Джемин видит, что Джено у края, он скоро сдастся. Всё его лицо, всё его тело говорит об этом. Он не выдержит. Только что он всё ещё ждёт, упуская минуты? — Джено, расскажи ей, — негромко, но чтобы все в комнате слышали. — Что рассказать? — Выйди! — сверкает Джено зло глазами и принимает сидячее положение. «Зря он… зря ты это делаешь, но ладно, — думает Джемин. — Хорошо. Делай так, как думаешь будет лучше. Снова». Он старается тихо прикрыть дверь, ослабить её скрип, но теряет все свои мысли, потому что ловит промелькнувшую тень. Оглядывается, сбитый с толку, но ничего не находит. Вслушивается, настороженный, но ничего не замечает. Но больше не думает об этом, а идёт на мягкий свет, льющийся из кухни. «Уже вечер?» — так неожиданно громко в его мыслях. Вид из окна седьмого этажа ничего из себя не представляет особенного и удивительного для него. Но сейчас Джемин смотрит на кривые слои отражения себя в пластике, смотрит на детскую площадку, на дорожки заметённого асфальта, на слева точно такую же высотку в красном кирпиче и за ней десяток других… Взрослые идут с работы, школьники выходят гулять, кто-то уходит из дома, а кто-то с собакой во дворе — нарезать круги. Вроде бы всё как и у него, а вроде — ничего из этого. Здесь как будто жизнь, а у него во дворе сухая и чёрствая, заученная чинность. Надутость. Вылизанный порядок за деньги. А тут пыль на стёклах со снегом. А вон там сломанная горка и покосившаяся карусель. А ещё чуть дальше кто-то ругается с хозяином за неправильно припаркованный авто. В маленьких окошках по очереди зажигается жёлтый свет, а у кого-то и до этого горел фиолетовый. Солнца давно нет, всё серое и темнеющее, но думать он больше не хочет об этом, потому что раньше никогда так не делал. Больше сосредоточен всегда на происходящем и на том, что не понимает или требует его внимания. Как сейчас. Снова какая-то маленькая молния, тень, но теперь и со звуком. Джемин поймал. Тихое сопение, шум одеждой по паркету, яркий свет и еле слышимое сопротивление телефона вибрацией. Джемин отодвигает стул и заглядывает под стол, встречаясь с парой большущих глаз из-под жёлтого капюшона, который всё такой же яркий в этой темноте. «Ребёнок?» — а теперь мысли не громкие. Их вообще нет. В голове внезапно пусто, он не знает, что думать, о чём спрашивать — тем более. Стоит и смотрит, не в силах сдвинуться с места. Однажды он услышал совет — всегда можно посоветоваться с ребёнком в сложном вопросе. Что после можно только удивляться, как он с лёгкостью подаст тебе если не решение, то намёк на него. Но откуда ему было знать, поэтому и не поверил. — Скажи пароль, — и так… звонко. Джемин не понимает, но когда перед ним трясут знакомым телефоном, покорно называет цифры, медленно проговаривая их, пока жёлтый капюшон справляется с кружками на экране, ловко удерживая огромную железяку в маленьких ладошках. — Спасибо, — бросает тот и отвлекается на иконки, но тут же удивляется: — А где Ютуб? — Что? — Ты, что, глупый? — и брови так легко ползут вверх, всё удивление так ярко рисуется на лице. — Ютуб! Там видео можно смотреть! Джемин не успевает прийти в себя от такой резко обдавшей его волной шока, не успевает даже сформировать свои мысли, чтобы удивиться, но тянется к папкам, куда свалены все ненужные приложения на его телефоне. — Спасибо. Единственное понимает, что сидит на полу и под столом, больше ничего. Глупо смотрит, как маленькие пальцы скользят по огромному экрану, не останавливаясь ни на одной цветастой картинке. В его голове свистящая пустота, холодная и нудящая. Он судорожно и честно пытается вспомнить, то, что никогда не знал: как общаться с детьми. — Напиши мне «тачки», — и ребёнок протягивает телефон. Ну, Джемин и пишет. Отдаёт обратно, будто и не его совсем, но это вообще не заботит. — Это что? — чистое и яркое возмущение. — Я просил тачки. — Я же написал. Мальчишка тянется к нему и ставит неумелый щелчок в лоб. — Это машины, — тыкает он пальцем в телефон. — А я просил тачки. — Но это же… — Я не хочу машины, я хочу тачки. Пиши! И произносит по слогам слово «тачки». Джемин первое подумал, что это такой стиль речи, набрался «откуда-то». Поэтому и написал в строке поиска более правильную форму. Сейчас пишет, как ему диктует со всей важностью жёлтый капюшон, и удивляется, когда открываются яркие обложки рисованных машинок. «Тачки». — Дальше я сам, дай… да отдай же! «Удивительно», — не может полностью обрисовать всё это в своей голове, не может сложить два и два впервые. — Ты, что, не смотрел в детстве такой мультфильм? — в его голосе неподдельное удивление, а где-то внутри у Джемина всё ещё продолжает пустеть. — А Джено говорил, все в детстве… Что в детстве, услышать он не успевает, потому что малыш поднимает голову, слушает с секунду, а потом снова опускает, возвращая всё своё внимание к экрану. — Еын с Джено снова ругаются… И это произнесено так спокойно, так обыденно, что непонятно сразу, о чём он говорит. И тут Джемину становится по-настоящему страшно. И холодом по спине. Он с ужасом понимает, что даже не слышал, но сейчас уже поздно идти к ним, потому что дверь с размахом открывается, отлетает в стену и обратно, являя кричащую Еын, а за ней Джено, который идёт через силу, но идёт. За ней. Она в хаотичном беспорядке проходит мимо, потом в кухню, потом поворачивается к нему. — Ты чем вообще думал? — продолжает начатое, интонация только чуть ниже. — Ты вообще понимал, что ты делаешь? Что… ты делаешь! Джено, где твои мозги? До конца отбил, да, последние, да? — Чего ты опять орёшь? Его рука опять прикасается в голове, что не укрывается от Еын. — Что, больно, да?! — кривит губы она в насмешке. — Уф-ф, — шипит он и рукой пытается махнуть, будто смахнуть всё тяжёлое вокруг. — Успокойся и не реагируй так. Я просто зарабатывал деньги… И если до она была просто злой, то после последних слов Джено просто теряет контроль над собой. — Что делал? — смеётся нервно она через раз. — Деньги?! Зарабатывал, да? Да?! Вот так, да? Ты вообще тупой? Как ты их зарабатывал? Да ты чуть не сдох там! И не один раз. Сколько я уже замечала синяков, это не первый раз… Сколько, Джено? Молчит. — Мы что, сдохли бы, если бы ты остался на первой работе или… Свои нравоучительные слова сама же прерывает собственным хлопком в ладоши, где изменяется всё. — О-о, подожди! Ты и о ней мне врал? — Да не врал я! Я там был. — Когда ты там был? — злобно бросает она Джено, приближаясь. — Пять минут, пришёл, не понравилось, ушёл? Так, да, я правильно понимаю? Не оправдывается больше, своим молчанием он добивает её. Настолько, что она пытается перейти в доверительный тон, ломая себя же. — Джено, а если бы что-то случилось? Намного серьёзнее? Почему ты такой уверенный, что проскочишь? Ты что, не понимаешь ничего, да? Она давится своим же собственным сбитым криком. — А если бы что-то случилось, ты понимаешь, что я бы не вынесла этого? Я бы не вынесла, если и с тобой что-то случилось. У меня, кроме тебя, — никого. Как ты этого не понимаешь! — Не ной, а! Достало уже! Она повторяет одни и те же слова, но не понимает этого, продолжает и продолжает, ухудшая. Заводится. Джемин думал сначала, он тут один способен разумно и холодно мыслить, но когда видит, что Джено даже не уворачивается от её рук, просто не находит на это сил, а она наступает, то будто просыпается. Подбегает, обхватывает её поперёк и оттаскивает, крепко держа, а Джено прислоняется головой к стене и закрывает глаза, как-то болезненно выдыхая. Еын пару раз пытается вырваться из рук Джемина, но быстро утихает и замалкивает. С опущенной головой смотрит в пол и больше ничего не произносит. Лампочка пару раз моргает, но это не ощущается в тишине этой кухни. Трое для неё ещё не много, но кажется уже переполненной. Молчание не заполняет пустоту. — Больно. Отпусти. Джемин не сразу понимает, что это она говорит ему, не сразу разбирает, потому что произнесено настолько тихо. И особенно после всех криков, эхом звенящих ещё в голове. Разжимает руки, пальцы, чувствует наконец-то то напряжение, что в них до этого не замечал. Чувствует себя виноватым перед ней, но ещё больше — перед Джено. Потому что не увидел. Потому что не остановил. Потому что не подошёл. Потому что не защитил. А так хвалился и обещал — конечно, думать легко. — Ему нужен покой, — слышит свой же голос будто издалека. — Пусть спит сейчас, а завтра будешь всё выяснять. — Прости. Это, наверное, для Джено, с трудом понимает Джемин. Тяжесть, что на нём с каждой минутой здесь оседает всё больше и больше, становится мощнее, и это уже ощутимо. Он держит Джено за плечи и выводит из кухни, тот не сопротивляется. Входят в ту комнату, которую он запомнил, щёлкает выключателями, потому что видит, как жмурится Джено. Порывается было и дальше идти за ним, но натыкается на выставленные руки. — Я сам. — И сколько ты будешь так «сам»? — невесело усмехается Джемин. Джено ему не отвечает. Выуживает из шкафа чистую белую футболку, тёмную кофту и спортивные штаны. Морщится, стонет, но пытается стянуть с себя мятый спортивный костюм. Джемин готовится услышать пару ласковых в свой адрес, когда пропускает мимо вялые протесты Джено и принимается снимать одежду, старясь не задевать его кожу и не тревожить лишними движениями вообще тело. Останавливается, смотря на майку. Даже так, в темноте, но со светом из окна видит «пятна». Синяки ещё не успели проявиться, но ссадины есть, содранная кожа, много, много содранной кожи. Несерьёзно, конечно, не глубоко, но внушимо. Как и в тот раз. Наверное, Джено замечает, как он смотрит. — Вот только не надо сейчас мне на мозги капать своими нотациями, — морщится он. — Ты хотя бы мне не говори ничего. Я и так знаю, как проебался. — Я начинал? Джемин ему в глаза, Джено отводит взгляд. Всё повторяется. — Надо обработать. Вот только… — Там, кажется, ещё осталось немного, — пытается вспомнить, и от этого его голос ведёт. — Надеюсь, хватит, чтобы… — Я сам! — говорит Джено уже еле-еле, собирая последние силы. Храбрится. Не даётся. Джемин, вздыхая, думает, будет сложно. — Иди, — спокойно, свободно отвечает он, рукой указывает на дверь. Но Джено доходит лишь до кровати и остаётся сидеть. — Думаю, можно обойтись, — силясь, проговаривает он. — Выходи, я спать хочу. Вдох, выдох, успокоиться и попытаться не вспылить. Это Джено, тот самый Джено, упрямый и своенравный. Своевольный и непокорный Джено. Но не его. Тот самый Джено, который пытается скрыть боль за колкостью и жёсткостью. А теперь ещё и физическую. Как всегда, впрочем, ничего нового, Джемин вздыхает и отходит от кровати. Дверь за собой не закрывает, попутно заглядывает в кухню, где Еын сидит за столом. Обязует себя подойти к ней после Джено, а пока хватает из ванной оставшиеся ватные диски и антисептик. — Так и думал, что ты не уйдёшь. Джемин лишь снова вздыхает. Это не Джено говорит, а его упрямство, что застилает ему глаза. — Она была права, когда говорила тебе закрыть рот. Так что да, Джено, закрой свой рот. Он отдирает прилипшую в некоторых местах майку, стягивает полностью и принимается обрабатывать раны. — Не шипи, не больно же. Это не спирт. — Холодная, — сквозь стиснутые зубы говорит Джено. — Терпи. Он не хотел этого говорить, особенно этим своим голосом, в котором — сплошная жёсткость за неповиновение. Но и держать Джено, не давать ему отдохнуть и спать — тоже. Он мог бы сказать ему, но знает уже наперёд, что Джено опять будет чуть ли не шарахаться на такое по-детски безобидное предложение «подуть на ранку». Так что так. Пусть терпит. — Почему ты пришёл? Джемин делает вид, что не слышал этого тихого вопроса. Второй раз Джено просить не будет, что ему никогда не было интересно. На ногах он уже не даётся, сам доливает остатки и ставит куда-то в сторону на стол пустой пластик. Медленно садится, ещё медленнее наклоняется в попытке лечь, задерживая дыхание и чуть заметное выдыхая после. Джемин уже слышит фантомные обвинения в свой адрес и отнекивания, которые побоку ему, отводит руки Джено от себя и принимается аккуратно накрывать его одеялом. Задерживаться тут больше нельзя. Не потому что он слушает Джено и его «не хочу», а потому что Джемин понимает, что присутствие его здесь сказывается плохо на восприятии Джено. Он отвергает Джемина, он отвергает помощь, его нервная система страдает. — Спи. — Так и будешь тут стоять, пока не засну? — хотел усмехнуться, а получилось пусто и глупо. — Да. Пять, может, семь минут, и Джено уже слабо ворочается в беспокойном сне, а Джемин не может заставить себя выйти из комнаты. Ему тяжело. Свои мысли уже давно спрятал, упирается лбом в дверной косяк и заставляет себя уйти. Но не может. Страшно. Не за себя — за Джено. Он один, спит, вокруг темно, комната такая большая, непривычная, но… Но Джемин всё равно будет для него последним, в ком он нуждается. Ладно. Ладно, пусть так. Он уйдёт, обязательно уйдёт. После того, как Джено станет лучше. После того, как убедится сам в этом, и ему будет спокойно. Уйдёт, когда шум сменит тяжесть тишины. После того, как проследит сам. После того, как поможет ему, ведь до сих пор никто не смог. Да, он понимает. Понимает, видит, что Джено в нём не нуждается. Вернее, не так, как Джемин в нём. Не признается просто так, но ему нужна любая помощь, а тот может это исполнить. Жалкие попытки стать друзьями, но он хотя бы попытается, попытается придать видимости, что бы уж как-то после объяснить Джено, что тут происходит. Джемин подходит обратно к его кровати, склоняется над ним, убирает упавшие волосы на глаза. Пропускает через пальцы, понимая, что голову нужно ещё обработать, но куда делся из его рук лист с указаниями доктора, он не помнит. Джено шумно дышит, хмурится во сне, ему неспокойно, а Джемин каждый раз думает, что смотрит на него последний раз. Потому что умирает от каждого неправильно звучащего вздоха — что же ты наделал, Джено. Что же ты наделал Джено? Джемин локтями в колени, головой в руки, с силой давит на глаза, пытается отогнать тяжёлые мысли и резко выдыхает. У него ещё много работы здесь, нужно со всем разобраться, потому что это сейчас на нём — других тут не видит, а просто так уйти нельзя. Но как бы он хотел, именно сейчас ему трудно приказать себе отойти от Джено. Что-то неспокойно. Он чувствует, как его сердце мелко заходится в тревожном стуке, но не придаёт этому значения. Всё, чем заняты его мысли, это Джено. Всё, что его беспокоит, это Джено. Всё, за что он боится, это Джено. Это осознанием пришло только сейчас, от прошлого его, Джемина, уже ничего не осталось. Глаза привыкли к сумеркам в комнате, он оглядывается и находит сложенный плед на стуле. Накрывает им Джено, который заметно натянул первое одеяло. Действительно холодно, а он не может согреться. Джемин всё ещё не может ему помочь. Ничем, думает он, ничем не смог и до сих пор не может. Но и просто сидеть здесь тоже ни к чему не приведёт. До ужаса хочется положить руку на его плечо, даже так отчетливо прорисованное под слоями одеял и одежды. Но нельзя. Джемин обрывает себя. Не понимает своего желания, не объяснит его. Потому что как это поможет ему? После, всё после. Он аккуратно переворачивает Джено с левой стороны на спину, потому что тот даже во сне делает всё наперекор себе, заново укрывает, стараясь не оставить открытых холодных мест, подминает одеяло под него, чтобы мягче и теплее. Последний раз смотрит и быстро выходит. Не старается убедить себя, что не нужен Джено, он знает это, но сегодня ни к чему больше вспоминать лишний раз. — Еын, я кушать хочу. Кухня больше не наполнена звуками стрелялок и гонок, жёлтый капюшон перестаёт зависать в телефоне. Откладывает его в сторону, лишь фон паузы какой-то игры напоминает о себе. — Что? А, да, да… Сейчас, малыш. Еын словно отмирает, убирая голову с рук, перестаёт ими держать её. На негнущихся ногах встаёт, заученно повторяет все действия, которые даже Джемин находит как на автомате. Стеклянный высокий стакан, жёлтая погнутая упаковка с зип-застёжкой, несколько ложек сахара и какао, белая коробка молока вверх дном — последнее — и микроволновка на полминуты. Джемин смотрит на это подобие еды с каким-то мертвым ужасом, не в силах отодрать себя от очередного дверного проёма. Электронный мерзкий писк закрадывается в уши, но не ещё такой сильный, чтобы пробрать до конца. Он смотрит, но в упор не видит. Смотрит, как «капюшон» снимает капюшон, показываясь со встрёпанными волосами. Руки тонут в рукавах широкой толстовки, он их задирает, а они снова спадают. Маленькие пальцы обхватывают стакан, Джемин даже невольно думает, как, ведь видно же, что тяжёлый. Или это только он один так воспринимает? — Невкусно. Жёлтый не-капюшон вскакивает со стула и подбегает к мойке, громко плюясь. Дотягивается до крана и набирает воды. Еын берёт стакан в руки и пару раз нюхает, но не пробует, потом снова подносит стакан, что-то высматривает. Ставит обратно на стол с еле слышным стуком. И заходится в громком плаче. Джемин будто просыпается, подлетает к ней. Не знает, что делают в таких случаях — не поступит же он как его брат днями ранее. Просто обнимает, стараясь аккуратно, не давить, говорит что-то невнятное, чтобы отвлечь, прижимает к себе и гладит по плечам и голове. Она ниже его, будто умещается в его руках. Совсем как Джено. — Эй, малыш! — находит он глазами ребёнка. — Принесёшь мне то, что я попрошу? — А что ты попросишь? — тут же со всей важностью в голосе интересуется он. — Там около шкафа, в чёрном пальто, в кармане белая коробочка… или серебристая пластинка… Найдёшь? — Найду! — звонко бросает он, будто рад этому внезапному поручению. Джемин даже не успевает удивиться, как мальчишка ловко убегает, не пугается, так же быстро возвращается, победно протягивая упаковку. «Золпидем», «Спасибо», «Обращайся» и всё это на фоне прекращающихся, сходящих на нет рыданий. Она в его руках, упирается лбом в грудь, а он жестами пытается допроситься стакана с водой у маленького мальчика. Больше времени уходит, чтобы решить, какую дозу ей дать, потому что его самого и две таблетки не берут же. Не верит он в эту пустышку вообще. «Но ей, наверное, пяти миллиграммов будет нормально? Или всё-таки как по инструкции? А, может, вообще нельзя?» — мысли в его голове чётко сменяют одна другую, не давая верного ответа. Не знает, насколько правильное его решение отправить её просто спать, но это единственное, что приходит в пустую голову — остальное сегодня отказывается. Ведёт её к кухонному столу, который, кажется, здесь облюбован. Усаживает на стул и протягивает стакан с водой и целую таблетку, а она без раздумий и сопротивлений принимает. Рассказывает какую-то чушь про прогноз погоды, который он последний раз слышал десять лет назад, она слушает про дожди в Калифорнии, про то, как он однажды в детстве попал под такой дождь, как по дорогам была вода по колени и совсем не холодная. Наблюдает, как её глаза закрываются, а она всё ещё молчит. Долбящий по ушам звук игр никто из них не слышит. — В какой комнате она спит? — старается делать свой голос более мягким и чуть дружелюбнее, но внезапно будто и не умеет такого. Никогда не делал же, а сейчас, в момент, нужно научиться без права на ошибку. Снова капюшон, снова большие глаза, мальчишка откладывает телефон и сам проводит к комнате, светящей дверью прямо напротив кухни. Очень важно проводит, рассказывает что-то, но воспринимать детскую речь очень непривычно, слишком звонко, слишком тонко. Ребёнок ничего не понимает, не осознаёт, не даёт свою оценку, больше кидаясь на игры в телефоне, а у Джемина, как он только вошёл в квартиру, отказали последние мозги. Он чувствует, что это где-то уже было, когда держит в руках плед и накрывает им девушку. Заученным маршрутом идёт обратно в кухню и понимает, что опять забыл. Забыл. О ребёнке. В который раз за сегодня. Испуганно и резко оглядывается вокруг себя, но тот стоит рядом, смотрит на него, задрав голову. Джемин удивляется, как капюшон ещё держится. — Ну, знакомиться будем? — присаживается он на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Как зовут тебя, малыш? Меня — Джемин. Это так странно, это так дико. Себя не понимает, как вообще получается разговаривать, когда подобного опыта до — ноль. И натыкается на вздох и взмахи руками. — Я не малыш, я Сончан! — важно бросает он, задирая подбородок вверх и ручки скрещивая на груди. — Чон Сончан. Понимаешь? И куда-то в сторону обиженно: — Почему меня все зовут «малыш»?.. Наверное, на улице сегодня мороза нет, или потеплело, или дождь… Джемин не уверен, но в квартире не чувствует больше холода. — Ну, хорошо, Чон Сончан, — хлопает он себя по бёдрам и встаёт. — Что есть теперь будем? Что тебе приготовить? — А ты умеешь? Смешное детское недоверие в поднятых бровях, и Джемин с внезапной улыбкой на всё лицо сдаётся — надо же, его поймали. Хотя так просто не сдастся. — Сейчас придумаем что-нибудь. Но не успевает даже открыть холодильник, потому что малыш… нет, Сончан, деловито предупреждает его «даже не лезть туда, там пусто». Джемин не совсем понимает, как это «пусто», и всё равно открывает. Действительно, хмыкает про себя. Но нет, не пусто, есть пара бутылок с маслом, картонные упаковки молока, закрытая кастрюля, банка с соусом на дне, нарезной багет, какой-то салат в пластиковом контейнере. Но сообразить из этого нечего, ему просто не приходит в голову. Пустое дело. Пару секунд он смотрит на прозрачные полки и закрывает холодильник. — Дай-ка мне это. Сончан легко протягивает ему телефон и уже тянется тоже посмотреть, спрашивая, что он делает. Джемин поворачивает экран, чтобы было видно двоим, и в ответ интересуется, что им заказать. И сразу же получает кучу названий, которые не успевает отмечать в приложении, просто тыкает на всё подряд и в корзину. — Нет, давай торт, — хлопает в ладошки Сончан. — Просто торт. И всё! — И торт… — повторяет следом Джемин. — Та-ак, а какой? — Шоколадный, конечно же! — удивляется Сончан. — Много-о шоколада! И показывает руками, сколько это «много». Джемин не уверен, вкусный ли он выбирает, но надеется, что сладкое всё вкусное. — А ещё мак надо… Давай картофель? — Давай картофель, — просто соглашается Джемин. — Может, ещё и бигмак? — Да, да! А этот с мясом? Сончан поворачивается и заглядывает ему в глаза в вопросе, не ждёт ответа, а сразу выпаливает, что он мясо не любит, как и зелень, соус и овощи тоже. Джемин удивляется, спрашивает того, что же он тогда любит. — Булочки! И улыбается так, что Джемин чувствует внезапную боль во всём сердце. Хочет отвернуться, но не может. Смотрит с разрастающейся колкостью под рёбрами и пытается отвлечь себя, тыкая на все галочки подряд в другом приложении. Меняет адрес и оформляет заказ. — Ну, скоро привезут, — подытоживает. — Чем пока займёмся? Спать, я так понимаю, ты не пойдёшь? Сончан показывает ему язык. — Не-а, — и забирает из его рук телефон. — Давай смотреть мультики! — М-м, а какие? — А какие ты не видел? В голове вакуум, пустота. Ну и что на такое отвечать? — А давай ты мне покажешь свой любимый? — находится. — О, знаю-знаю! — тут же хлопает даже в ладоши Сончан. — «Семейка Адамс». А, нет, лучше «Монстры на каникулах». Или «Миньоны»?.. Хотя нет, их Еын не любит, давай «звёздную принцессу». Да, её, её! Сончан говорит «пожалуйста», поправляет спадающий на лоб капюшон, смотрит этими своими большими глазами и тянет за рукав пиджака. У Джемина уходит пара минут, чтобы разобраться, что за звёздная принцесса и кто она такая. Ещё пара на поиск. Потом чуть ли не с победой против борьбы Нетфликса и сайта Дисней вручает телефон Сончану, но натыкается на хмурый взгляд. — Ты обещал вместе. — Но я же тут. — Тогда и держи телефон сам, чтобы не уйти. Джемин подвисает. Эта простая мысль заставляет его задуматься надолго и сильно. Так, что Сончан его опять одёргивает и заставляет смотреть на экран. Джемин и смотрит. И ничего не понимает. Слишком ярко, быстро, громко, глаза не успевают за всей картинкой, мозг не то что не улавливает смысла, он его не может ещё и получить. Но, видимо, это только с ним так, потому что Сончан рядом смотрит, и всё нормально. — Тебе холодно? Он замечает ладошки, которые натягивают друг на друга жёлтые рукава. Невольно в мысли возвращается Джено, тянет нервы воспоминанием о его чуть холодных руках, спрятанных так же в рукавах. Только чёрных. — Нет, не холодно. Совсем, совсем как Джено. — Ну-ка, дай я посмотрю. Сам себя не понимает, с чего это так лезет, но мысль, что обязательно надо проверить, не оставляет его. Сончан тоже не успевает понять, что от него требуют, когда Джемин уже держит его за ладошки. «Тёплые?» — снова не понимает. Ничего не понимает уже. — Не холодно, что ли? — удивляется он. — Нет, — качает головой Сончан. А в своей голове у Джемина пустое «ну, ладно», но озвучить не успевает, потому что раздаётся звонок домофона. — Доставка, — говорит он просто, но Сончан тут же начинает прыгать, и от этого пустые стаканы на столе опасно стучат и пошатываются. Мак оказался быстрее, Сончан заметно тускнеет, не находя в пакете сладостей. Но не успевают они разобрать крафт, как с новым звонком получают ещё несколько уже белых полиэтиленовых и бумажных пакетов. — Торт! Торт! — Тише, малыш, разбудишь же. — А, ой! — он на секунду стихает, а потом просит сам понести коробку. — Интересно, какой он? — Как «какой»? Ты же шоколадный хотел. Джемин пытается с занятыми руками закрыть дверь кухни, но потом понимает, что можно и не держать кучу пакетов. Чуть не хлопая себя в лоб, но зато случайно дверью, больше не напоминает Сончану быть тише и не разбудить своих старших. — А-а-а, точно-о! — шёпотом, но всё равно громко радуется тот. Ставит все пакеты около стола, Сончан тут же подлетает и спрашивает разрешения помочь ему. Джемин опять удивляется, но нисколько не выступает против, когда смотрит, как малыш радостно вытаскивает цветные упаковки и выстраивает из них ряды на столе. Кажется, что разбирать пакеты доставляет ему то же удовольствие, что и радость от чего-то вкусного. Радость от просто количества и ярких упаковок, а не от того, что надо есть — вот что странно для Джемина. Никак не укладываются его мысли, спорятся. Не то чтобы избирателен в еде, а, может, просто не нравится, он не знает Сончана, но смотрит, как тот ничего не доедает, а пробует лишь по разу или несколько. Он отрезает тому шоколадный кусок, потом ещё один, а потом и ещё один. Опять удивляется, как можно проглотить такое количество сладкого. Заставляет было что-то полезное, но его уже попросту игнорируют, уделяя большее внимание какому-то там сладкому. — А почему ты не ешь? — вдруг спрашивает Сончан. — Я не хочу, спасибо, — мягко отказывается Джемин, больше наблюдая за тем, как нравится всё Сончану. — Тебе не нравится? — в ответ интересуется тот, поднимая в удивлении брови. — Нравится. Просто сейчас я не хочу. — А ты попробуй! И Сончан сам подрывается с места, чтобы выудить из ящика маленькую ложку. Несётся к столу, звонко кидает её, а потом снова к ящику, но теперь уже перед Джемином он кладёт вилку. Пытается на плоскую тарелку положить кусок, тот валится, разваливается слоями, но Сончан упорно старается. Так старается, что Джемин опять теряется в секундах, пусто наблюдая за этими попытками. И только он обдумывает эту мысль, как Сончан просто бросает всё, подхватывает на вилку и протягивает Джемину. — Пробуй, — снова повторяет он и кружит этой вилкой перед лицом. Джемин старается снова мягко отказаться, так, чтобы не обидеть, но Сончан не принимает его протесты. Просто уже тыкает в щёку, пачкая. И звонко смеётся, очень звонко, Джемину кажется, что он больше ничего не слышит вокруг, всё такое незначимое, всё такое незначительное, бессмысленное. Он просто, не двигаясь совсем, смотрит и смотрит, как Сончан смеётся, ничего не понимает, но его радует только вот так вот — тортом и в лицо. Джемин не обижается, нет, нисколько, просто… Просто он такое видит впервые и не знает, что ему делать. А ещё это определённо очень… нравится? Вся эта лёгкость от ребёнка, она так быстро сменяет собой тяжесть тишины, она сносит собой. И снова всё напоминает ему о Джено. — Ну, — начинает Джемин с видом знатока, давя в себе смешки. — Неплохо, неплохо. Нет, он лжёт, врёт, беспросветно и бесстыдно. Притворяется. Но лучше сказать, что да, действительно вкусно, чем расстраивать это солнышко. Так он решает для себя, потому что внезапно позволить себе обидеть хотя бы малейшим промахом этого малыша не может. Просто не простит себе никогда. А шоколад всё равно ненавидит, как и всё сладкое остаётся ему противным, это не исправить. — Это классно, — улыбается Сончан тоже ещё шире, тянет губы. Это так чисто, это так честно, Джемин не может поверить. Он удивляется, удивляется, всё по новой, по кругу, удивление опять на удивлении. Просто потому что никогда не видел такого. Нет, не в смысле маленьких детей — у Юкхэя тоже есть младший брат, правда, сейчас уже подросток, но, когда познакомились, был, наверное, такого же возраста. Только тогда Джемину — совсем никакого дела до каких-то там детей, почти сам таким был, хотя и не считал так. Тогда, в великие пятнадцать и большие шестнадцать всё кажется достижимым, всё не кажется невозможным. Огонь внутри и тяга к новым достижениям решают всё за человека, отключают мозг на настоящее и несут к ярким идеям, что привлекают и привлекают. Клубы, правда, тогда привлекали больше, но не о них больше, не о них думает Джемин. Джемин ещё немного пытается заставить съесть более менее полезное — просто не сладкое. Сончан противится до невозможного, до невозможности ему противостоять, этому очарованию, даже когда тот поджимает губы, ручки на груди скрещивает и голову отворачивает в знак своей неотступности. Джемин прячет улыбку и прекращает всякие попытки. Сончан снова просит его включить что-нибудь, они смотрят какую-то яркую серию мультфильма, что Джемин не запомнил название, не идёт оно к нему никак. Он и в сюжет не смотрит, ему сосредоточиться трудно. Вернее, нет, смотрит только в экран, но ничего не видит, перед его глазами лишь тысячи мыслей, что и как дальше делать. Угловой диван, на котором они сидят, внезапно становится, ощущается каким-то жёстким, Сончан заваливается, уже почти лежит на Джемине, зевая, но упорно продолжая за что-то там держаться. И смотреть мультфильмы. Час, может, чуть меньше, Джемин до сих пор ничего так и не понял, кто, где, в какой лагерь приехали, что за хижина, что за чудес — в его голове абсолютно пусто, но в то же время он пытается наскрести себя на соображения. Не чувствует руки полностью, Сончан отдавил всё своим весом, но это последнее, о чём Джемин будет думать вообще. Сидит, не смея хотя бы как сдвинуться с места и потревожить, не может позволить себе — и это тоже впервые с ним. Хочется обнять, в голове бьют эти мысли, но он боится сделать подобного. Не знает, как ребёнок отреагирует на него, не хочет портить собой ещё больше, чем есть. Сончан снова зевает, зевает, и до Джемина доходит, насмешливо даже, что ребёнка надо отправлять спать, но тут его голова ещё больше свистит пустотой и незнанием. Просто. Не знает. Как это вообще делается, есть ли у него собственная комната или с кем-то спит, где вообще эта детская, в какую сторону идти. Ему кажется, он мельком видел открытую дверь, откуда виднелось всё пространство, заваленное просто до невозможности цветастым чем-то — вглядываться некогда было. Упавшая рука в жёлтом рукаве пугает его до заходящегося стуком сердца, но тут же Джемин просто понимает, что не заметил за своими быстро сменяющими друг друга мыслями, как Сончан уснул. Просто взял и уснул. На нём. Это тоже впервые, Джемин оглядывается по сторонам, будто это поможет ему враз заиметь все знания в этом мире, будто это поможет. На самом же деле в его голову ничего не приходит и тогда, когда он аккуратно, стараясь не потревожить ребёнка, убирает телефон на кухонный стол. И снова сидит. Сидит, сидит, сидит, он ничего не понимает, не соображает. Возвращается к старому, к старым мыслям. Думает, этот диван какое-то проклятие, вылезти без шума из-за стола точно невозможно, но он пытается, даже впервые зажмуриваясь и чувствуя глупым здесь только себя. Один, в чужом доме, делает что-то, что совершенно точно не знает, но сейчас прибавилось ещё и то, что спросить некого — ни Джено, ни его сестру будить не будет. Во всей сложившейся ситуации, куда он попал чистой случайностью, сейчас подобное будет лишь худшим вариантом. Поэтому сам, всё сам. Кое-как встаёт на ноги, которые стали будто не своими от долгого сидения в неудобном положении. Пару секунд разминает зачем-то плечи, наклоняет голову вправо и влево, а потом пытается взять на руки Сончана. И тут же даже неожиданно для себя выдыхает — а казалось подобное таким лёгким. Усмехается так некстати, потому что воспоминаниями его откинуло в свои недавние годы, когда в мастерской впервые поднял зимнее колесо в сборе. «Весело» было тогда. А сейчас нет, он как дурак пугается того, что Сончан во сне хмурится, что-то там недовольно и неразборчиво бурчит, но всё-таки не просыпается. Джемин успел сотню раз пожалеть, что так глупо не подумал и подхватил на руки Сончана и понёс к ближайшей кровати, когда вообще не знает же дома. Эта большая прихожая, единственно знакомая, да комната Джено с кухней, а есть ещё другие двери. Так много пространства, почти и теряется, но своё уже не разрешает себе вспоминать и сравнивать. Есть дела поважнее. Поэтому он просто локтем, боком — как придётся — пытается включить освещение, когда идёт к той самой комнате, что завалена, как оказалось, просто огромнейшим количеством игрушек, резанных бумаг, каких-то вещей — детских, недетских, разнообразных. Ногой смахивает с кровати мягкие игрушки и медленно сам наклоняется, чтобы уложить Сончана. Это трудно, до смешного трудно, потому что никогда бы не показалось таким — взрослый человек, а не умеет уложить аккуратно ребёнка на кровать. Смешно, наверное. А Джемину нет, он только-только осознаёт, что абсолютно ничего не знает в этой жизни, когда до этого сталкивался со многим. А с таким вот впервые. Это трудно, это так трудно, он просто не представляет, как с подобным живёт Джено. Но тут же понимает, что те знают, наверное, всё с детства, они привыкли, им не кажется чем-то странным и незнакомым. Им привычно это, Джемину своё, и прав был Джено, что они такие разные. Джемин проводит по лицу ладонью, будто это поможет снова ему прийти в себя, начать нормально функционировать, соображать. Но он лишь снова осматривается, подвисая на бардаке в комнате, когда во всём доме просто невозможно всё хорошо. Словно первоклассный клининг-сервис побывал. А здесь нет. Вещи, вещи, вещи, он смотрит на всё это пестрящее разнообразие, Сончан снова ворочается, и Джемин запоздало понимает, что того не наверное, а точно надо укрыть чем-то, одеялом, пледом… ничего не видит, кроме того, чем накрыта кровать. И просто смахивает на пол ненужные игрушки на пол, добавляя такую незначительность в сплошной бардак, концом покрывала укрывает ноги Сончану. А потом и чуть по лбу себя не хлопает, потому что свет. Свет! А ребёнок же спит, хотя и не жмурится во сне от освещения, но всё равно нужно вырубить. Это смешно, но он не смеётся в мыслях от себя, когда даже со стороны не видит, как пытается пробраться снова через игрушки, больно наступая на какую-то пластиковую мелочь. Действительно, ужасно, думает он, когда выдыхает даже, оказываясь снова за пределами той комнаты. Голова всё так же пустая, он не понимает, как вернуть себе своё состояние спокойствия и собранности, ещё чуть — и совсем собьётся в такую ненужную нервозность и раздражение от собственной же беспомощности, от собственной неспособности ясно мыслить. Всё это очень сильно ударило по нему, такого не было даже когда они подрались с Юкхэем в клубе, хотя до этого думал, что это самый-самый поворотный момент в его жизни, задавший новое направление. Не переезд, не расставание с семьёй, не внезапные ссоры с братом — самым близким человеком. А вот это. Вот это всё. Всё, чему он даже не может дать названия, никак не охарактеризовать эту ситуацию, не проанализировать сейчас, только принять. Он врывается в чью-то жизнь, в чью-то семью, занимает сейчас чьё-то место только потому, что… А, собственно, что? Потому что ему позвонила Еын, он сам же дал ей тогда номер, поддавшись внезапному порыву и уже зная, что Джено совершенно точно может выкинуть что-то глупое. Глупое, по мнению Джемина. Тогда он не понимал, не видел, но мелькавшее в словах Джено, когда тот, не задумываясь даже, бросал, что его перестало что-то сдерживать… Это было так прекрасно видно, но так же нечётко было осознать и понять. Понять. Теперь-то Джемин понимает. В квартире ужасно пусто. Нет, не по предметами интерьера, не по людям, не по ещё чему-то. Он не видит здесь присутствия взрослых. Будто в студенческое общежитие попал, хотя даже лучше будет сказать — в квартиру студентов или тех, кто съехал от родителей. Слишком рано и импульсивно решили отделиться, решили начать быть самостоятельными. В мыслях снова Юкхэй, когда тот тащил от скуки Джемина помочь выбрать двухкомнатную под желанием свалить от своих. Было весело даже, но снова — сейчас нет. Джемин подрывается к остальным дверям, но заглядывает уже осторожно, всё ещё так глупо надеясь, что кто-то спит тоже, поэтому Еын и Сончан никого не будили. Но нет. Пусто. И так же идеально убрано всё, словно картинка в интернете дизайнерского интерьера. Шторы не задвинуты, жалюзи не опущены, в двух комнатах светло от света уличных фонарей. Одна, первая, как он понял, гостиная, другая, где нашёл спящей Еын, наверное, её комната, разбираться ни к чему. Но кроме этих троих, что с ужасом понял, в доме никого. Джемин остаётся наедине со своими мыслями и единственный не спящий в этом доме. Задерживаться в пустующей гостиной больше незачем, он возвращается в кухню, уже так быстро освоившись. Но не забывает заглянуть к Джено, с каким-то облегчением на душе находя, что тот спокойно спит и ровно дышит. В кухне он не выключает освещения, не остаётся потерянным. Наоборот. Как только вошёл, то снова будто оказался в новом месте, потому что прошлые мысли его давно ушли. Осматривается вокруг себя новой памятью, обращая опять внимание на то, как много пространства. Огромная, просто огромная по его меркам квартира. Точно, точно для большой семьи. Самому-то ему по душе тоже простая студия, квартира брата уже большая и пустая, одному находиться там не хочется, хотя и до безразличия привык. Давно привык быть один, но сейчас это такое чужое чувство, оно рисуется не своим, непривычным, неродным в этой квартире, где каждый дюйм будто полон чего-то большого, будто хранит воспоминания. А так и есть, он видит где-то на стене то прилипший цветной пластилин, то на этот пластилин или магнит рисунок — на белом листе и просто что-то вырезанное по контуру. Тут везде, везде что-то детское, на холодильнике стоит какой-то оранжевый монстр из кристаллов, на диване, рядом с подушками, ещё одна мягкая игрушка выглядывает заячьими ушами, за шторы что-то зацепилось, будто подвешенная на леску или нитку какая-то деталь. Всего так много, Джемин теряется в этом пространстве чужой жизни. В своей было проще, в своей было пусто и незначительно на лишние детали, а здесь он просто… теряется. Пробираться трудно, пробираться, наверное, нельзя, что-то можно испортить собой, как он вспоминает хруст под своей ногой в той комнате игрушечного бардака. Или бардака из игрушек, Джемин просто не может точного дать описания всему происходящему с ним. Всего так много, а он идёт к холодильнику, потому что он видит такое привычное и такое знакомое — чьи-то документы, чьи-то счета и прочие бумаги. Срывает первое, совсем не удивляясь тому вороху, что летит за одним маленьким листом. Кажется, кто-то крепким магнитом прикрепил его записку от доктора Вана, а сейчас Джемин безразлично смотрит на то, как всё ещё летит по паркету, дальше и дальше забиваясь белыми листами под диван и угловой гарнитур — собирать будет он долго. Если, правда, сможет, потому что выхватывает сам будто мёртвым взглядом знакомую бумагу с узорами. Чьё-то свидетельство о смерти, что было так глупо подвешено под штрафом за неправильную парковку и под знакомой гербовой бумагой из школы о вызове родителей в школу, Джемина мало интересует, потому что фамилия какой-то женщины его ни на какие мысли не наталкивает. Но и делает собой неприятно, у брата вот такая же почти, у самого ещё недавно подобная была, носил, пока не решился сменить, поддавшись глупому порыву найти свою… Фамилию Джено слишком хорошо знает, у Еын тоже, вроде бы, другая. Больше мыслей нет. Поэтому он крепит обратно на холодильник с каким-то холодом в мыслях, потому что… Что он вообще делает?! Был бы в другой день, с другими мозгами, соображающей нормально и правильно головой, то точно нашёл бы как минимум странным своё поведение. Но не сейчас, сейчас всё мимо него, ни до чего нет дела. Поэтому он крепит документ так глупо на холодильник, но будто и не видит своих действий. В его голове совсем другое, и он тянется к тому листку, где таким ровным почерком, аккуратным, выверенным написано. «Письмо, что ли?» — не понимает Джемин, когда в первой строчке выхватывает до странного колющее «Здравствуйте, Еын, Джено и мой маленький Сончан». И слова ещё славно сложены, а он не может перестать ужасаться. Написано не так уж и много, но Джемин всё равно не может ничему внять, потому что читает, читает, читает, а от этого в голове лишь с каждым разом пусто и пусто становится. Кто-то слишком красивыми буквами написал слишком простые слова, которые даже Джемина, не причастного ни к чему, не знающего ничего, не понимающего ничего, убивают всего. А что же тогда Еын с Джено, думает он, невидяще смотря в этот ужас, где какой-то мужчина, судя по содержанию, извинялся, что вот так вот просто взял и ушёл, потому что больше не способен выдерживать всего того, что начало происходить у них. Он признаётся, что это не его место, зачем-то пишет о том, что у него есть своя семья, что он нужен им больше, что он одумался, перестал искать свои места, когда у него уже давно было всё, а он не понимал. Пишет о том, что взял, то вернёт позже, пишет, что у него накопилось много долгов, поэтому он «немножечко занял у Еын». Клянётся, что вернёт потом. Говорит, что совершил много ошибок, но постарается исправить, и тогда уже вернётся, чтобы исправлять и тут — видимо, в этой семье, усмехается Джемин, читая ещё раз. Прочитывает какие-то глупые строчки о том, что тот ищет работу, что у него начались проблемы со старым местом, и поэтому сейчас он заляжет на дно. А потом вернётся в этот город, потому что в одну хорошую компанию требуется инженер. «Но потом, потом я обязательно вернусь и помогу вам, потому что понимаю, что совершаю сейчас нечто безрассудное. Поймите меня, я сейчас просто не могу остаться», — Джемин снова читает и читает, не может сосредоточиться, в его глазах темнеет от накатывающей злости, но в контраст этому он не понимает, почему смеётся. Это всё так ужасно, он не понимает, не понимает ничего, не понимает себя, злится на бумагу или уже на того человека, что скрывается за этими глупыми словами. Джемин знает, здесь он никто, но перестать злиться у него не получается, совладать с собой сейчас сложно. Вдыхает-выдыхает пару раз, хочет ещё раз под утихшими эмоциями перечитать, чтобы что-то сообразить, но находит в руке лишь смятый лист. Череда из тихого «нет-нет-нет», он подбегает к столу, чтобы выправлять этот лист, который совершенно точно нельзя было портить, у него не было права, не было разрешения, а он вот так вот поступил. Чем он сейчас лучше того отца, что просто взял и свалил из семьи — а только это и смог понять Джемин. Важный и нужный человек просто взял, просто решил за всех и просто ушёл, подставляя собой столько людей. Даже не людей, детей, больше детей, если уж говорить по существу. Просто… как он мог, Джемин не понимает этого. Стоит, опирается о стол, тяжело дышит и снова не понимает, что ему делать. Это всё так… тяжело, это так грустно, как Джено справлялся? Джемин лишь надеется, что тот не был один, всё же у него есть старшая сестра и младший брат, что своим непониманием ситуации делает только лучше. Наверное, так справляться будет лучше. Или было, он не знает. И не знает, что делать с собой, потому что сейчас так явно понимает другую свою сторону ошибок перед Джено. Кажется то, что они спали, ещё не самое ужасное во всём этом. Но он вспоминает Джено за последние недели, что видел, что помнит. И помнит лишь то, что тот уже не был таким угрюмым и прятавшимся в свою одежду, что в том начале января. Он будто был посветлевшим, шутил — или насмехался, уже неважно, — улыбался. Всё лучше, чем видеть потерянность в его лице. Он не был больше потерянным, это не виделось. Наверное, он привык. И вот это уже хуже, уже ужаснее. Джемин возвращается к другим бумагам, чтобы найти что-то ещё, такое важное, но примечательного для себя ничего не выцепляет. Счета и какие-то медицинские справки с рецептами на препараты его не интересуют, он цепляет всё обратно под магнит на холодильник, что тоже такой огромный. Теперь-то до него точно дошло, почему всего так много — здесь была семья. А потом сам же от своих слов ужасается, потому что была. А теперь здесь он, Джемин, что так уже, совсем не стесняясь, нагло открывает ящики, хлопает дверцами шкафов, даже дверь на балкон приоткрывает, удивляясь сплошной пустоте. Лишь какая-то чашка стоит на выступе, но тут же находится Джемин, что, наверное, это было типа пепельницы, кто знает их отца… Может, ещё и от этого Джено так против сигарет? И тут же упоминание про сигареты возвращает его к себе самому, откидывает будто, заставляя заходиться в диком желании покурить. Успокоиться не получится, но ему нужно сейчас это, очень нужно. От нехватки начало буквально драть горло, а руки трясутся в нетерпении побыстрее поджечь и вдохнуть дыма да побольше. Чтобы наверняка, чтобы точно сделало нормальную пустоту в голове, где соображать будет спокойнее и удобнее. Сигареты — это хорошо, думает Джемин. Сигареты — это лучшее средство, совсем и нисколько не зависимость, потому что они хотя и заканчиваются в последнее время уж часто, но так же быстро возвращаются. Они помогают ему, как и сейчас, когда эта дикая ломка помогает ему додуматься подобрать последний лист, вырванный из ежедневника дока. Вернул, вроде бы, обратно всё так, как было, создал, вроде бы, примерный порядок, что тут был, а теперь хватает телефон, отыскивает своё пальто, что так аккуратно на плечиках в шкафу висит. Подвисает сам, удивляется, а потом так нагло и резко хватает чужие ключи, чтобы оказаться побыстрее на улице. Стоять у подъездной двери, пытаться внезапно трясущимися руками поджечь сигарету, а потом курить так, будто вечность подобного не делал. Словно дорвался, Джемин самозабвенно закуривает, закрывая глаза и отдаваясь этому вечернему спокойствию. Вокруг да, шумно, по трассе — машины, где-то недалеко остановка, он слышит шум автобусов и открывающихся дверей. Мимо проходят люди, кто-то спорит в трубку телефона, выдыхая пар от февральского мороза, он же выдыхает дым. Ему хорошо, ему вдруг — и спокойно. Как-то и голова проясняется. Но ещё не до умного, потому что со второй подожжённой сигаретой он уже идёт к выходу от дома, выискивая в вывесках и рекламе что-то синее, красное, зелёное, плевать, главное одно — круглосуточная аптека. Прогадать невозможно, жилой район, всё так близко. Одна такая оказывается на первом этаже соседнего дома, Джемин стоит и тут у входа, докуривая. Маленькое здание, он ждёт, когда выйдет какой-то пожилой мужчина, кидающий странный взгляд, хотя Джемин и понимает немного его. Свой внешний вид оставляет желать лучшего, вид шмоток тоже, ну а курящие люди на улице так вообще будто запрет. Знает, знает, но ему плевать сейчас. Мужчина, будто сам удивляется своим словам, когда благодарит за поддерживаемую дверь, Джемин дожидается, когда тот сойдёт с обледенелых ступеней, предлагает зачем-то ещё и помочь дойти, но тут уже тоже более смягчившимся голосом ему отшучиваются, что в своих силах. А потом уже метнувшейся тенью сам проскальзывает в дверь, что так медленно закрывалась. Старается убрать из своего голоса жёсткость и хрипоту, когда вежливо произносит такое привычное «здравствуйте», и без лишних больше слов протягивает лист молодому фармацевту за стеклом. Тот оказывается тоже не охотным на слова, просто забирает, а потом по очереди возвращается то с одним товаром из списка, то с другим. — Бинтов добавьте, пожалуйста, — отмирая, произносит севшим голосом. — Стерильных. Сразу десять. И антисептика столько же. И пластыри вот эти. — Тоже десять? — усмехается фармацевт. — Двадцать, — смотрит Джемин прямо ему в глаза. Не помешает, думает, а потом и так же это бросает, стараясь в шутку, потому что парнишка-фармацевт смотрит уже странно на него, хотя Джемину казалось, что того ничего не удивит. Как пробивает препараты и прочее тот, Джемин тоже не смотрит, в звук не вслушивается, тупо разглядывает наименования за стеклом и ещё тупее спрашивает, с каких пор фенибут разрешён в продажу. Фармацевт снова смотрит на него с большим подозрением, но что-то бурчит, хотя Джемин уже и не желает знать ответа, так глупо откатываясь мыслями о своём доме. Сегодня прямо какая-то странность, вспомнил, наверное, не раз в месяц, а тысячу — и всё в один день. Нужно сваливать, мигает опасностью в голове, сваливать от своих же мыслей. Но лишь коротко благодарит и сваливает из этой аптеки. Путь обратно как-то не запоминается, хотя отчётливо помнит мысли, когда вышагивал с огромным пакетом в мороз, впервые будто задумываясь, что да, надо бы нормально начать одеваться. Потому что, кажется, ему придётся ещё походить на своих двух, а не теми перебежками от дома до машины и от машины до работы. Почти заворачивает к нужному подъезду, как вспоминает про неё. Про машину. Чувствует себя невозможно глупо, потому что понял, что совершенно не помнит даже, как её бросил, как припарковался, где она вообще. Но ещё больше себе удивляется, когда осознаёт, что его секундные опасения были напрасны. Вот только то, что не заметил, не запомнил, как на автомате нашёл место для парковки и даже весьма такое хорошее, никому ничего не загородил, всё отточено в нём. Снова бросает в мысль о том, что было бы это в его шестнадцать, Джеф бы точно был в приличном таком удивлении. В машине на заднем находит спортивную сумку, снова хмурится, потому что… а в принципе, какая ему тренировка, не до этого вообще. Видимо, её время ещё не скоро наступит, если он и сегодня так легко забыл про неё. Но сумку тоже забирает, спортивные штаны получше будут брюк, которые сегодня заметно так мешали ему. Давно он такого не ощущал, давно. Но сил на какое-то даже подобие удивления больше не осталось, дошёл до своего лимита. И всё за несколько часов, этот день знатно так отыгрался на нём. «Пришёл, прошёлся и прошёл», — Джемин усмехается своим мыслям, уже снова открывая дверь квартиры, даже нисколько не находя странным, как теперь это не выглядит таким не своим. Глупо, но задумываться над тем, где он больше не появится, не будет. Знает, что когда Джено отойдёт, он соберётся и точно так же попросит вежливо уйти. А вот это уже неизменно. Одно лишь радует, после Джено и не вспомнит этот странный день, всё забудется, всё сотрётся в длинных и серых буднях, Джемин тоже научится забывать. Ну а пока он вываливает из шумно шуршащего пакета всё снова на этот диван в кухне, пытаясь как-то рассортировать по списку. Типа, что и в какое время, а что-то, как бинты с антисептиком, вместе. — Блять! Опять кошмары! Джемин слишком легко поворачивается для того, кто даже не вздрогнул от такой громкости. Кажется, он привык. Смешно. — Какие кошмары? — не понимает он ничего, кроме того, что, разбудил своей неосторожностью и дурацким шуршащим пакетом. Джено ломано проходит в кухню, смотря даже как-то испуганно на Джемина. Подходит ещё ближе и слабо толкает в плечо. — Пиздец, я с ума схожу походу, — в неверии шепчет он, смотря куда-то вниз. — Или ты что, реально у меня дома? — Да. Внезапно накатывает такая усталость, которую Джемин и не помнит, когда последний раз ощущал. Усталость не от мыслей в голове, это действительно усталость тела. Оно просит отдыха. — Ну… ладно, — всё ещё неуверенно тянет Джено, будто смиряясь. — Уж лучше это, чем кошмары. Он и сам отмирает, наверное, до конца вспоминает, что было, смотрит на кухонный стол, а потом снова на Джемина. — Это… — указывает он рукой, тяжело и медленно поднимая её. — Это что? А ответа не дожидается, сам подходит и берёт первое, что попадается в руки. Пытается как-то совладать с картонной упаковкой, пробует сначала аккуратно открыть все эти вырубки в бумажке, но те не поддаются, и он заметно раздражается. Джемин застывшим взглядом на том, как Джено уже не сдерживается и пытается разорвать, выдернуть, как-то да разобраться с упаковкой. — Тебе нельзя, — мягко забирает он из вмиг ослабевших рук что-то сладкое в упаковке. — В смысле? Я есть хочу. Даже проснулся от этого. Но Джено будто не проснулся, смотрит так просто, так легко, без всего того, в чём он прячется днём, чем закрывается. — Джек сказал никаких физических нагрузок, — поясняет Джемин, сам уже просто разрывая несчастную упаковку, потому что разбираться он не будет, что аккуратно, а что нет. Они оба просто тихо смотрят, как какое-то сладко-удушающе пахнущее печенье громко высыпается на стол. Что-то остаётся в упаковке, что-то падает на пол. — Какой Дже? — ещё тише спрашивает Джено, не переставая следить за последним падающим. — Доктор, — отвечает Джемин, не поправляя дурацкие и ненавистные ему сокращения. — Помнишь, док днём был… — А, — глухо и бесцветно выдаёт Джено. — Этот. Он какой-то… пугающий чел. Сказал, что я кто-то там ходячий, а потом сказал, что пошутил. Шутки я не понял. — Он… Дальше Джемин не продолжает. Вернее, хочет, но не может. И некрасиво как бы будет пересказывать чужую историю становления, или даже превращения, и Джено такое ни к чему знать. Ни сейчас, ни вообще, Джемин помнит, какой тот впечатлительный, и лучше держать его подальше от подобного. — Работа у него такая, — находится с таким привычным ответом, с которым, кажется, можно отговориться в любой ситуации. Джено тянется к самой знакомой упаковке и даже чуть приободряется, когда держит одной рукой бигмак. Медленно двигает ногой стул, разворачивает и осторожно опускается на него. И Джемин только тут понимает, что копирует его действия, точно так же разворачивая к себе стул. — А кто он? — Друг. Друг семьи. — А у тебя в друзьях самые нужные люди, — усмехается странно Джено. — Везёт. И сразу же переключается, кивая головой на весь заваленный кухонный стол. А Джемин будто только сейчас всё видит в действительности. Действительно. Много. Очень много. — Я, так понимаю, это ты познакомился с малым, да? Джемин при этом упоминании, при вспоминаемом имени не может сдержать улыбки. Он отворачивается от Джено, но взглядом попадает на этот холодильник. Даже больше не на него, а на все бумаги, прикрывающие самое страшное. Всё было чуть поднявшееся настроение сразу же пропадает, откатываясь в более худшее, чем до. Это тоже превратилось в воспоминания. Никогда, никогда самые тяжёлые разочарования не превратятся в новые счастливые дни. — Э-эй, ало-о? Рука Джено появляется перед глазами так внезапно, что Джемин вот её и пугается. Странно, так странно, на то, что не должно по сути волновать, он обращает большее внимание, когда серьёзное принимает с холодной головой. Потому что это самое «серьёзное» он уже насмотрелся сполна. — Что, — переспрашивает тупо Джемин, потому что с ужасом понимает, что не слышал вопросов Джено. — Ты и там смотрел уже. Руки Джено опускаются на стол, он хочет и мак отложить обратно в картонку, тянется за ней а потом так резко выплёвывает такое привычное «да похуй вообще», что вселяет больше всего надежды. Потому что произносит это легко, будто от чего-то там избавляясь в своей голове. И ест даже с проснувшимся аппетитом. — Ну, — начинает он, кивая тоже на холодильник. — Посмеялся с того, что накатал этот урод? — Да уж, — закрывает глаза Джемин, пальцами в волосы, вспоминает тоже. — Урод, это, наверное, мягко сказано. — А раньше, кстати, нормальным таким мужиком был, — внезапно произносит Джено, а потом и сам себя будто спрашивает, смотря на фри в соусе. — Как это раньше мы не поняли, когда он припёрся. Джемин не понимает. — Это не твой отец? Джено хмыкает, даже выдаёт сначала какое-то громкое «пха-х», а потом уже смеётся. А потом ещё, ещё и ещё больше, уже хлопая рукой по плечу Джемина. Говорит, что смешно шутит, смешные шутки у него, но делать так больше не надо. — Это малого, — снова кивает он головой куда-то в сторону. — Вот его он и… папаша. Ты будешь? А то последний остался, а я… Он снова не договаривает, но указывает на белую картонную упаковку. Джемин прослеживает за его рукой, понимает, что спрашивает Джено про ещё один бигмак, от упоминания которого… вернее, от просто еды подкатывает какая-то муть, и она только в голове. Морщится, отказывается и сам тут же открывает упаковку для Джено. Это странно, но тот ест и охотно, хотя, вспоминая себя и последствия от драк, Джемин не помнит, чтобы у него просыпалось какое-то желание просто есть. А вот выпить — это да, но для Джено тоже такого лучше не надо. Всё-таки он не… — Это просто охренеть, — проговаривает Джено с набитым ртом, — как он у тебя столько выпросил. Что, поддался этому очарованию и состроенным глазкам? — Глазкам? — не понимает Джемин. — Ну, типа… — дёргает бровями Джено. — Знаешь, он, когда что-то хочет, так выпрашивает-выпрашивает, глаза как у того самого кота делает. Милый-милый становится, и всё, ты уже находишь себя с проданным домом. — Не знаю, ничего не было, — хмурится Джемин, пытаясь что-то припомнить. — Да и дома-то своего у меня никогда не было. — Ты, наверное, был так умилён, что и не заметил. Джемин был под кое-чем другим от всей этой ситуации, ну, да ладно, лучше Джено пусть думает так, пусть останется при своих догадках. — Джено… — начинает он тихо. Джемин силится, собирается, потому что ему нужно это сказать. Перед глазами снова какая-то секундная темнота, разбираться, от чего его кидает из стороны в сторону, он не будет, ему плевать. — А, — просто отзывается Джено, даже не видя всех этих попыток Джемина справиться с собой. Но так и лучше. — Я хотел извиниться перед тобой. И впервые не может посмотреть ему в глаза, лишь кулак сжимает, разжимает, пальцами работает. Смотрит, как вены выступают уже по этим пальцам, в руках горячо, а в голове миллион мыслей, но что-то на серьёзное себя наскрести Джемин не может. — Это всё… — начинает он. — Это всё так тяжело, я не знал, сам давил на тебя, заставлял… Мне очень плохо от того, когда делал тебе больно, прости, пожалуйста. Видел, что что-то не то, а понять не мог, продолжал всю эту… Я не достоин такого хорошего человека, как ты. Извини ещё раз… — Да ладно тебе, — легко произносит Джено. — Я тоже тот ещё придурок. Много чего боюсь, а от этого мне потом враз крышу сносит, и я уже не понимаю, что за херню творю. Очень много ужасного делаю. Так что тоже извини. У нас, походу, поровну теперь всего. И усмехается, голову чуть наклоняя в сторону. А Джемин зачем-то так глупо выцепляет слово «поровну» и хочет думать лишь над ним. Потому что да, потому что оно невозможно точное, действительно всё описывает, что они… творили. Не делали, а вытворяли. Наверное, это всё было одной сплошной глупостью, наверное, это хорошо, что Джено нашёлся, чтобы быстрее остановить, пока не зашло в ещё что-то похуже. — Что-то ты как-то хреново выглядишь, — подмечает лениво Джено, выдёргивая Джемина из своих мыслей. — Что, бухал, что ли? И снова усмехается. Не Джено. Джемин. Потому что как узнал-то? — Ну, — чуть смеётся Джемин, даже честно выходит. — Если только чуть-чуть. Работал больше ночами. — Чуть-чуть, ага, — Джено выскребает остатки соуса, больше всматриваясь в белый пластик. Будто сам с собой говорит. — Полнедели твоё чуть-чуть… знаю я тебя. Последний раз, когда в столовке были, нормальный такой был, а сейчас… Из его рук легко и почти бесшумно выпадает пустой белый контейнер. Джено за ним не тянется. — А, — тоже будто доходит до него, что последний раз они виделись не в столовке. — Ой… Всё-таки вспоминать вдвоём одновременно не очень чувство. Вдвоём вспоминать, что было у двоих и больше не повторится. — Так что у тебя произошло? — Джемин произносит так, будто больше вздыхает под словами, вцепляясь пальцами в край стола. Он переводит тему резко и слишком. — Говорил же, что туда больше не вернёшься. И что я сейчас вижу? Джено чуть слышно стонет, чуть взывает, смотря в потолок. — Да Доён позвонил, — начинает он, признаётся. — Позвонил, сказал, что вот, так и так, делов-то совсем ничего, пять минут сказал… Честно, лучше бы я точно хотя бы обезбола нажрался, что ли… И он запускает руку в свои волосы, взъерошивая их. — Без той херни был? — спрашивает Джемин, чувствуя, как собственные руки уже подводят. Наверное, какие-то побочки у самого начинаются от постоянных запоев. Смешно. — Без, — чуть слышно смеётся Джено. Через силу. — По-моему, мне нельзя с ней вообще разговаривать, потому что, типа, он даст нам пизды?.. Поэтому, понятное дело, мы поболтали, надеялись, он даст нам пиздюлей! Он снова отшучивается в своей привычной и развязной манере, а Джемин оторачивается, чтобы не смотреть. Тяжело как-то. Наверное, это называется «буду скучать». — В тот раз он говорил, что перезвонит. Перезвонил? — Не, — отмахивается Джено и губы как-то поджимает, морщит нос, а Джемин подвисает, замечая такое впервые. — Не будет он такого делать. Как всегда наобещает, но не выполнит. Ладно, деньги потом не забыл забрать, а то он же и не напомнит. Сволочь, короче, но ещё не такая, как все. Теперь-то я точно я никому не буду верить, пошли они все… — Точно не заявится сюда? — переспрашивает Джемин, напирая. — Да кто его знает, — уже неуверенно отвечает Джено, пожимая осторожно плечами. — Но не должен, вроде. Хотя вчера вот, или когда это было, порывался в квартиру зайти, но я не позволил ему. Джемин злится. Очень. — А что, — хмыкает недовольно Джемин. — Проваляться в ванной чёрт знает какое время лучше, да? Да, Джено?! Джено стушёвывается. Плечи его опускаются ещё ниже, он горбится в спине, хотя и до этого сидел не прямо. Смотрит в стол и молчит. Понимает свои ошибки, Джемин видит свои. — Ладно, извини, — вздыхает Джемин, понимая, что то было лишним. — Я не должен был… — Да нет, — смотрит на него Джено, усмехаясь слегка. — Должен. Наверное, мне действительно не хватает контроля со стороны. Пиздов вставленных, ещё чего-нибудь, наорал чтобы Чонин… что-нибудь да точно сделал, чтобы осадить. А то я же вижу, что разболтался. Он пальцами выдаёт что-то непонятное, вертит рукой в воздухе. — Чонин? — жадно выхватывает новое, но будто ранее услышанное имя Джемин. — Это… — Ага, — пожимает плечами Джено. — Тот самый. И головой кивает в сторону записок на магните. Джемин лишь глубоко вздыхает, закрывая глаза. — Чистый похуизм от моего папки и строгость вкупе с нервозностью моей мамки сделали из меня напрочь отбитого. Дебила. А позднее воспитание от этого добавило ещё и желание сваливать отовсюду. Я сам полный придурок, а ты что-то там говорил… Джемин не слушает, во что там из его сказанного Джено не верил, не слушает осуждения себя. Он не прав и так привык к тому, что у него было, что не видит больше других выходов. Но Джемин сейчас выцепляет более важное и тревожащее его. Смутно он догадывается, но так хочет ошибиться. Как никогда. Чтобы это не было правдой. — Твоей… — начинает он, но договорить отчего-то не может. — Это она? Джено его понимает. Просто как всегда это было. Будто им и не нужно договаривать, странно, но Джемин тоже частенько заканчивает за него. Просто теперь так само собой получается. И Джено уже не кивает головой, он рукой указывает в сторону холодильника, а потом этой же рукой опирается о стол, закрывая себе рот. Смотрит вниз и ничего не объясняет. А Джемин не хочет впервые его понимать. — Вот только жалеть меня не надо, ладно? — глухо отзывается Джено, даже не пытаясь убрать руку от подбородка, что мешает так внятно говорить. — Я ненавижу такое. И мы привыкли, так что… ничего. Такое, ну… бывает. С этим ничего не поделать, несчастные случаи, они такие. И знаешь… Он поворачивается, смотрит в глаза на секунду, но будто сквозь. Насквозь. — Сейчас будто спокойнее всё стало без них, хотя я знаю, что и нельзя так говорить. Наверное, почти всё, что происходит в жизни, к лучшему. Джено отворачивается, тупо пялясь в пространство. Смотрит и смотрит в стену, а Джемин так не хочет снова видеть эту потерянность в его глазах. Самому трудно, но всё же он тут не для того, чтобы молчать и сидеть на мягких стульях. В мыслях, что угодно, но сильнее только — подойти и обнять, положить руку на плечо или ещё что-нибудь, но показать Джено, что тот сейчас не один, что не нужно уходить в себя. Лишь бы только не видеть потерянности во всём нём, во всей его фигуре, будто ставшей ещё меньше, хотя как такое возможно? — Я там купил кое-что, — начинает Джемин, резко поднимаясь с места и хлопая себя по бёдрам, чтобы как да отвлечь Джено, но не думает, что перевязка будет радостным вариантом для него. — Что? — переспрашивает Джено так, будто и не желает ответа. — Твой любимый обезбол. Джемин кладёт перед ним серебристую упаковку, даже не ужасаясь всего того, что успело произойти только за сегодня в этой кухне. А Джено неожиданно усмехается. И немного улыбается. — Шутник, — хмыкает он. — Что, снова мучить меня будешь своим обожаемым спиртом? А потом как-то бодрее выдыхает, встаёт, воду наливает в стакан из фильтра, который Джемин и не замечал даже. Таблетку выпивает, стул чуть выдвигает и садится, отшучиваясь: «Раздеваться, доктор?». Правда, от подобного Джемину нисколько не смешно, но он старается посмеяться. Всё это просто ужасно, это страшно. Он заученным движением перевязывает бинты после обработки антисептиком. На самом деле всё вообще не серьёзно, просто ушибы сильные, но почему-то для Джемина теперь это страшнее и больнее видеть, чем сломанную руку или ногу собственного брата. Про собственное уже и не помнит. — И давно ты научился бинтовать? А уколы ставить умеешь? И, конечно же, Джено не забывает поинтересоваться, вот только впервые Джемину не хочется рассказывать ему всё. Тем более из его прошлого. Потому что его прошлое на то и прошлое — чтобы не помнить. Никому оно не будет нужно, когда самому уже давно. — Ну и не отвечай, — хмыкает Джено. — Ну и не надо. — Болит? — спрашивает Джемин, кивая на синяк на колене, хотя и знает, что не получит ответов. Но Джено и тут его удивляет. Отвечает, что да, немного, и завтра, наверное, опухнет. И чуть смеётся. Джемин лишь думает, что это всё влияние слишком поздней ночи. Снова их ночи. Потому что ночь — единственное время суток, когда они снимают не свои маски, а тревоги и боязни, те просто стираются, забываются. Ночью они говорят то, что никогда бы не сказали днём друг другу. И это так странно, что именно ночью они готовы говорить обо всём на свете, а днём становится стыдно за все сказанные слова, стыдно за то, что просто стали искренними друг с другом. И здесь у них уже начинается неправильное, что точно никогда не поможет стать честными до конца. — На сегодня всё, — говорит Джемин, клея пластырь на подбородок косой линией. — Остальное завтра, потому что… Джено внезапно его перебивает, смотря в упор. В лицо, по лицу. Рассматривает. А потом снова — и в глаза. — А откуда у тебя шрам? — Позже, Джено, — уходит от ответа Джемин, не потому что ему достаточно на сегодня своих воспоминаний, а потому что для Джено это будет лишнее. — Да скажи, — внезапно тянет он, действительно упрашивая. — Я его ещё давно заметил, думал, ногтями ты или котик поцарапал. У меня вот есть кот, точно так же, знаешь царапается… И кусается. — Нет, Джено. — Прикольно, — хмыкает он и, кажется, обижается. — Я тебе, значит, тут всё выкладываю, а ты мне ничего и никогда. Нечестно, знаешь ли? Джемин вздыхает. — С Юкхэем подрались, — коротко бросает он большую часть правды. — Когда маленькие были. — Это как же надо… — тихо произносит Джено, весьма удивляясь. — Чтобы так остался?.. И уже Джемин смотрит ему в глаза, пытаясь показать всем своим видом, что эти расспросы Джено ни к чему. Ни к чему не приведут и сделают лишь только хуже некрасивой и неинтересной правдой глупого прошлого Джемина. — Почему ты мне ничего не рассказал? — и кивает на ту несчастную сторону. Джемин знает, что он плох, он отвратителен в смене тем. — А как ты себе это представляешь? — отворачивается Джено, и Джемин тоже отходит на шаг, понимая, что слишком уже близко к нему. — Что я завалюсь к тебе вечером и такой: «Джемин, а давай ты ничего не будешь со мной делать, а просто дашь деньги, чтобы я смог купить себе пожрать, потому что мою свинью-копилку спёр придурочный отчим». Так, что ли, ты себе это представляешь? Джемин придвигает стул и садится, смотря снова на Джено. — Да хотя бы так, всё лучше, чем ничего, — говорит он. — Но я бы понял тебя. Я знаю, что не выгляжу как тот, кому можно с первого раза доверять… Ха-х, да что там далеко ходить, меня уже сегодня какой-то дед обматерил, что я стою и курю, а потом подавился собственными же словами, когда я перед ним дверь открыл. Но… ты всё равно мог рассказать, а не прятаться от всего… этого. — Не знаю я, как о таком говорят, — сдавленно произносит Джено, всё так же продолжая смотреть в сторону. — Да и ты тогда тоже чокнутый был какой-то. Джемин с пару секунд думает, стоит ли рассказать Джено, когда собственному брату не смог. В этом нет ничего такого, просто… просто всё равно это не то, что Джено нужно слышать, но если тот хочет своего «поровну»… — Я тогда немного в больничке повалялся, — старается Джемин свести всё в шутливый тон, пока сметает ногой все раскрытые упаковки в одну кучу мусора на полу. — Случайно. Отходил долго, башка как не своя была. Тоже, как ты… дурил. — А зачем ты там был? Но Джено всё равно спрашивает, будто лезет напролом через свои «не хочу», хотя и знает, как это неправильно. Это же так видно. — Слушай, — начинает Джемин почти и неслышно. — Давай, если захочешь, я тебе всё завтра расскажу. Прямо с подробностями, со всеми правдами и ужасными, худшими сторонами себя. Расскажу, если попросишь. Но завтра. Потому что сегодня тебе ещё надо выспаться. Все уже давно спят, один лишь ты… не спишь. Джено пожимает плечами. — Да я боюсь, что завтра и не вспомню уже, что мы вообще разговаривали с тобой, — отвечает он, а потом переходит к более важному: — А как это она ушла спать, а тебя оставила одного и даже не сказала, чтобы… не знаю, в гостиной, что ли, лёг спать… Мы больше не уважаем в этом доме, когда от нас уезжают поздно ночью. — Да там… — Джемин коротко вздыхает. — Тоже кое-что произошло. Пришлось накормить её снотворным, а потом Сончан мне показал, где её комната. Ну, мы с ним и… уложили спать. Джено напрягается. И будто корпусом подаётся вперёд, пытаясь всмотреться в лицо Джемину. И тому закрадываются смутные подозрения, что всё-таки сделал что-то да не так. — Та-ак, — тянет Джено. — А малой? Как он-то уснул? — Ну, просто взял и уснул, — тоже просто отвечает Джемин, хотя уже и не уверен в своих ответах, когда всё так и было же на самом деле. — Заставил меня смотреть какие-то непонятные мультфильмы, а потом вот на этом диване и заснул. — Ты гонишь! — неожиданно и удивлённо восклицает Джено. — Он не делает так никогда. — Зачем мне придумывать что-то тебе? Рассказываю, как было. Просто сидел, а потом уснул на мне и всё. А потом я его отнёс на кровать в той комнате с игрушками и всё. Больше ничего. Ну, если только наступил на что-то, не заметил и сломал… Джено его внимательно слушал. Но не после того, как Джемин так неосторожно бросил про комнату с игрушками. Уже не кажется, он действительно допустил какую-то ошибку, судя по вмиг вспыхнувшему Джено и порывающемуся быстро встать со стула. Джемин тут же подрывается, пытаясь его остановить, буквально вцепляясь в плечи. — Нельзя туда! — испуганно смотрит в его глаза Джено и вырывается из рук. — Почему нельзя? Спит же и ничего. — Тебе ничего! А ему там кошмары будут сниться. Нужно к Е… или ко мне. Он же вообще один боится спать! И Джено с непонятно откуда взявшейся силой отталкивает Джемина, уже чуть похрамывая к выходу их кухни. Джемин что-то ещё пытается ему сказать, что большой Сончан уже для того, чтобы с кем-то спать, но встречается с таким злым взглядом, который, кажется, никогда не видел ещё к себе от Джено. На секунду заминается, но только на секунду. Потому что Джено уже нашаривает рукой выключатель, не проходя в комнату. — Стой на месте, — Джемин перехватывает его, встаёт перед ним, закрывая собой весь проход в комнату. — Пусть спит тут, не буди свою сестру и его не буди. Да и не пройдёшь ты сейчас, там же… Я с ним посижу, мне не… не сложно… Джемин не договаривает. Не потому что перебит, не потому что теряется в мыслях. Он просто не может. Потому что Джено неожиданно просто даже не приближается, а как-то берёт, оказывается рядом и утыкается ему лбом в плечо. Даже падает словно на Джемина. И стоит, больше не двигаясь. — Блять, Джемин, — выдыхает еле слышно он. — Я так заебался. Ты не представляешь. Я так устал от всего этого, я… я не… Я не могу больше. Больше не смогу. И не хочу. Я просто ничего не хочу. Он чувствует, как Джено поворачивает голову, оттягивая случайно ворот футболки, щекой где-то прикасается к его коже, глубоко и шумно вдыхая. Это больно. Больно и тяжело слышать это от Джено, что ни разу не признавался. Что ни разу не показал всего этого, что не намекнул хотя бы как-то, что шёл и говорил, как ему плевать. Может, так и есть на самом деле, Джемин не знает, но он видит, как это «наплевать» сказалось на Джено. Сказалось запоздалым понятием и принятием. Он ничего не отвечает в ответ Джено, знает, как сейчас тому слова не нужны. Просто сильнее прижимает к себе, обнимает руками крепче, давая понять, что он сейчас не один. Что нельзя теряться в мыслях, которые не норовят, они твердят, как нужно в них утопиться. А в Джено так видно, как он страдает от своих бесконтрольных реакций и импульсивности. Слишком много думает, это приводит его к разрушительным решениям. Единственный человек, мешающий ему — он сам. За отсутствием его держащих потерялся, а теперь жалеет, и ему нужен тот, кто будет указывать путь, потому что пока он не справляется. Ему просто нужно научиться принимать помощь, нужно научиться верить, а не отвергать то, что показалось подозрительным только потому, что он разочаровался однажды и не желает снова попадать под подобное. Потому что и плохие люди способны на хорошие дела. Наверное, Джено и сам это знает, Джемин не говорит ему ничего, просто обнимает ещё сильнее, пытаясь показать, что он тот, кому может Джено доверять, и он тот, кто не оттолкнёт. Не сейчас и не когда-либо. Он не уйдёт. Правда, если ему не скажут об этом прямо, но сейчас так не хочется об этом думать. — Ты опять… — что-то пытается глухо донести до Джемина Джено. Кажется, он снова забылся. — Сильно, Джемин… дышать… нечем… Говорил же, силу рассчитывай в следующий раз. — Извини, — тут же спохватывается Джемин. — Я не заметил. Прости, пожалуйста. И ослабляет хватку. Действительно, сильно, действительно, не заметил. Следующий раз? Он думал, тот под чьими-то окнами был последним. — Отпусти-и, — слабо смеётся Джено. — У меня лоб сильно болит, хотя, по идее, должно остальное. Но нет, только лоб. Теперь синяк смешной будет. — А почему лоб? — Потому что я о раковину долбанулся, как самый последний идиот. Вот почему. Всё остальное — ничего, но этот лоб… — Завтра на снимок, понял меня? — Не хочу. — А что ты хочешь? — Спать, — выдыхает Джено ему в шею. — Чтобы забыть весь это день. А то он у меня всё не заканчивается и не заканчивается, хотя я столько раз уже отключался. И Джемин отстраняет его от себя, медленно направляя, провожая обратно до комнаты. В комнату. Джено не сопротивляется, просто идёт рядом, близко, поддерживаемый за плечи, молчит, никак не отталкивает, даже когда Джемин снова укрывает его одеялом и сидит рядом на кровати. — Дверь только не закрывай, я ненавижу такое. Больше они не разговаривают, не произносят ни слова. Джено и вправду быстро засыпает, будто отключается, а Джемин закрывает глаза и бесшумно вздыхает. Это больше не повторится, он знает. И не строит каких-то несбыточных мечт, никогда не делал подобного. Это только сейчас под моментом Джено был таким, завтра он проснётся, завтра всё вернётся в своё обычное и привычное. Завтра Джено попросит его уйти и больше не приходить, это очевидно. Всё к этому ведёт, потому что все эти качели из стороны в сторону с ним, после всего хорошего от Джено прилетает в разы похуже, Джемин это выучил. Но перестать попадаться не может — вот этому он не выучился. Да и ни к чему, похоже, потому что они больше не встретятся. Завтра он сделает последнее, что может, поможет, чем может, и уйдёт. Потому что, если смотреть правде в глаза, зачем он нужен больше здесь? Еын просто попросила максимально постороннего человека помочь, потому что больше кого? Дверь Джемин не закрывает, вот это выучил ещё с первого раза. Но ещё тише ступает по серому паркету, чуть и совсем внезапно скрипящему в некоторых местах. Освещение он нигде не включает, для головы, в которой кровь стучит уже так, что скоро пробьёт все кости, это лучшее, что он может сделать. Старается как можно аккуратней и тише пробраться через ворох детских игрушек и садится на край кровати, вытягивая ноги. Уставшую голову задирает вверх, пытается закрыть глаза, но ничего не выходит, кроме как пялиться в пустоту невидящим взглядом. Он подмечает обрисовывающиеся контуры, какие-то детали, но всё мимо, всё мимо него. Его мысли не здесь. Он мыслями опять о Джено. И о том, как за секунду померкли все свои прошлые и — внезапно — надуманные проблемы. Всё, что раньше его тяготило, всё, что раньше просыпалось вместе с ним каждый день или даже не засыпало, всё это померкло, потеряло свою значимость, свой вес. Это всё ничто, он обесценивает так всё просто, потому что… Потому с тем, что в голове слишком легко справиться, а вот с тем, что происходит у Джено… Это тяжело. До глупого хочется тысячу раз вбивать мысль, почему Джено не рассказал, хотя Джемин и знает ответ. Он не тот человек, к кому пойдут с подобным. Но он знает себя, он бы никогда не отказал Джено, он бы выслушал Джено. Вот только тому подобное не нужно, не умеет он принимать помощь, верит, что сам сможет. Все свои тёмные времена встречал в одиночестве, оттого и думает, что дальше так же прекрасно сможет справляться. Джемин хочет ему помочь, но, усмехаясь вслух, так просто принимает мысль, что лучшая от него помощь для Джено сейчас будет просто молча уйти и не вспоминать. Наверное, он так и сделает. Вот только не уверен, что оставить просто так сможет, знает же себя, завалится вдруг снова в кофейню к Еын, поинтересуется, как он там. Сам себе не верит, что сможет хотя бы как, но остаться в стороне. Отказавшись от Джено, Джемин нашёл одну странную вещь — он опять у него. Плохо, это просто плохо. Ничего ему не даёт забыть Джено, словно устраивая теперь пытку. У него появилось новое чувство и оно невозможно отвратительное. Заставить себя терять другие чувства к человеку, который имеет огромную значимость, непросто будет. Джемин слабо выдыхает, прикрывая глаза, а потом растирая виски. Возвращается к себе, в свои мысли о настоящем, о происходящем. Оглядывается вокруг снова так, будто впервые видит место, где он случайно оказался. Пытается спросить себя, снова забылся или действительно ни разу и не слышал, чтобы Сончан как-то там тревожно спал. Наверное, если бы и было так, он бы заметил. А так… видимо, Джено был неправ немного. Хотя откуда Джемину знать, это просто ужасное совпадение, которое больше не повторится. — Ух ты. Джемин заторможено поворачивает голову на звук. Джено он не видит, но слышит где-то рядом. — А ты… — тот так умело вышагивает к кровати и залезает с другой стороны. — А ты, оказывается, действительно сидишь с ним… Не гнал. Постепенно глаза привыкают и к этому, а, может, и воображение больше дорисовывает, но Джемин видит, как Джено чуть шипит, но ложится на кровать со свободного края, потому что Сончан во сне как-то незаметно оказался в самой середине. И Джено укладывается на бок, чтобы другой рукой обнять Сончана и лбом прижаться к его спине. Молчит, тяжело дышит, а потом другой рукой вытягивает, видимо, принесённое с собой одеяло. Снова устраивается удобнее и затихает. — Ты почему не спишь? — задаёт вопрос Джемин, хотя это точно не то, что сейчас важно. — Не могу один, — просто отвечает Джено. — Не спится? Может, тебе… Джено его шёпот перебивает своим, более слабым, но всё равно таким отчётливо слышимым. Наверное, потому что значит, поэтому и слышит его Джемин. — Просто не хочу, — тихо произносит Джено. — Спать не хочу. Я целый день сплю, мне уже надоело, хотя раньше бы был рад. А Джемин? А Джемин и не знает, что нужно ответить Джено. Да и нужно ли? Нужны ли ему вообще какие-то там разговоры с ним на отвлечённые темы. Джемин всё же остаётся самим собой, тем, кто умеет портить момент. Тем, кто всегда так делает. Потому что остались нерешённые вопросы у них. У них с Джено. — Ты должен рассказать ей. Он не называет конкретности, он знает, что Джено его понял. По его молчанию это видно. — Слышишь меня? — переспрашивает Джемин, зачем-то всё ещё надеясь, что Джено просто уснул. Но нет, Джено не уснул. Отвечает глухо, что да, что слышит. И всё. — Сегодня просто прекрасный день, — на самом деле нет, Джемин не верит в свои слова, — чтобы закончить эту историю. Поэтому расскажи ей, чтобы не тянуть за собой. Тебе станет легче всё выбросить из головы. Расскажи ей, Джено. Так будет лучше. — Уже завтра. — Что? — Сегодня — это уже завтра, — усмехается Джено. — А, — сбивается немного Джемин, но быстро находится. — У меня всё уже давно, как один сплошной день. Я, если не посмотрю дату, до сих пор думаю, что у меня декабрь длится. А Джено остаётся Джено. Как всегда спрашивает то, что совершенно точно нельзя развивать в полноценную тему. — И какое сегодня у тебя декабря? — Мне сегодня два месяца, — выдаёт ещё глупее Джемин, но не смеётся, а смотрит в темноту по всей комнате. — У меня сегодня день рождения. Он не шутит, но Джено это не нужно знать. — Поздравляю, — чуть слышно отвечает Джено. — Ты как? — снова спрашивает Джемин, потому что вот это точно для него сейчас важное. — Нормально. — Болит? — Терпимо. А вот мой несчастный лоб не… — Так ты ляг на спину. — Не хочу. Джемин закрывает глаза и снова лишь вздыхает. Он больше не спрашивает, почему с Джено так тяжело. Джено — это Джено, он просто принял это. Надеется лишь, в будущем кто-то не будет против всех его «не хочу», потому что на самом деле ведь это совсем ничего. Это просто… Его мысли прерывает слишком громкий и слишком знакомый трезвон. Будильник. И Джемин даже не сразу понимает, что это не его, потому что как бы глупо и судорожно себя не хлопал по карманам в попытке быстрее вырубить и не будить ребёнка, телефон он всё равно не найдёт. Оставил на кухонном столе, совершенно забыл, хотя напоминал себе забрать, чтобы в то время, что будет просто сидеть, отпишется там кому-нибудь. Проверит почту, ответит на что-то, посмотрит некоторые присланные отчёты, может быть, сам что-то решит… Напишет брату, что не будет ночевать дома, но нет. Потому что, на самом деле, зачем что-то писать, как-то показывать, что вот, я тут, когда у того своих дел полно. Наверное, его и самого нет в квартире, поэтому никакого сообщения Джемин не слышал. Каждый просто подумал, что кто-то да дома, поэтому нет ответов. — Да лан, сиди ты, — лениво машет в его сторону Джено. — Ей всё равно на работу. И на учёбу. Так что… — Мне кажется… — начинает Джемин свою мысль, но продолжать не хочет, хотя говорит. — Она не проснётся… Будильник перестаёт звонить. А потом раздаётся какой-то глухой стук в стену. — О, это подушка полетала, — усмехается слабо Джено. — Наверное, спалось крепко, сны там какие-нибудь хорошие-прехорошие снились… А сейчас она будет злая. — Но ты всё равно должен всё рассказать. — В таком случае… Джено приподнимается, опирается на локоть, а потом снова валится на кровать ровно в тот момент, когда Джемин замечает загорающееся освещение в других комнатах и глухие шаги. — В таком случае, я буду прятаться за тебя. И бить она будет тебя. — Нормально… И оба поворачиваются на внезапно темнеющий силуэт Еын в дверном проёме. Она двумя руками в опирается в стороны, выражение лица разобрать сложно. — Даже знать не хочу, — зевает она, — что здесь происходит. Вставай, Джено, нам к первому… Еын так резко сама себя прерывает, и Джемину кажется, что лучше бы она и вспоминала. Они с Джено так легко проснулись, без резких воспоминаний произошедшего, без чувства каких-нибудь ошибок. Будто враз — и забыли. Было бы хорошо, если бы так и оставалось, Джемин думает, им бы было чуть легче так. Её голос больше не сонный, не мягкий. Просто жёсткий и холодный. — У тебя двадцать минут, чтобы выложить мне всё, что ты успел натворить. — А чё сразу «натворил»? — лениво отнекивается Джено, но всё же с кровати встаёт. И тут же бросает тихое Джемину: — Не буди его пока, пусть спит. Успеем. Еын заметно раздражается. — Джено… — начинает тихо она, будто сдерживает себя. — Не беси меня. Давай хотя бы с утра настроение никому не портить, я из-за тебя сегодня на смену выхожу, а могла бы… А вот теперь не могу! Она так же резко обрывает себя, отмахивается рукой в воздух, разворачивается и уходит. Джемин поднимается как-то тяжело, сам отмечает это, но не заостряет внимания — всё ещё сказывается тяжёлый день и вообще потрясение, хотя и думал, что давно привык ко всему. Обходит кровать, зачем-то подаёт руку Джено, тот, страннее, её принимает и встаёт с кровати, где так удобно лежал и обнимал Сончана. А теперь лишь вырывает обратно свою руку, чтобы повернуться и укрыть снова получше ребёнка одеялом. Джемин снова цепляется жадным взглядом за этот жест заботы и не может вернуться в реальный мир. Стоит… и вспоминает, вспоминает, вспоминает. Джено что-то ему тихо говорит, Джемин видит, как тот поворачивается к нему, что-то ещё раз снова повторяет, но слова разобрать трудно, ведь он их больше не слышит. Но Джемин берёт себя в руки. Потому что вспоминать ничего нельзя. — Ну, привет, роза, — хмыкает Еын, смотря в упор на Джемина, и снова отпивает из белой чашки, звонко стукая ей о блюдце. — Роза? Он немного не в себе, он знает, но чтобы конкретно так ничего не понимать… Думает, ему нужно отдохнуть. Впервые думает об этом, когда смотрит в такой же тёмный взгляд, как в своём зеркале по утрами в машине. Они так похожи с Джено, но такие разные… Потому что в Джено он никогда не видел подобной жёсткости и чёрствости, сменяющейся в секунду на что-то обычное и простое. Это заставляет Джемина задуматься, но не сейчас и не сегодня даже. Просто потом, когда они распрощаются и больше не пересекутся специально. Джено шёл за ним следом, потом сел на стул, что Джемин выдвинул перед ним. А после слов Еын зашипел как-то странно и порывался пнуть её под столом. И это тоже странно. — Она так шутит, — цедит зло Джено, сжимая зубы и смотря тоже — в упор на свою сестру. — Да лан, — тут же расслабляется Еын, расслабляя обстановку, расслабляя всё вокруг собой. Переспрашивает слишком просто, наигранности даже не видится, но Джемин её чувствует. — Я прикалываюсь, чё ты, Джено? — Да ничё, — тут же вскидывается Джено. — Нечего мне рассказывать, я пошёл. И всё. От того Джено больше ничего. Он снова вернулся к себе старому, будто проснулся и всё осознал. Понял, что не будет больше открываться, что снова лучше держаться в отдалении, держать себя и никому не давать увидеть то, что он может быть слаб. Тяжело. Всё это так тяжело, Джемин не вздыхает, а просто кладёт свои руки на спинку стула, а потом перемещает их на плечи Джено. Не давит, но показывает, что ему не уйти. — Говори. — Да, Джено, — кивает Еын, допивая из чашки, а потом стуча о блюдце ещё сильнее. Более звонко. — Покайся, Джено. Я приму тебя любым. Давай, пока не поздно, а то я знаю тебя, ведь ты так любишь всё тянуть, и своими мозгами ты дойдёшь через лет сто так. И Джемин понимает, что своим стоянием за спиной у Джено, сделает только хуже. Да, он держит его, да, он не даст уйти, но к чему это всё, если он не видит его лица? Ни одного из его малейших изменений, ни одной эмоции, что всегда старался прочитать и угадать, больше даже понять, что тревожит его сейчас. И поэтому Джемин выдвигает в сторону другой стул. Теперь у него обзор на них обоих, но чего-то лучшего он не чувствует. И снова молчание. — Я там, — начинает он, пальцем указывая прямёхонько опять на холодильник, — прочёл, что ваш… кхм, вот он… вернётся. Возвращался? И следит цепко за тем, как Еын быстро меняется в лице, кидая легко читаемые взгляды на Джено. — Да знает он всё, — машет рукой Джено. — Рассказывай, чего уж. Больше не получится тянуть. Да и не вижу я в этом смысла больше. — Рассказывай ты, — тихо и боязливо тянет Еын. — Я не знаю, как. — А я будто знаю, — сердится Джено. — Давай лучше ты. У тебя лучше это получается всегда. — Выкладывайте всё, — перебивает их Джемин, так резко повышая голос, что оба бросают свои попытки на, кажется, такие уже привычные препинания. И Еын начинает, рассказывая, как под конец декабря ушёл этот самый Чонин. Вернее, как Джемин понял, ушёл тот ещё раньше, через неделю, как полежал в клинике после той автокатастрофы в ноябре. Подлечился, оправился от смерти их матери, своей не-жены, начал не ночевать в этой квартире, а потом и днём появлялся изредка. А после эти дни переросли в недели. А после он вернулся последний раз, вернул ключи, объяснился в какой-то глупой записке, прихватив с собой пару сотен долларов. А Еын с Джено некому было рассказать и приходилось скрывать ото всех, в том числе и соседей, которые до сих пор думают, что их родители — в командировке. — После этого меня три дня водили к завучу, и я писала объяснительные, мне не дали перестать два теста, которые были в те дни. И ебаные учителя думали, что у меня нет никаких семейных обстоятельств и я была просто не готова и решила всех наебать. До сих пор ненавижу этих мразей. — А не подстроено всё это было им? — задаёт вопрос Джемин, не жалея и растирая руки о бёдра, потому что внезапно хочется что-то делать. И снова тайком смотрит на свои руки под столом, что заходятся во внезапной дрожи. Хочется унять, убрать это, отвлекает всё, но больше он пытается отойти от услышанного. Это всё так… ужасающе. — Да кто уже знает. Они так часто ругались в последнее время, что, скорее всего, как мы подумали, взяв слова этого пидораса, как после ужина в ресторане они… Джено прерывается, чтобы поморщиться и вообще скривить лицо. Наверное, под воспоминаниями. — Решили не брать такси, — продолжает он, — а ехали на маминой машине. И это даже не вполне возможно, а скорее всего так и было, что она снова устроила ему какой-то скандал из-за мелочи, начала кричать и истерить. Вполне возможно, что он пытался взять управление на себя, как и говорил, вполне возможно, что их занесло… Не знаю… я не хочу, не хочу ничего знать… не хочу вспоминать. — Чонин бы не смог, чтобы специально, — хмыкает Еын на слова Джено. — Он добрый слишком. То есть… мягкий он. И сам больше как взрослый ребёнок. Он просто боится. — Ага, он от тебя сбежал, — усмехается злобно Джено. — Ты его напугала своей серьёзностью. — А так ему и надо, — вскидывается Еын, словно вспоминая такое болезненное старое. — Надо было больше наорать на него. Джено смеётся. Долго и зло. Жёстко, хлёстко, Джемин даже забывает про свои мысли обо всей их сложившейся ситуации. Потому что таким Джено он впервые видит. — И бросить его книгу в рожу, да? — мнёт он в руке какой-то упаковочный мусор. — Что вы делать будете? — слышит свой голос Джемин не своим больше. — Захуярить его! — слышит одновременное от них и усмехается, понимая свой неправильный вопрос. — Ну, я лично не буду сдерживать себя, — легко отвечает Джено, пожимая ещё проще плечами. — Давно хотелось это сделать. И мне плевать на последствия. Он заслужил. Джемин хотел было открыть рот, чтобы спросить, не слишком ли это, но так же глупо закрывает его, усмехаясь со своих же мыслей. Наверное, брат бы за его исправление похвалил бы. Хотя Джемин честно отбрасывает свои мысли о правильности и думает, что приложить о что-то Чонина, мало эффекта даст. Мозг человека кулаками работать не заставишь, хоть сколько раз ты его бей. С Джемином вот не прокатило, думает, всё такой же идиот. — Не бойся, — обращается к нему Еын. — Мы додумались хотя бы замки сменить. Все. — Это хорошо, — зачем-то повторяет он, хотя и сам понимает, что хорошо. Вот только свои руки остановить не может, они всё тянутся и тянутся к карманам. Джемин понимает, что не справится. Не сейчас. Глупо думает, как ещё вчера — или сегодня ночью, нет никакой разницы — обещал же себе, что в этой квартире не закурит, нельзя, Джено не нравится, Еын, наверное, тоже. А ещё тут маленький Сончан. Вообще, нисколько и ни разу нельзя, но очень хочется. Почти чувствует, что желание сильнее, чем вчера, и ему становится в разы хуже. — Прекрати. — Ты чего, Джено? — Да он достал уже со своими сигами. — Ты что, — спрашивает Еын, уже смотря на Джемина весьма удивлённо, — куришь, что ли? Джемин тянет своё уже и привычное тут «ну» и рукой выдаёт что-то непонятное, пытаясь будто показать. — Немного так… Начинает было он, но тут же его прерывает громкое хмыканье Джено. И тот демонстративно отворачивается, а Джемин не понимает, с чего бы подобная реакция, чем бы была она вызвана вообще. — А по тебе и не похоже, — неуверенно тянет Еын. — Да ладно тебе, Джено, пусть закурит, если хочет, чего ты жадничаешь? — Ага, знаем мы этих… курящих. Насмотрелись уже на одну, и чем всё закончилось?! Джемин заторможено видит, как Джено снова вскидывает руку в ту сторону. Нелюбимую уже. Понять он теперь не может ничего, сложить странное поведение Джено, раздражение и слова впервые сложно для Джемина. Обещает себе, что подумает после, когда голова будет нормальная, потому что это, на самом деле, не такое важное, как то, что происходит сейчас у Еын и Джено. И Джемин, получив одобрение от неё, так привычно тянется к своему карману спортивных штанов, совершенно точно помня, как запихнул туда полупустую пачку тем вечером… или ночью. Всё спуталось, он для себя, про себя не находит сейчас ресурсов, чтобы думать. — Придурок. Слышит такое привычное, даже почти родное от Джено, но больше возмущённое, что, конечно же, тоже странно. А потом отдалённое какое-то самодовольное хмыканье, но всё это мимо Джемина, потому что в нём нарастает сожаление и разочарование. Пустая пачка. Он так глупо трясёт её, пытаясь что-то… надеясь на что-то, что завалялась там хотя бы одна. Но нет, всё тщетно, он чувствует внезапное будто и удушение от нехватки. Будто в пространстве теряется, потому что нет у него больше поддержки. Джемин сминает пальцами пустую и ненужную картонною пачку, раздражённо пальцами взъерошивая свои же волосы. Вздыхает, проводя руками по лицу, а потом так тщетно пытается собрать себя, чтобы настроиться слушать дальше Еын и Джено, хотя и знает, что соображать способности у него отключились ровно тогда, когда он понял, что не выкурит в ближайшие полчаса точно. И тут же вспоминает о них, о Еын с Джено, вспоминает, что, вообще-то, не один, поднимает голову и натыкается на странные взгляды на себя. Но больше, конечно же от Еын, что так в упор смотрит, а потом медленно переводит взгляд на Джено. — А вы… — начинает было она, но не может закончить свою мысль и уже глазами бегает в каком-то беспокойстве и растерянности. Она спрашивает Джено: «А ты, чего, следишь за ним», Джено же как-то дёргается на её слова, и Джемин бросает всякие попытки сложить это двойное поведение. Чужое его сейчас не может отвлечь, в голове только — что обязательно нужно покурить в ближайшие минуты. Его мысли заполняет фантомный дым, который он хочет настоящим. — …да отдай ему, смотри, сейчас же с ума сойдёт, — мутно доносится до Джемина женский голос, когда он вконец собирает себя и находит, что это просто сестра Джено. Просто Еын. — Да бери! — неожиданно бросает Джено и громко. — Мне-то что! — А где они? — На холодильнике. И Еын тут же выдвигает стул к этому холодильнику, встаёт и пытается что-то нашарить рукой. Падают в сторону какие-то прямоугольные картонные упаковки, кажется, пустые, падает зелёная тетрадь, падает ещё что-то, но Джемин больше не думает. Еын кидает ему даже начатую пачку и спички, а он смотрит, и его руки снова заходятся в какой-то дрожи. — Только на балконе, — голос у Джено жёсткий и безэмоциональный. — И чтобы никакого запаха в квартире. Джемин его больше не слушает. Впервые, наплевав на всё вокруг, жадно хватает эти две вещи и телефон, стул противно и глухо проезжается по паркету, когда он, даже не обращая на него внимания, устремляется к балконной двери. И там, уже открывая большое окно, там, трясущимися пальцами поджигая судорожно спичку и поднося к сигарете, а потом, вмиг успокаиваясь и всматриваясь на потихоньку просыпающийся город… вот только здесь Джемин понимает, как у него всё плохо стало. Это клиника и это зависимость. Ему стало в секунды до удушения убийственно плохо только от одной мысли, что он не получит сейчас же свою дозу успокоения. Что там говорил ранее — пару лет назад — на эмоциях брату? Что если захочет, то тут же откажется? А нет! Не откажется. Потому что не захочет, потому что только это с ним, потому что оно не оставляет его и умеет остужать, успокаивать, приводить мысли в порядок. Ему нравится и он не бросит это. Никогда. Ему абсолютно плевать, что это отравляет, что это убивает, что это портит всего его, начиная с мышления и заканчивая здоровьем. Ему плевать, потому что знает, он сам никому не будет нужен. Ни его мышление и, смешно, ни его здоровье. И Джено тогда тоже нисколько не был прав, через пару месяцев ничего не случится и не изменится, так что сейчас Джемин тоже не повернёт ход своих мыслей. Он не бросит то, от чего ему так хорошо. А Джено? А Джено пусть уходит, если хочет, Джемин его не держит, пока самого держит собственная никотиновая зависимость. Потому что вот только ей он весь и полностью нужен и больше никому. Но глупой мысли, что если бы кто-нибудь попросил его бросить, заменив всем собой его тянущее увлечение, Джемин не оставляет. И точно так же ей не верит, удивляясь лишь, почему она всё ещё существует в его голове, если не находит никакой поддержи со стороны. Не замечает, как в его руках оказывается вторая сигарета, но замечает уже очертания пространства вокруг. На балконе без освещения, прохладно, но нормально, потому что нашёл в своей сумке свитер и сменил одежду на более не сковывающую движений. Затягивается, чувствуя себя в таком полнейшем порядке, будто и никогда до этого не был ни разу. Его просто отпускает, голова становится пустая-пустая, хотя — Джемин опять усмехается про себя — брат до сих пор не верит, что такое может быть. «Но и пусть не верит», — легко отпускает мысли Джемин, когда его пальцы держат маленькую чашку, что он заприметил ранее. Хотел найти, обо что затушить, а теперь и не знает, как быть. Это странно, но почему цветок в воде? Но он возвращает всё на прежние места, глупо ругая себя. Вообще-то не было у него никакого разрешения вот так вот вмешиваться в чужую жизнь. И, как только он отходит обратно к окну, то тут же улавливает звук пришедшего уведомления. Смотрит на экран, док пишет: «Жду». Вдогонку отправляет «сейчас документы», потом третьим коротким сообщением, что именно ждёт — фотки. И Джемин усмехается, улыбается на такой привычный ему стиль общения от дока. Делает последние затяжки, с удивлением понимая, почему всё так было обычно. Он смотрит на такую до боли знакомую бумагу и понимает, что этот Чонин, похоже, тоже был ценителем Treasurer. Хотя Джеф до сих пор отрицает их существование, говоря, что те своих денег не стоят. Джемин ещё раз вертит полупустую пачку меж пальцев и думает, какой он, наверное, для Джено одно и сплошное напоминание обо всём плохом. Курит просто, курит те же самые сигареты, что и человек, которого он больше всех ненавидит в этой жизни, делает ему всем собой плохо и режет по швам. Больше и не нужно задумываться, почему Джено всегда так был негативно настроен с самого начала — привычки Джемина сыграли свою роль. И то, что приносило самому счастье, не было принято Джено, нашло мощнейшее отторжение. Джемин изначально был отбракован, больше надеяться не на что. — Ну, — легко бросает он бодрым голосом, закрывая за собой дверь. — Как дела? Рассказал что-нибудь, пока меня не было? Еын он в кухне не замечает. Только Джено. Сидит, пытается есть, пытается ковырять пластырь на пальце. И на вошедшего Джемина не поворачивается. — Сейчас придёт, — тихо проговаривает Джено. — Время. В сад надо отвести, а потом — на учёбу. А от тебя воняет. Иди… у нас там есть освежитель «антитабак», освежись. Джено с ещё пару секунд подцепляет ногтем пластырь, а потом со вздохом бросает это всё и смотрит исподлобья на Джемина. Что-то говорит ещё тише, но Джемин уже не слышит, обращая внимание на влетевшую, словно вихрь, в кухню Еын с полотенцем на голове. Она тут же останавливается на полпути, снимает это полотенце, взмахивает волосами, обдавая Джено несколькими холодными каплями, на которые он тут же вскидывается и морщится. — Давай, рассказывай, — плюхается она на диван и убирает из-под себя подушку. — Что там у тебя ещё за тайны остались, Джено? Уложись в своей фигне за три минуты, мне некогда с тобой сопли разводить. И Джено резко, на выдохе будто, бросает ей. — Мы спали. Джемин слышит своё «как есть, Джено, говори», мешающееся одновременно со словами Еын, о том, что она знает. Это удивляет. Но не Джено. — Да я не про сейчас, — кривит он губы. — А… вообще. И за де… — Я и говорю, что знаю, — так же просто отвечает Еын, смотря в упор на него. — Да ты не поняла! — уже не выдерживает Джено. — Да это ты не понял, малыш. Я давно знаю это. Не трудно было догадаться, когда у тебя все шмотки пропахли его… И Джемин видит, как она чуть взмахивает в его сторону. — Его парфюмом, — продолжает она, всё так же глядя на Джено. — Я сразу поняла, что что-то не так, когда он ко мне за кофе заходил. Слишком тяжёлый аромат, ты такие никогда не любил. А потом ещё пару деталей сложить, что ты сваливаешь в разное время из дома… И один раз я тебя видела с ним, когда сама сваливала с тренировки. И никто просто так не будет давать свой номер, говорить звонить, если что. Понимаешь? А я поняла… И никто так просто не приедет, чтобы посмотреть, что ты, такой дурак, тут натворил. Понимаешь? А я поняла. Поняла всё и давно. Ждала только, когда ты найдёшь в себе смелости рассказать. Но ты боишься и до сих пор, хотя я не понимаю, чего? Или хотел всё так же закончить по-тихому, как и начал? Но знаешь, милый, под каждой ложью скрывается правда. Малыш, говорят, всему есть своя причина, я лишь надеюсь, что ты не потерял свою голову за всем этим враньём. Потому что ты врал не мне. Ты лгал себе. Она переводит дыхание, сбавляет обороты, сбавляет напор, громкость. Становится мягче. — Я думала… — она заминается, зажмуривается, а потом выпаливает: — Думала, что вы встречаетесь, а ты просто боишься мне рассказать. Признаюсь, да, я, когда увидела, тоже ничего не поняла, но… Но я не стала вмиг тебя ненавидеть, Джено, из-за того, что ты с кем-то… Понимаешь? Поначалу, да, немного странно и страшно было об этом подумать, но как-то всё стёрлось, и я не видела ничего больше в этом плохого. Подумала, если тебе нравится… то как я могу что-то там говорить? Только обиделась сначала немного, что я, оказывается, для тебя не та, с кем бы ты первым поделился таким моментом в жизни. Потому что я тогда тебе рассказывала… А ты, наверное, не доверяешь мне. Смотрит на Джено, спрашивает снова его, так ли это. И получает лишь звенящую тишину. — Ну… — вздыхает она, поднимаясь с места. — Ну, ладно. Джемин поражён. Но смотрит лишь на Джено. Он молчит, смотрит в стол, не может поднять голову, не может и сказать что-то в ответ. Джемин видит, как это тяжело Джено, как он не может справиться, и хочется, так хочется подойти к нему, положить свою руку на плечо. Сказать, что он не один, что это всё — вообще ничего не стоит. Что все совершают ошибки, и его — просто лишь один жизненный этап, он его прошёл, больше не повторится, потому что выучил урок. А Джемин знает, что Джено запомнил. И он встаёт, но не идёт к Джено, потому что всё, что Джемин знает — от него теперь-то точно никто ничего не хочет. Поэтому с пустой головой он подходит лишь к Еын, снимая с телефона блокировку и показывая открытый диалог с доком. Говорит, чтобы сделала, просит; Еын серьёзно кивает головой. Потому что она понимает. Всё понимает и не задаёт лишних вопросов, не отказывается. Джемину это нравится. — Слушай, — понижает он свой голос почти до шёпота и вынимает сигареты из кармана. — Можно я заберу это? Всё равно, наверное, они вашему Чонину не нужны больше. Еын смотрит на него в упор, и Джемин чувствует почему-то себя полнейшим дураком. — А кто тебе сказал, что они Чонина?