Локдаун

У Джено холодит руки только от одной мысли, что он собирается сделать. Что он делает. Это по-настоящему глупо, безрассудно, нечестно в какой-то степени. И опять глупо. Но он уже на конечном пути и точно не свернёт, потому что не сможет остановиться. Смог бы, если бы на старте стопанул и одумался. А он одумался. И понял, что ему больше плевать, что больше перевешивает не то что азарт, а простое дикое желание, когда он осознаёт — может. Может это сделать. Утянул телефон у спящей сестры, но не решился. Переворошил всю свою комнату в спящем давно доме, но нашёл старый телефон со старой сим-картой, потому что когда делаешь с чего-то второго для кого-то другого и тот не знает этой маленькой детали, то, кажется, что всё нормально. Да, нечестно. Но в такие минуты слишком сложно остановиться даже с полным осознанием своих глупых действий. Пока телефон включается, успевает вернуть сестре её на привычное место, чтобы в случае чего не забыть — у неё же будильник. А это самое главное. Джено возвращается в свою комнату, закрывает дверь с поворотом ручки, не оставляет и открытой щели. Сидеть за столом, подогнув под себя ноги, совершенно не успокаивает, хуже, от этого ещё больше трясёт и кидает в стороны, а дрожь бьёт холодом по спине. Он укладывается в кровать, забирается под одеяло, будто прячась в нём от самого себя, будто скрываясь от кого-то в этой комнате, где кроме его мыслей — никого. Пальцы онемевают совсем, когда он набирает незнакомые цифры, потому что всегда их заменяло название контакта. Протяжные три гудка, за которые он успевает умереть три тысячи раз и столько же возродиться, потому что продолжал ждать и слушать. Сброс. Интересно, думает Джено. Интересно, а ведь Еын говорила обратное. И теперь его толкает уже новый интерес и больше упорство с упрямством. — Да! — рявкают в трубку сразу же. Джено душит в себе смех, который проходит сразу же, потому что он не настоящий, а нервный. Он заглушает себя, старается быть неслышным и забывает, что хотел говорить. Время неумолимо ускользает, убегает стремительным песком через пальцы, Джено его теряет. Потому что с каждой секундой он боится всё больше и больше ответить, совсем упуская возможность. — Алло, — более спокойно уже говорит Джемин, а у Джено где-то там сбивается дыхание. Ему так становится плохо от своего же детского поступка, так становится стыдно перед Джемином за весь этот цирк. Но и остановиться не может, это сложно, этого не хочется. Потому что Джемин спал. Он слышит это в его заторможенном голосе, в тяжёлом дыхании, которое он не может контролировать и за которым не может следить, потому что ещё наполовину спит. Он спал, а Джено его потревожил. И до того, что тот даже сорвался каким-то рыком, злым и раздражённым. Забываясь, Джено вздыхает, но не может найти в себе сил нажать кнопку и сбросить звонок. Что-то его держит, а он не хочет даже думать, что. Кажется, просто интересно, что будет дальше, Джемин же не отключается. — Алло, — как-то безучастно тот спрашивает и будто уже не ждёт ответа. Джено продолжает слушать. — Что ж, давай помолчим. Джено запоздало замечает, что ему жарко. Всё душит, он горит, а руки, руки… Пальцы настолько согрелись, настолько горячие, что, кажется, чуть опухают, как если резко с мороза приложить их к тёплой батарее. Джено жарко, но в тоже время и хорошо от этого и плохо. Скинуть с себя одеяло — не то, сразу промерзают ноги. Какая-то ужасная борьба с ним в тишине, когда, возможно, это слышится и Джемину. Джено даже больше и не считает своё поведение глупым, его отчего-то очень злит одеяло, которое не способно понять и согреть ноги, но не греть верхнюю часть тела. Наконец после этих безрассудных действий он просто валится обратно на подушку и затихает, слушая тишину от Джемина. Чуть какие-то еле различимые помехи, чуть шевеления, ещё больше — чуть-чуть тихого хриплого вздоха. Джено вспоминает его голос пару минутами ранее. Хриплый от простуды, ещё больше — ото сна. Он не находится со словами, которые мог бы ему сказать, забывает, какие хотел сказать. Сейчас в голове абсолютная пустота, а ночь, поздняя ночь совсем не наталкивает на саморазрушение мыслями о себе как сплошной ошибке. Мир сходится только на том, как он держит телефон рядом, вслушиваясь в том, что где-то там далеко, точно так же на кровати лежит Джемин и слушает кого-то, не зная кого. Джено верит, что тот не знает, и сонный, не особо соображает, на что тратит ночь, поддаваясь чьей-то игре — наутро и не вспомнит. Чьё-то хулиганство. Джено смотрит перед собой в темноту на флуоресцентные слабые звёздочки, разбросанные по стенам, смотрит в огромное пространство замысловатых теней, что сложились в одежде и мебели, создавая игры разума на монстров. Но он их совсем не боится, потому что сам страшнее. Садится в кровати, опирается о спинку и двумя руками уже ухватывается за телефон, потому что не выносит. Колени постоянно сгибаются и разгибаются, ноги мнут большое одеяло и сбивают в непонятную кучу. Джено забывается, открывает рот, чтобы спросить, как у того дела, но что-то, будто свыше, ему не позволяет этого сделать. Загнанно переводя дыхание, осознание, что он сейчас мог сделать, вышибает последние его мозги, выданные на этот не заканчивающийся день. Но он не верит в кого-то, нет того самого «свыше», это простая его физиология, простой разум, что работает без той части, которая именуется «Джено». Его спасение — он сам, потому что кто ещё так кинет в блок, как не заученный на этом собственный мозг. Джено как-то быстро приходит в себя для того, кто замышляет всякую дрянь, прикрываясь своей глупостью. Он не глуп, он знает это и поэтому так окрещает себя, ведь за ложью легче жить. Ему легче, давно привык. Его способ траты дней, его способ прожигания этой жизни, никто не смеет лезть. Он поудобнее берётся за телефон, поудобнее устраивается, наконец, найдя то самое идеальное положение одеяла, что точно не бесит. И слушает снова ничего, закрывая глаза и думая, что мог бы сказать. Что хотелось бы сказать. Это всё какая-то инсталляция. Сюрреализм. — Джено? Руки быстрее реагируют, чем мозг, чем всё остальное в нём. Вкрадчивый и тихий голос Джемина его привёл на расстрел, на сознание. Джено отключается быстрее, чем тот успевает закончить своё простое слово в привычном медленном и тягучем темпе. И быстрее его снова кидает в жар то, что так не нужно было делать. А это осознание рождает за собой второе, где Джено уже тянется за своим телефоном, набирая снова Джемина. Потому что он всё ещё остаётся тем самым притворщиком, и нужно это опровергнуть. Хотя бы себе, чтобы избавить от малейшего чувства вины, которого в нём много для его самого такого маленького в этом мире. Одна часть этой вины в том, что он повлиял на здоровье человека, друга его брата и сестры. Пусть ему он «никто», но оставаться безучастным трудно, когда Джено знает то, что сотворил. И теперь ему нужно убедиться, сумел ли он хотя бы на сотую долю, но улучшить положение. Джемин отвечает сразу же. Ещё бы, его вечер просто окрашен бесперебойными звонками. — Джено? Что-то случилось? Что-то дома? С Сончаном или Еын? Что произошло, что ты звонишь так поздно? Всё нормально? А Джено опять молчит. Потому что это не то, что он хотел услышать, что ожидал услышать. Это не тот голос, что был парой минут ранее, совсем не тот. Он ждал слова осуждения, ругани и что-то ещё из этого рода, а получает лишь беспокойство. Удивляет то, что Джемин подумал о брате и сестре, когда должен был о себе. Джено это не нравится. Так же не должно быть… Не должно? — Да. Нет. Нет. Нет. Ничего. И да, нормально. Выдаёт он такую же череду ответов, стараясь быть очень спокойным, когда на деле — сплошное нет. Джено всё ещё нужно убедиться, что тому не хуже и простая простуда не прогрессирует во что-то посерьёзнее. Он чувствует свою вину, но прежнее отношение к Джемину не позволяет ему открыто подойти и спросить, поэтому мудрит сейчас с какими-то звонками в ночи. Детский сад какой-то, Сончан, наверное бы не посмеялся. Джено слышит, как Джемин странно и вымученно выдыхает. Будто видит, как тот проводит рукой по своему лицу, чтобы избавиться от того, что нагнетает. Джемин молчит с пару секунд, а когда говорит, то такой уставший и тихий, что в сочетании с двойной хрипотой и голосом в нос превращается во что-то ужасное. Болезненное. — А, — коротко ведёт он, — прости, я… Я… Я просто… Он снова тянет вымученное в усталости «а-аа», Джено от этого не весело. — Просто кто-то сейчас мне неожиданно звонил с незнакомого номера, я сразу подумал на тебя, потому что кто ещё горазд на подобное? Но теперь кажется не так… А, извини меня за это, я вообще ничего не соображаю за целый день, а тут ещё ночью звонки!.. Да что там, я и сейчас не особо понимаю, что несу, у меня работа смешалась с обычными днями. — Почему ты подумал, что это я? У Джено в голосе совсем ноль заинтересованности, совсем нисколько жажды узнать, как он так быстро вскрылся. — По голосу узнал, — сразу отвечает Джемин. — Вернее… я так думал. Но теперь, кажется, что совсем не то с головой. Придумал себе что-то, ты извини меня. Давно не было так хреново, я даже успел насовсем забыть, каково это. А сейчас это есть, и ещё больше подкашивает. От неожиданности, что ли… — Ну да, — просто соглашается Джено. — Это я звонил. Ты прав, как всегда. Кто же ещё у нас до такого додумается, кроме меня. Главный клоун в этом цирке. Джено вздыхает, сразу же переключаясь на другой мотив: — Кстати, я вот поэтому и звоню. Узнать, как ты там. Как ты там? Джемин молчит, до странного не подавая вообще никаких звуков. Ни шуршания простынями, ни звуков движения тела, ни дыхания. Вот он был, а вот его нет. Джено переспрашивает и больше не держит мысль, что о нём будет думать Джемин на ту его странную выходку. Сейчас в его голове более интересующие своей важностью вещи. — Это тоже Еын просила узнать? Джено сбивает вопрос, потому что он не понимает, при чём тут сестра. Пару незамысловатых прохождений по памяти за весь день делают в его голове кульбит, неожиданно хочется приложиться головой обо что-то твёрдое и тяжёлое. — Нет. Это я, я сам. Хочу узнать, поэтому звоню. — Ну-у, — натянуто усмехается Джемин, Джено слышит в этом голосе чуть улыбки. — Пока ещё херово, если быть честным. — А если не быть честным? Как ты мне отоврёшься сейчас? — Скажу, что хочу спать. — Но ты хочешь. Здесь же нет и доли лжи. — А вот такой вот ход. Учусь учиться у лучших. Джено закрывает глаза, когда свободно падает на подушки головой. — Знаешь, кто ты? — Я кто? — переспрашивает Джемин с каким-то подобием интереса в голосе, где это трудно, но всё ещё возможно разобрать. — Жук! Вот кто ты. Джемин низко и осторожно смеётся, а потом всё равно чуть-чуть и заходится в кашле, выкидывая: «Я кто!» — Ты таблетки аккуратно пьёшь? — вспоминает Джено о более важном. — И да, это тебе за то, что припомнить не забываешь. Знаешь же, что я не мог тогда по-другому сказать, а сейчас пользуешься и смеёшься. — Не обижайся, я не смеюсь, — тянет Джемин. — Я нахожу это хорошей тактикой, ну, выкинуть правду, когда никто не ожидает и обязательно примет это за обман. Проверено… Да, пью. Только не понимаю, третий день, а почему всё как будто ещё хуже. — Это просто так кажется, — принимается объяснять Джено. — В первый день не так плохо, потому что начинается, потом тебе трудно перестроиться и привыкнуть, что собственные мозги тебя подводят и таблеточки никакие не действуют. На третий или четвёртый хочется сдохнуть, потому что знатно так заебался болеть, а потом и не замечаешь, как всё проходит. И опять же, потому что заебало это всё, чтобы больше обращать внимания. Всё так просто, нужно лишь под контроль взять и понять. — Я думал, с ума сойду, — смеётся Джемин, — когда забыл, как просто читать пару строк. Ощущения не очень. Джено тоже не может сдержаться и тихо не засмеяться. Он старается быть тише, но выходит как-то странно. — Я не удивлюсь, что ты ещё и больничный не додумался взять, а наверняка попёрся на работу, — в ответ ему тишина, которую Джено опять понимает. — Серьёзно? Джемин, ну вот просто, серьёзно?! Ну, давай же, скажи, спроси, что такое больничный. — Что такое больничный? — Дурачок, — протяжно ноет Джено, но больше не зло. — Знаешь, сейчас в моде не упорство и узколобость с зашиванием на работе, а забота о себе и поддержание здорового тела, а там и здорового ума? — Знаю. Просто тебя интересно слушать. И я пытаюсь растянуть это время. Джено ощущает падение куда-то, оглядывается, находя себя всё ещё в кровати. — Я ничего не говорил ещё интересного, чтобы меня слушать. — Ты просто… — Джемин резко замолкает, на коротком громком выдохе создавая помехи шуршанием одеяла. — Кажется, так и не увидел себя со стороны. Джено не задумывается над его словами. Джено думает, что пора заканчивать со всем этим. Позвонил? Позвонил. Удостоверился, что всё хорошо? Ну, не совсем хорошо, но жить будет. Так что он здесь больше не нужен. Спать, конечно, не хочется, но и чтобы доставать собой других нет совсем желания. Он молчит какое-то время, Джемин тоже, но не чувствует за всем этим удушающую пустоту и не может найти этому объяснения. А прощаться надо, заканчивать его собственный театр — тоже. Джено долго вздыхает, от чего слышит этот шуршащий кошмар в трубке, что, наверняка, и Джемину доносится во всём своём оглушении. Он представляет себя на его месте, и ему бы точно не понравилось такое на воспалённую и больную башку. — Ну… ладно? — неуверенно тянет Джено. — Ты, наверное, спать хочешь, а я тут тебе надоедаю. Так что… Пока? Э-эм, выздоравливай там… Не тянется, чтобы отключиться. Больше, даже не смотрит на экран, не отводит от уха телефон, продолжая всё так же слушать. И совсем не задумывается над тем, как это выглядит, если целыми днями всегда бегает от него, а тут так спокойно принимает, что говорить не особо трудно, как бывает обычно. Сваливает, верит, что это влияние позднего времени суток. — Стой-стой! — неожиданно порывается Джемин. — Тебе действительно нужно идти? — Нет, — отвечает Джено. — Но тебе да. Тебе надо спать. — Мне тоже нет. У меня больничный. Джено закрывает глаза и тихо смеётся. — Для этого он и берётся, чтобы нормально отоспаться. Понимаешь, спать по ночам. Не разговаривать, не тратить время впустую, не делать что-то, а спать. — Мне скучно. И поговорить особо тоже не с кем. Вот от этого хуже. — Ты сейчас один? — Да. — А почему «не с кем»? — удивляется Джено. — Позвони кому-нибудь с работы, позвони кому-нибудь из друзей, кому-нибудь из друзей друзей, просто кому-нибудь из огромного списка контактов. Джено одним движением, всё ещё лёжа, стягивает себя с подушек и оказывается лежащим на большой кровати без чего-либо мягкого под головой. Он чувствует, как от такого движения волосы забрались назад, будто прилипли, примагнитились к постели, но ему нет до этого дела, вот совсем. В ногах спутанное и смятое тысячу раз одеяло, ему тепло, хотя всё, что он слышит, тот самый выдох в трубку, значение которого легко прочитывается в таком усталом «Джено-о». — Просто давай говори, — говорит тихо Джемин. — Мне нравится тебя слушать, а сейчас ещё больше, чем когда-либо было. — Не знаю я, о чём говорить, — честно признаётся Джено. — Я давно ни с кем не разговаривал на какие-то отвлечённые темы. Всегда были дела, дела, дела и больше ничего. Я не помню. — Вспоминай. — Почему ты говоришь, что тебе некому звонить? — перескакивает он. — А сам кто-нибудь звонил? — Да. Спросить, готов ли отчёт. Настроение как-то медленно уходит, когда он выслушивает такие обычные слова таким обычным голосом Джемина. Никаким. Ничего не выражающим. Безэмоциональным. Старым — не по возрасту, а по тому времени, когда он его только узнавал. Действительно, обычным. — Ты знаешь, о чём я спрашиваю, — пытается надавить Джено. — Брат звонил, — отвечает чуть погодя Джемин и тут же усмехается, стараясь подражать его голосу: — Но знаешь, это больше было похоже на «Алё, Джей, чё, как ты там, когда привезёшь свою задницу, мне нужно разобраться, где и что подписывать». Ну, как-то так. Джемин смеётся, устало и хрипло. Джено не нравится. Из этих слов его брата он понял только то, что никто ничего не знает. — А… родители? — А, ну да, точно! И они ещё. Спрашивали, как дела, как работа… Джено закрывает глаза и отказывается слушать, что Джемин продолжает ему говорить. Он знает такой голос, и ему опять не нравится. Слишком быстро ответил, слишком наигранно, слишком много соглашения в ответе. Всё — сплошное враньё, ложь на лжи. Никто не звонил ему. — Знаешь, что? — прерывает Джено его, стараясь успокоить себя и говорить медленно и с расстановками. — Да? — Я всё ещё помню, — Джено зажмуривается, — как ты мне сказал, что я так много врал всем остальным и поэтому не верю никому. Так вот… Я так много врал, что без разбора могу услышать за пару секунд, когда со мной проворачивают такое же. И я такое не люблю. Но тебя понял, лезть, спрашивать не буду, потому что понимаю — были причины, значит, так говорить. Давай о другом? Джемин долго молчит и ничего не выкидывает в ответ: ни соглашения, ни отрицания, ни вдоха и ни выдоха. Ничего того, чтобы подтвердить слова Джено, кроме молчания, которое именно сейчас не хочется принимать за «да». Неприятно, вот это да. Джено уже и не ждёт от него какого-либо ответа, забывает думать, чтобы такое просить для продолжения разговора, просто теряется в том спокойствии, которому всегда поддавался рядом с ним. Сейчас совсем не рядом, но ощущение близости не уходит, когда он держит телефон даже уже не прижатым к щеке, а просто откладывает в паре миллиметров от себя на жёсткую поверхность кровати. Он не ждёт, но Джемин запоздало говорит «ладно». Джено усмехается. Это главное их отличие. Если он будет до последнего ждать, чтобы всё равно не найти в себе сил выкинуть что-то в последнюю минуту, то Джемин сможет. — Тебе удобно говорить так? — Как «так»? — не понимает Джено, и ведь действительно не понимает. — Мы с Сончаном и Еын чаще по фейстайму, чтобы не держать телефон в руках, — объясняет Джемин. — И с братом. И с ма… Да и вообще настолько всё это привычное со всеми видеоконференциями с партнёрами из других стран, что… Джено смотрит на свою вытянутую вверх руку, но не видит и очертаний, хотя чётко представляет её, костлявую и худую, выделяющуюся под светом из окна. — Не думаю, что это хорошая идея, — честно говорит он, как думает. — Сейчас темно, ты точно не увидишь ничего. — Мне и не нужно, — тут же отвечает ему Джемин, а потом усмехается: — Равно как и то, что ты не увидишь меня и моего опухшего и небритого лица. — О-о, спасибо, — Джено знает, как его слова звучат и что звучат они не очень, потому что не может перестать тянуть улыбку. Отчего-то. — Избавил меня от своей трёхдневной щетины, что не виделись… Э, а ну отключись! Джено склоняется над телефоном и смотрит на входящий одновременно звонок с расплывчатым экраном под именем. Выжидающе смотрит, не понимая. — Ответь, — мягко, но так же настойчиво требует Джемин. — Зачем? — Ответь, Джено! — А если я усну и ты будешь смотреть на то, как я буду храпеть? Ну уж нет! И не надо смеяться, прекрати. — Я усну первым, точно раньше тебя. Джено слушает его, а ещё смотрит на всё не прекращающийся вызов, отдающий вибрацией по пальцам. — Избыточная масса тела, нарушение гормонального фона, аномалии в строении носоглотки, перенесённые травмы, возрастные изменения, ЛОР-заболевания или, может, ну это совсем странно, сбой в работе эндокринной системы, в частности дисфункция щитовидной железы? Всё это у тебя есть или хотя бы одно? — Это ты сейчас к чему? — К тому, что врачи данную проблему рассматривают в качестве патологии, способной причинить серьёзный вред здоровью. Которого я у тебя никогда не наблюдал. Так что это тебе следует прекратить. Ответь. — Ладно, ладно, заебал больше… Джено сдаётся и говорит это так тихо, совсем ничего не подразумевая под своими словами, потому что больше занят тем, как ставит телефон между подушками. Что, естественно, держится с пару секунд, а потом, подумав, плюхается вперёд. Джено выругивается с ёмким «сука», Джемин долго смеётся и говорит, что скучал по такому Джено. — По кому ты там скучал? — навеселе подхватывает Джено. — Я могу тебя и просто так послать нахуй. Пошёл нахуй, Джемин. Вот видишь, как это просто? Легко заканчивает он, махнув для пущего эффекта рукой. Джено не думает, что делает, когда прибавляет яркость. Сначала он выхватывает — неожиданно жадным — взглядом открытое окно, полное ночных квадратиков освещения в соседних квартирах, а потом уже, в самом низу экрана, чуть светящую белым постель и Джемина, который, сложив руки на животе, смотрел вверх, но на последних словах, как мог, быстро повернулся к экрану. Это смешно с его состоянием, Джено знает, что поступает нехорошо, но хмыкнуть, давя в себе смешок, не может. — Для чего поправляешь волосы? — Ну, я же не ты, чтобы светить обросшей мордой, которой… — всматривается Джено, наклоняясь чуть к телефону. — Которой я не вижу! Ты снова мне напиздел. Знаешь, кто ты после этого? — Жук? — задумчиво предлагает с предположением Джемин. — Пиздун! Громко выдаёт Джено, а потом боязливо оглядывается, будто может увидеть, разбудил ли он кого или нет. — Я с тобой обогащаю свой лексикон редкими, но важными словами, — восхищённо закатывает Джемин глаза, а после снова возвращается к своему лежанию на спине и взглядом под потолок. Ага, чувства на замок. — Ну-ну, — хмыкает Джено. Вытащи что-нибудь оттуда, удиви меня. Покажи, с чем рядом стою у тебя. Джено больше не видит его лица, сплошной тёмный силуэт на фоне жёлтых прямоугольных огоньков под тёмным небом. Джемин делает какое-то движение пальцами, что так чётко прочерчены на фоне светлого окна. Будто ищет что-то. — Знаешь ли ты, что колумелла — это название места между ноздрями? Он произносит это так медленно и непосредственно, а через секунду уже поддаётся возмущённому пыхтению Джено и больше не может продолжать спокойно строить предложения. — Что пятна света, которые мы видим, закрывая глаза, называются фосфенами, а состояние, когда слово вертится на языке, но мы не можем его вспомнить, имеет название прескевю? — Ещё. — Дауншифтинг. Добровольный отказ от благ цивилизации в пользу простой и свободной жизни. Как например, переход от городского образа жизни к сельскому. — Знаю. Следующее. — Пунт — вогнутое дно бутылки вина. Отчасти нужен для того, чтобы собирать вокруг себя осадок, который оседает между ним и стенками бутылки и не поднимается при наливании. — Э-э… Ничего не хочу слышать, что мало-мальски да напоминает о твоём брате. Дальше! — Плеоназм — употребление в речи или тексте лишних слов, не добавляющих смысла, но усиливающих выразительность, например, «другой альтернативы нет». — Как это: нет? — Да нет, — Джено снова слышит это. Сквозящую улыбку между слов. — Это просто пример периссологии. — Давай ты просто, — вздыхает, — вернёшься к своему тормознутому и глупому состоянию в больной башке. Так мы хотя бы на одном языке может разговаривать. — Говори, — в такт ему Джемин. — Ты как дед сейчас. Хрипишь в смысле. Или больше походишь на мужика, который отжимает кошельки и сумочки в подъездах… Джено зачем-то представляет Джемина, статного, выходящего из своей блестящей А6, гордо и большими уверенными шагами по грязному снегу направляющегося к какому-то обшарпанному подъезду, следуя за бегло оглядывающейся бабкой, что прижимает к себе беспонтовую сумку. Вот она судорожно ищет ключи, не может достать их, когда выцепляет дрожащими пальцами, а потом киношно теряет их в этот самый снег. Он поднимает ключи, медленно выпрямляется, пальто так ладно сидит ещё, передаёт их в руки, а потом… — Убийственно смешно, Джено, — слышит он голос в полнейшем скептицизме. — Поделись со мной, отчего ты так в припадке бьёшь подушки, у меня изображение скачет, будто ты вещаешь из Южной башни с Гринвич-стрит… О, уже не скачет. — Сплюнь, дурак!!! — Ты веришь, что это спасёт тебя? — Заткнись и не говори мне больше такого! Господи, просто заткнись… Как ты вообще можешь? — Ладно-ладно… Извини, слышишь? Прости. Это вообще не должно было задеть тебя. Так… Я и подумать не мог. Но в этом действительно нет ничего такого. Может, лучше расскажешь, что тебе так веселило до? Джено цокает языком. — Ловко же ты перескочил. Да ничего уже, не смешно больше. — Ну так… А то там было? — Тебя представил, — сдаётся Джено. Джемин как-то странно хмыкает. — Могу ли я спросить, в какой по… — Я сказал: заткнись! О мой бог, почему я с тобой ещё разговариваю?! Джено давит на закрытые свои глаза пальцами и ведёт ими вниз, растягивая кожу под неприятными, но отрезвляющими ощущениями. Чувствует, его лицо горит. Переворачивается, поднимая телефон и возвращая обратно между подушками, со злостью ставя обратно, и, на удивление, это помогает. Не надолго. — Джено, ты упал. — Ты сейчас ляжешь. — Я лежу. Приходи. — Я хочу тебя снова ударить. — Я разрешаю, — насмешливо отвечает Джемин. — Готов снова вытерпеть и холодный снег, и разбитое лицо, и боли в башке, если ты так же будешь меня лечить и заботиться обо мне. — А что, других уже нет, кто бы позаботился? — раздражённо выплёвывает Джено, потому что это катализатор на того старого Джемина, который больше На. — Нет. У меня никого нет. — Господи, заткнись, — тянет Джено. — Пожалуйста. Не дави на меня жалостью. Я даже мимо котят на холодной улице пройти не могу, а тут ты ещё со своей больной башкой, не понимаешь, что несёшь. Ты-то завтра отоспишься, встанешь, ничего не помня, а я буду. Словно какая-то худи «Трэшер» для слёзок, как сказал один мой знакомый. — Я не думаю, что смогу заснуть. — Когда зеваешь, рот закрывай, — говорит Джено. — Или мне приехать и своей рукой закрыть? Я же вижу, что ты спишь уже. — Я не хочу спать, — снова повторяет Джемин. Джено закатывает глаза, но вспоминает, что этого не видно, не слышно, а ему непременно хочется быть услышанным, поэтому он выдаёт мрачное «ага». А у Джемина телефон наверняка обо что-то приложен аккуратно, и картинка совсем не двигается. Снова видит эту чёрный силуэт с неопределённостью, скачущей под пальцами, что в отсвете кажутся слишком тонкими — Джено знает, что это обман. По себе знает. — Я не хочу спать, — тянет Джемин, почти напевает. — Я не хочу видеть сны весны, ведь в них приснишься ты. — Тогда найди тысячи причин, чтобы меня не вспоминать? — заканчивает непонятно для самого себя Джено, потому что поддался их какой-то общей глупости. Джено задерживает дыхание, когда Джемин тянет руку и щёлкает ночником, который уместился на спинке кровати. Такого раньше не было, он точно знает, он точно помнит. Помнит. Это не даст ему покоя. — Почему он стоит там? — как-то запоздало тянет Джено, не в силах ещё принять эту мысль. — Кто? — Что, — потерянно исправляет, но не замечает, смотря всё словно сквозь комнату. Не свою, Джемина. — Ночник. Почему он там, а не на тумбе? Джемин садится, но Джено всё ещё не видит его лица, что теряется за светом. — Ты помнишь? — Так почему? — отчаянно требует Джено. — Удобнее. Ничто не свалит его. Тянется и смахивает телефон обратно, чтобы сейчас он, Джено, был у него, Джемина, чёрным фоном без звука. Слишком всё ясно, слишком всё понятно — всё слишком. Джено кладёт ладонь себе на глаза, пытаясь стереть ползущие оранжевые воспоминания перед глазами. Это не помогает, накрывает ей себе рот, вглядываясь невидяще под потолок. Он всё понимает, хотя Джемин ни на что не намекал, а сказал, как есть. Вот только это «есть» гораздо честнее, выдаёт его всего. Джено пытается выветрить из себя то, что после него у Джемина никого не было. Хотя бы в его спальне. В его кровати. В его серого цвета постели, на его второй подушке — левой стороне, — где спал в последний раз Джено. Отчего-то всё давит, и очертания своей комнаты, невидимые, но плывут. Всё ускользает, когда он сжимает холодными пальцами простынь. — Джено? — слышит он тихое и такое мягкое, редкое и отчего-то родное. — Ты спишь? Джено борется с собой и чуть медлит с ответом. — Не, просто… — пытается он найти слова, которые внезапно ни в какую не хотят находиться. — Телефон упал. — Джено? — слабо зовёт Джемин, но этого достаточно, чтобы услышать. — Если ты хочешь спать, то просто отключись без слов и не не заставляй себя терпеть мои прихоти. Я не хочу, чтобы ты не выспался, тяжело вставал, плохо чувствовал себя. Это не ты сидишь дома на больничном, чтобы помирать со скуки, так что я всё понимаю… Не заставляй себя, слышишь меня? — Всё в порядке. Я уже не засну. Давай говорить. Давай говорить свои разговоры до восхода солнца. Он поднимает телефон, чтобы разглядеть повернувшегося Джемина к экрану, что почти утонул лицом в подушке. Теперь есть свет, он видит его всего. Ошибочно разочаровывается, когда понимает, как дорисовал своим — походу, только у него воспалённым — воображением белый халат. Такой привычный, хотя ни разу не используемый. То есть, исправляет сам себя же Джено, он не видел, он не знает: а, может, и надевал его Джемин. Не может же просто так висеть в ванной? Или может, Джено больше ни в чём не уверен, когда вспоминает белые махровые полотенца поверх бёдер. Своих. Его полотенец. Джемин смеётся своим этим голосом, который ещё хуже с больным горлом. Джено фантомно ощущает всё это, но больше то, как в квартире всегда тепло. Он смотрит на его белую мятую футболку, на чуть выглядывающую широкую резинку серых штанов и знает, что тому тепло. А Джено — нет. Он спрашивает себя, есть ли им что ещё терять? — У вас всё так же холодно? — А? — Смотрю, одеяло натянул… Вот, спрашиваю. В квартире, я имею в виду. — Ну, да, — пожимает Джено плечами чисто рефлекторно. — Как бы не весна ещё. Нескоро она. — Я бы предложил, приезжай…те ко мне, знаешь же, что никогда не буду против. Но не думаю, что ты согласишься. — Правильно думаешь, — поддакивает Джено. — Но, сука, как же достала эта зима со своим тупым холодом! Когда там весна уже? — Джено? — М? — По календарю она уже давно. Джено хочет ему пояснить и это. — Ты не понял… — начинает он. — Это как с простудой. Я знаю, что по календарю какой-то там день уже, я знаю, что скоро апрель, там быстрее май — и лето, жаль, что не бесконечное. Но вот этот самый март тянется длиннее всех трёх месяцев, тянется нудно и, нехотя, топит снег, не желая с ним расставаться. Мстит льдом, где можно разбить и так больную башку или полететь даже зимней резиной… Поменьше катайся, слышишь? Он поворачивается снова, но попадает под то, как Джемин с каким-то странным выражением лица, перекошенным болью в изломе бровей, с шумом втягивает в себя воздух и трёт руками свой лоб. Джено теряет мысль, о чём говорил. — Эй, ты чего? Ответа он не получает в эту же секунду, хотя бы потому что она прошла. А за ней и другие, десять их, двадцать, на тридцатой Джено перестаёт считать и снова зовёт, изрядно потрепав себе нервы со словно из ниоткуда взявшимся беспокойством. — Нормально всё. — А что это тогда было?! Я всё видел! И чуть помедлив, Джено добавляет то, что ещё для себя трудно произнести, настолько непривычно по отношению к Джемину: — Что-то болит? — Ничего ты не видел. — Да-да, давай, начинай мне, — закатывает глаза Джено. — Так что там? — Внезапно снова захотел то, что никогда у меня не будет. — Почему не будет? — искренне удивляется Джено, не сумев понять его. — У тебя есть деньги, иди и купи. Он смотрит, как Джемин медленно поворачивает к нему голову из-под сложенных на лицо ладоней. Под его чуть сдвинутыми с глаз пальцами он ничего не разбирает, не может прочесть. Всё остаётся пустым. — Не всё можно купить за деньги, Джено. — Да ну?! — удивляется Джено. — Ты, кажется, не умеешь ими правильно пользоваться. Или у тебя самые дурацкие запросы в мире, раз ты не можешь получить того, что хочешь. Не могу ничего дельного посоветовать, кроме как отказаться. — Я отказался. — А зачем тогда вспоминаешь? — Не могу не вспоминать. Постоянно перед глазами. — Ты реально сумасшедший! Воздух можно и в пачке чипсов купить, если ты об этом. «Если я тебя правильно понял», — не выходит добавить у него к очередной невпопад выданной глупости, и тогда Джено начинает смеяться. Правда, выходит это почти по-настоящему, хотя и чуть с примесью притворства, но Джемин верит и тоже подхватывает, пусть у него намного хуже. Он начинает кашлять, а Джено говорит ему, что у того пока плохо получается битбоксить, но пусть пытается, старается и не бросает. — Если долго мучиться, то что-нибудь получится. А Джемин на это вдыхает воздух и снова давится им, заходясь в каком-то странном приступе из смешения смеха с кашлем. — Ты самый смешной, — говорит он ему с чуть покрасневшим лицом, откидываясь обратно спиной на подушки. — Это точно, — хмыкает Джено. — Когда-нибудь я расскажу тебе серию анекдотов категории бэ, где на вершине — про встречу папоротников, и закончу свою карьеру. — Это который про спорнофильмы? Джено на секунду закрывает глаза в удивлении, а потом снова пялится на Джемина. — А это что-то новенькое. Делись! — Не, — просто кидает Джемин. — Тоже оставлю напоследок. Когда ты расскажешь свой. — Я не понял?! — возмущается Джено. — Это ты сейчас нас так завуалированно повязал, отсрочив какой-нибудь конец или что? Джемин поворачивается к нему, а потом снова — в потолок. — Я такого даже не думал, но пребываю в полнейшем, мощнейшем восторге от твоих мыслей. — Дурак, — беззлобно усмехается Джено. — Я сейчас в тебя подушку брошу. — Не-ет! — притворно тянет Джемин. — Только не это! Не оставляй меня наедине с чёрным экраном. Только не снова это, я не вынесу! Джено смахивает повторно телефон, стараясь смеяться как можно тише. — Опа! Смотри, ты в гостях у темноты. Джемин как-то не особо расстраивается. — Ну, раз так… — какое-то шуршание и движение. — Прости, не могу больше лежать на спине, у меня не настолько крепкая выдержка. И я, с твоего позволения, повернусь на бок и буду светить своим лицом. — Небритым? — усмехается и подхватывает Джено. — Ага, — соглашается Джемин. — Нахождение дома который день сделало из меня обленившегося человека. — Не могу в это поверить, — смеётся Джено. — Скорее Тихий океан станет лишь болотом, чем я тебя увижу несобранным. — А хочешь? — А твой брат сказал, что ты и так раздолбай, — переводит тему Джено, потому что на этот внезапный напор он боится ответить положительно. Джемин снова зевает, и Джено смешит это его щёлканье челюстью. Он хихикает и не забывает поделиться этим с самим Джемином. — Опять ты в сторону, Джено, — цыкает Джемин. — Ну, ладно… На пару секунд повисает какое-то внезапное молчание, Джено думает над тем, что бы такое сказать, чтобы снова вернуть разговор, но его мысли перебивает Джемин. — Слушай, — неожиданно заминаясь, словно борясь с собой, произносит он. — Хотел спросить… — Спрашивай, — легко соглашается Джено, не чувствуя чего-то сложного. — У тебя новые друзья? Джено немного сбивается. Странно, что Джемин интересуется этим моментом. Но ответить даже простого «да» не успевает, как получает новое от Джемина. — Я пару раз проезжал с нового въезда, — говорит он. — Частенько видел тебя после работы и… Та девушка, с которой ты так часто обнимаешься… Кто она? Ещё парни какие-то, девчонки помладше… Так много людей у тебя теперь. Тебе с ними хорошо? Джено становится неожиданно настолько смешно, что он не сдерживается. Смеётся, смеётся, не прерывая себя, потому что… Потому что Джено не ожидал подобного, это идёт вразрез со всеми понятиями, чтобы они когда-нибудь интересовались друг другом. Или признавались себе в этом. Видимо, Джемин признался, если его прямо не удерживает ничего от расспросов. — Ревнуешь, На? — неожиданно весело спрашивает Джено, продолжая широко улыбаться. — Да, — просто, но так уверенно отвечает Джемин. И Джено теряется. Не понимает, что это, не понимает, что с этим делать, не понимает, как на это думать и как отвечать. И чем он больше прокручивает в мыслях новое открывшееся, тем сильнее путается. Как оказалось на поверку, смысла своего вопроса, его истину не знал, поэтому так легко разбрасывался серьёзными словами. — Зачем? — выдаёт тупо он, потому что-то сказать надо. — Сначала ответь, кто это, — не унимается Джемин. — С работы напарница, — больше заученно отвечает Джено, чем действительно понимает себя. — Оказывается, она меня знает давно, а я не замечал этого, представляешь? Потом как-то разговорились, день за днём, все дела, познакомила со своими друзьями. Потом я начал общаться и с людьми со смены, ну… общаться не по делу, а прям реально… Понимаешь? А потом Ян как-то попросил купить его малому энергетик, что ли, уже не помню. Он права забыл, остальных документов не было, во-от. Дальше как-то начали тусить вместе, я не помню особо, само всё получилось. И снова тянет, выдыхает своё «вот», заканчивая так неожиданно. Словно отчитался, усмехается про себя Джено, но отчего-то ему больше хочется, чтобы Джемин знал о нём такую маленькую деталь. — Вот как, — глухо повторяет за ним Джемин. А потом и ещё раз это же самое, будто себя в чём-то убеждает. Джено думает, что у него есть ответное право интересоваться. — А ты? — начинает он, пытаясь собраться с мыслями, от чего даже в холод бросает. — Я? — повторяет Джемин, потому что продолжения вопроса от Джено не дожидается. — Ну, это… — мечется Джено, никак не получается спросить ровно. — А у тебя кто-нибудь есть? Одновременно хочется и похвалить, что как-то да пересилил себя, спросил, но в то же время такую глупость выдал. Страшно отчего-то узнать ответ, который бы не устроил. С каждой секундой всё больше и больше боится услышать то, что не хочет. Эгоистичное чувство, Джено думает, что всё зря, что он не переживёт именно сейчас, узнав, что Джемин пережил и пошёл дальше. — Зачем мне кто-то? — спрашивает просто Джемин, немного сбивая Джено с мыслей. Это не даёт до конца осознать, что ответ «нет». — Ну, типа… — пытается ответить снова что-то более менее понятливое Джено, но проваливается. — Нет, Джено, — прекращает его попытки Джемин. — Не хочу никого видеть. Ни из старых знакомых, ни из новых. Новых знакомств тоже не хочу, я уже знаю, что мне точно нескоро понравится кто-то, как когда-то ты. Мне сейчас неинтересно ничего и ничего я не хочу. Как-то так. Он говорит что-то ещё, заканчивает тем, что спрашивает Джено, доволен ли тот ответом. Но Джено не слушает. После того, как зацепился за так безразлично брошенное, он не может ни на чём сосредоточиться вообще. Голова внезапно самая пустая, соображать вообще никак не выходит. Он думает, что с ним что-то случилось. — Я тебе нравился? — заторможено произносит это, не веря в услышанное. Действительно, Джемин ни разу ему такого не говорил. Ни разу. Джено это точно знает. Это так странно произносить, он боится, что после проговорённых слов у него просто всё высохнет внутри ко всем чертям. Потому что… потому что не привык, он вообще не то что произносит это впервые, он думает о себе такое впервые. Чтобы кому-то мог нравиться. О Джемине думать не хочется. Потому что… без потому что теперь, всё становится тяжелее, Джено не верит, что дослушает Джемина до конца, если тот решит вот так внезапно рассказывать много. Вот только всё молчит и молчит, но он тут, и Джено это слышит. По тяжёлому дыханию слышит и немного боится, что теперь Джемин конкретно так простудился, в кашель всё перейдёт. Потому что от чего ещё так дышать можно? Джено знает только кашель, сам сколько раз болел, не сосчитает. — До сих пор, — теперь уже ровно произносит Джемин и так по-старому пусто, как в начале их зимы, Джено даже не сразу понимает смысл слов, больше ведясь на звук. — Но не бери это в голову, я уже давно пытаюсь от этого избавиться. Ты же так хотел, и я… и я уважаю тебя и твой выбор. Я пытаюсь, правда пытаюсь. Ты же знаешь меня. Усмехается. — Ты же меня знаешь, я всегда пытаюсь. Так что и в этот раз смогу. Так что, ну. И снова усмехается. — Ну, — повторяет, чуть смеётся, — недолго тебе осталось меня терпеть. Подожду до выпуска, вернее, до экзаменов, потому что дистанционно с чего-то они уважают лишь уважительную причину по типу, там, переломанных ног, чтобы не явиться. Поэтому — до экзаменов, а там у меня уже куплен билет. — Какие ещё билеты? Джено правда не понимает. А ещё не понимает, почему так внимательно начал слушать. Почти и дышать перестал. — Билет, — поправляет Джемин. — Домой. Такси до аэропорта без туда и обратно, ну, и всё такое прочее. — В смысле… домой? — выдыхает Джено рвано, не справляясь с собой. — А здесь что тогда? — В прямом, Джено, в прямом. Уеду туда, откуда приехал. Джено будто видит, как Джемин это говорит, одновременно закрывая глаза на секунду. — Зачем? — снова пробует он спросить. — Ну, — усмехается Джемин, — здесь меня действительно ничего не держало. Это так странно, Джено правда ничего не понимает. Не понимает, с чего такая резкая перемена, он же сам не видел каких-либо порывов или разговоров, что хочется Джемину куда-то там свалить и побыстрее. — А Сончан? — спрашивает и уже сам себя обзывает идиотом, потому что, ну, глупо всё это. — Ты же вроде говорил, тебе с ним весело и всё… и всё такое прочее. И Еын ещё. — Это да-а, — тянет Джемин, — грустно и плохо с ним будет не видеться, но интернет есть везде, Джено. А Джено слышит, как тот улыбается уже, и опять ничего не может понять, не может сообразить и дойти. — Видеосвязь никто не отменял, курьеров с доставкой тоже. А Еын… А с ней сложно, почему-то, получилось, не особо понял, но она… обиделась, что ли? Не разговаривала со мной день и игнорировала звонки, а потом так легко сказала, что если хочется, то да, правильное решение. Катись на все четыре стороны, сказала она. Джемин смеётся. И вот теперь только Джено понимает. Как всегда с помощью Еын он всё может — она не захотела, чтобы Джемин уезжал. Оказывается, сразу и на месте всё понимать — это так неприятно. И говорить тоже сразу становится тяжело, особенно когда Джемин, почему-то, радостно так об этом рассказывает. Наверное, здесь ему и вправду больше не нравится, думает Джено. Отчего-то становится жаль и немного… — А работа? — хватается за последнюю мысль он. — Я же помню, ты говорил, что вот, так и так, брат раздолбай, нудятину делать не хочет. Как ты оставишь? — Как пришёл, так и оставлю, — незаинтересованно бросает Джемин. — Не то чтобы я там каким важным был, просто за своего Джеффри выполнял бумажную работу. Мы теперь, кстати, местами поменяемся. Он сюда, а я туда. Да и из квартиры уже намекает сваливать, потому что через пару месяцев, где-то к началу лета собирается вконец сюда перебраться с невестой своей. Как будто нашли место, где им не будут мешать наши… ну, ты понял, да? Как по мне же, лучше вообще валить в другую страну, если ничего не хочется помнить. Джемин снова смеётся над упоминанием родителей и всех связанных с ними проблем, когда те уверены, что ничего не могут создать, что знают лучше. Он помнит, как они вдвоём обсуждали эту тему, сидя в темноте их кухни. Слишком хорошо помнит их другие разговоры в этой кухне. Ему нравилось, очень нравилось, только сейчас Джено это понимает. Но будет ли он что-то делать? Лишь тянется к телефону, мутным до странности взглядом, потому что он совершенно точно видит, как Джемин не смотрит в экран. Тянется, чтобы вот так вот резко сбросить, потому что Джемин разрешал. Но не может опять, слышит вопрос к себе. — Эм… Джено? — Да? — устало, но в то же время жадно отвечает он. — Прежде чем нас разъединят или вдруг я случайно усну… — Джемин заминается. — То есть, я хотел сказать… Спасибо. Спасибо за то, что позвонил. Правда. Ты не представляешь, что для меня значит. Как много. Джемин внезапно прерывает сам себя, повисает тишина, и Джено думает, что тот закончил, но немного не рассчитал с интонацией — всё-таки видно, как тот борется с собой. Хочет спать, Джено уверен. — Да брось! — натянуто пытается вернуться в прежнюю непринуждённость. — Я просто позвонил, чтобы узнать, как ты там. Почти вырывается предательское «так все друзья делают», вот только это не в этот разговор. Такие слова не по пути с ними. — Я немного не об этом… Ну, да ладно. То есть… Джемина хотя и клонит в сон, но он так силится не показывать это в своём голосе, а Джено не понимает себя. — То есть, спасибо, — продолжает Джемин. — Спасибо, что нашёл время и просто позвонил. Это… Я тогда немного преувеличил: никто мне не звонил. На самом деле я над такой мелочью даже не задумывался: ну, приболел и что? Не был в офисе, а когда я там часто появлялся? Я и не говорил никому, потому что для меня это как-то было не важно, я не придавал никакого значения, потому что привык. Да и сам никогда так не делал, чтобы кому-то звонить и интересоваться. Но после тебя задумался. И оказывается это так… В общем, не думал, что будет хорошо только от одного только звонка, когда спрашивают, как твои дела. Я не знал. Это так странно, когда тобой интересуется кто-то, помимо твоего собственного брата. И даже если ты не по своему желанию звонил, всё равно, спасибо. Спасибо, Джено. — Так делают все нормальные люди, Джемин, — зажмуривается Джено, чтобы не выдавать себя неровным голосом. — Это в порядке вещей. Это совсем обычно и нисколько не странно. И нет… Это было моё желание. Никто, ни Еын, ни — ну это вообще странно! — Сончан, никто не заставлял меня. Я сам захотел и позвонил, чтобы удостовериться, что ты там не натворил чего похуже. «А то я же тебя знаю», — чуть не выпаливает Джено такое родное в мыслях, но вовремя себя останавливает. Знает, что лжёт Джемину, и это впервые сдавливает кости в груди. Смеётся на последних словах, чтобы хоть как-то сбавить нагнетающие обороты, но понимает лишь одно: он всё равно не честен с ним до конца. — Ну, наверное… — Джемин тоже пропускает его слова. — Не наверное, а да, — перебивает Джено. — Так и есть. Я до сих пор не могу поверить, что никто не поинтересовался, как ты там. У тебя же так много друзей и знакомых. Что, вообще никто? — Еын спрашивала. — Ты же знаешь, я не об этом. Джемин молчит, но Джено не хочет его торопить. — Я не думаю, — начинает Джемин, — что у меня когда-то были прямо друзья-друзья, кроме Юкхэя, хотя и тут есть один большой такой момент… Вернее, чтобы кто-то со мной сходился по своему желанию, а не потому, что какие-то там мнимые связи. Чтобы просто так, а не из-за того, что я могу что-то достать, что-то купить или просто сказать место. Выгода, она везде, Джено. Это… Снова. Снова это. Джено слышит слишком резкое перерывание чего-то личного от него, но не может винить ни на секунду. Он слышит, как Джемин хочет что-то сказать ему, это сквозит в каждых его словах, в каждых его движениях и взглядах, и Джено не уверен, что хотел бы знать это. И именно сейчас он благодарен ему за то, что тот не может просто так взять и вывалить на него это. Опять нечестно по отношению к нему, но это будет в тысячу раз лучше, чем он найдёт отторжение в восприятии Джено. Не каждый открывающийся хочет быть отторгнутым, и он ощутил это на себе. — Это всё, что от меня когда-либо и кто-либо ждали. Джено закрывает глаза и боится того, что он услышит дальше, но Джемин больше не говорит. Он закончил. — А сейчас ждут? Зажмуривается до белых искр под веками, потому что не знает, зачем сам спросил, не знает, что им движет. Потому что он догадывается с ответом. Но слышит совсем другое, отчего лишь сильнее начинает вглядываться в экран. Джемин улыбается. — Ты говоришь: не покупай ему подарки, игрушки и сладости. Ты говоришь: я его балую. Ты… Ты не поймёшь, но мне всегда кажется, что я недостаточно делаю что-то для того, кто просто так рад видеть меня. Пусть даже это и ребёнок. Мне хочется бесконечно благодарить за то, что я просто кому-то интересен. Сам я, а не то, что обо мне думают или помнят по первому впечатлению. Всё, что я делал… одни лишь ошибки, косяки, за которые меня… — А Еын? — перебивает резко Джено с внезапно проснувшейся и колкой мыслью. — Что у вас с ней? — Что? — внезапно напрягается Джемин, Джено видит его будто проснувшийся и острый взгляд. — Что ты хочешь сказать этим «что у вас»? — Э-э… Джено теряется. На минуту будто бы его разум перемешивается, отказываясь правильно работать. — Я сначала имел в виду то, что, типа, ты ей тоже даришь подарки, — пытается он объяснить и даже рукой машет перед собой. — Хотел спросить. Но теперь смотрю, как ты напрягся, и мне даже интересно, дико интересно, если быть честным, что… Неожиданно, это так трудно произнести, хотя один раз Джено сказал это. Даже выпалил, на эмоциях, не отдавая себе отчёта в действиях. Тогда были другие провоцирующие факторы, и он не мог им противиться. А сейчас он сам к этому пришёл, и да, это тяжело. Но тяжелее больше от того, что он не понимает, почему так не хочет слышать никакой ответ, кроме «нет», когда, если смотреть более вдумчиво, всё говорит сплошное «да». — Между вами что-то есть? — выкидывает он так быстро, чтобы эта мысль не осталась в нём навсегда. О которой бы он после жалел и заходился в сомнениях, в сожалениях, что не спросил. — Что? — Не тупи, — закатывает глаза Джено, обретая уверенность. — Вот, пожалуйста, давай без этого. Говори прямо. Джено смелеет с каждым произнесённым словом. — У тебя какие-то планы на мою сестру? — Ты чего, Джено? — даже теряется Джемин. И это так неожиданно для Джено. Он снова будто возвращается в тот момент, когда того давил старший брат своими словами. Только сейчас Джено понял, что брат Джемина знает все его, как оказалось, болевые точки, знает, что сказать, и знает, как опустить, чтобы тот не уходил от честного ответа и не смог прикрыться очередной ложью и притворством. Джено не хочет этого повторения, он не хочет так поступать, понимая всю неправильность нового узнанного метода, но не может уже себя остановить, чтобы довести всё до конца. Внезапно — и ему так нужно всё это знать, что голова начинает кружиться и руки потеют. Ему нужен ответ, но что делать с ним будет, Джено ещё не думал. Главное — получить. — Ответь мне, — настаивает Джено, а голос его неосознанно становится жёстче и более низким, требовательным. — Что у тебя за отношения с моей сестрой? Почему всё у вас двоих идёт так ровно и гладко? Почему я ни разу не видел, чтобы вы оговаривались, как-то спорили или ссорились? Почему ничего из этого нет, почему нет намёка даже? Распаляется с каждым произнесённым словом, чувствует внезапно всю свою власть, весь свой контроль минутной ситуации. Не думая, сжимает сильнее телефон пальцами, другой рукой мнёт одеяло. — Почему это у вас так всё хорошо? — спрашивает Джено последнее, хотя в голове ещё тысяча невысказанных слов. — Мы просто дружим, — отвечает ему Джемин. — Просто друзья. — Да ну? — усмехается Джено, потому что этот ответ его не устраивает. — Не верится что-то. Я же видел вас двоих. Это не похоже на простую дружбу, как у тебя, например, с тем же Юкхэем. Кажется, последние слова Джемин и не слушал. — Я тоже тебя видел, — говорит он, но уже не таким расслабленным голосом. Чуть жёстче это точно. — С кем ты там меня видел? — переспрашивает Джено, потому что за собой ничего подобного не замечал, о чём спрашивал Джемина так настойчиво. — Твои новые друзья, Джено, — просто отвечает Джемин. — Тебе с ними хорошо. Кажется, это должно было быть вопросом. Кажется, Джено это уже слышал. — Я всё думал, — начинает Джемин, до странного сбиваясь со своего прежнего спокойствия, — почему это ты со всеми сходишься, а со мной не можешь. Или не хочешь… Не знаю, я не понимаю этого момента. Вот вообще. Вроде бы всё нормально идёт, нормально, да, но ты всё равно и на чуть-чуть хотя бы не будешь со мной вести себя так, как с простым знакомым. Я смотрел на тебя. И я видел тебя. Ты им всем улыбаешься, ты с ними приятно разговариваешь и смеёшься над их совсем уж глупыми и нисколько не смешными шутками. Ты им — всё. И ничего мне. Почему так получается? Он усмехается. И продолжает, тяжело дыша в трубку: — Хотя, наверное, это должно быть мне понятно. Ты изменился. Очень изменился с того момента, как я знал тебя тогда, пару месяцев назад. Стал совсем другим. И я понимаю, с чего всё это началось. С меня. С меня, да, это я тебя таким сделал. Это из-за меня ты до сих пор в таком состоянии. Я не понимаю, что я сделал, но я вижу, что это опять всё из-за меня. Так всегда было, я это уже видел. Я не хочу, я не видел, чтобы что-то делал, но рядом со мной люди, которые мне были дороги, почему-то… не чувствуют себя хорошо. Не знаю, что с этим делать, кроме как уйти из их жизни. Чтобы не мешать больше. Джемин останавливает себя, резко и быстро. А Джено находит лишь то, что как начал слушать, так его голова опустела и стало внезапно слишком холодно. От чего-то тяжёлого и застарелого. Он это чувствует, но что с этим делать — мыслей нет. — Я смотрел каждый раз из машины и думал… — останавливается Джемин опять. — Почему я для тебя таким быть не могу? Почему я не могу стать тебе интересным? Почему у них даже без усилий получается заполучить твоё внимание, а у меня нет. Почему я не могу быть с тобой таким же, а получаю одно лишь неодобрение в твоих глазах? Это, знаешь ли, тоже невыносимо… Знать, что не можешь ничего сделать, чтобы получить к себе не одни деланные слова в стиле лишь бы отстал, а… А, в общем-то, и неважно уже. Забудь. Джено хочется потребовать продолжения, но ещё не слышит свой голос, а уже чувствует его лишь каким-то шершавым и севшим. Полностью обдумать новое ему в один момент — сложно, для этого нужно время, а говорить сразу больше не желает. И так тысячу раз выставил себя с наиглупейшим, и это только за эту ночь. Хватит, понимает, наигрался. — Мы с тобой… — Джено заминается, снова ощущая, что не может выразить мысли словами, а говорит полнейшую чушь: — Наверное, не в тех отношениях, чтобы ты мне просто вот так брал и всё выкладывал. Не друзья или что-то типа… такого. Джено думает, они просто «что-то типа». Одно лишь подобие. — Я знаю, — просто отвечает Джемин, чуть медля. — Поэтому и говорю. Потому что тебе безразлично и ты об этом не вспомнишь через пару дней, а у меня будет обманчивая видимость в услышании. Джено хмурит брови в непонимании и одновременном оглушении. Будто отключается способность здраво мыслить и что-то соединять. — Зачем тебе это? — спрашивает он, но чувствует себя так глупо при этом. — Не знаю… — смеётся неожиданно Джемин. — Наверное, ты забыл, что у меня ничего не соображающая и больная башка и что я не могу полностью следить за тем, что несу? Так что, если я что-то там сказал лишнее, то ты это не воспринимай серьёзно. — Больным всё прощается, да? — усмехается Джено. — Было бы просто прекрасно. — Это что-то из того, как напиться и выложить все тайны? — Не… не думаю, что со мной такое прокатит, — в ответ усмехается Джемин. — Мне порой кажется, что я, когда напьюсь, гораздо лучше соображаю, чем в трезвом виде. — Ну, ты! — возмущается Джено. — Да я даже и не знаю, что на это сказать тебе! — И не говори, — медленно тянет Джемин. — Говори про другое. — Что мне говорить? — спрашивает опять Джено. — Ты уже спишь. Прекрати смотреть на меня одним глазом! Давай, это… спи! Реально, Джемин, не мучай себя, слушая мой тупёж, иди спи. — Меня всё устраивает, — глухо отвечает Джемин, но его словно притягивает к себе подушка. Джено закатывает глаза. Никогда бы не подумал, что будет с ним спорить даже на такие темы. Пару дней назад заставлял есть несчастный суп, сегодня — отправляет спать. Чудеса! — Ну, мне что, — не выдерживает Джено, — колыбельную, что ли, тебе спеть, чтобы усыпить? Ой, то есть… чтобы ты уснул уже сам по себе, а не придуривался? — А ты умеешь? — немного оживляется Джемин, но щекой от подушки не отрывается. И только тут до Джено доходит, что он выпалил так случайно. Совсем не подумав. Совсем. — Э-э, — неловко смеётся и по затылку рукой проводит. — Ну… да? Когда малому было… полгода? Или больше… кажется, где-то так, да! Да, мы пели. Он только так засыпал. Мы все какие-то поющие, Чонин вот, я немного… Еын умеет, мама тоже хорошо пела. И… это, знаешь… — Что знаю? — сонно, но всё равно требует Джемин. — Они познакомились на корпорате, — вспоминает Джено, грустно усмехаясь. — Вместе пели в караоке… а, нет, пожалуй, я не скажу тебе названия. Не хочу. А то заставишь вместе петь, ты, по-любому, её знаешь, эта песня всем нравится. — Ну, ты вроде обещал мне что-то другое, — напоминает Джемин. — Уже «обещал»? — усмехается Джено, а руки холодеют. Петь по-настоящему, по памяти, а не подпевая знакомым строчкам, петь, вкладывая душу, он боится. Голос будет вести, будет срываться и дрожать, Джено не хочет слышать это кривое подобие. Совсем некрасиво, не хочется этого показывать. — Не хочешь? — тяжело зевая, интересуется Джемин, почти уже засыпая. — Ну, ладно, не надо. Скорее всего, он и сам уже не особо понимает суть разговора, завтра не вспомнит. Его забирает сон и усталость, а Джено остаётся один в сети, тихо и молча дожидаясь, пока Джемин заснёт уж точно, не порываясь на разговоры. Садится в кровати, обнимая себя за колени, а в голове начинают глупо проигрываться все вспоминаемые мелодии и слова. От них избавиться уже не получается, он их ненавидит, они противны ему от того прошлого, что несут за собой. Время теряется, Джено тоже теряется в нём, а когда перестаёт подбородком давить себе колени, когда поднимает голову, то видит, что достаточно уже прошло. А он и не заметил. А ещё думал он незаметно о том, как всегда спит Джемин. Просто вспоминал увиденное, просто проигрывал в памяти, понимая только то, что всё нравится. Первый раз, когда сам так внезапно сбил себе режим из-за долгого нахождения в четырёх стенах собственной комнаты, вышел ночью, а заметил в гостиной уснувшего Джемина на их диване. Телефон в руках, голова запрокинута на высокие подушки, неудобная поза… и Джено не смог смотреть просто так, не сдержался и пытался его уложить. Вспоминает такую, вызывающую каждый раз улыбку, привычку Джемина, когда он во сне сбрасывает подушку. Или тёплый и мягкий плед. Джено долго не мог этого понять, но потом и перестал спрашивать себя, как подобное возможно. Просто принял. Как и всё остальное. Много принял, потому что ответов он найти не смог. Не понимает, что это с ним, когда не может заставить себя закончить звонок. Он знает, что это как минимум нехорошо смотреть на просто спящего человека, но к чему его знания, когда это просто Джемин. Джено уверяет себя, что это странно, но продолжает смотреть на картинку без какого-либо движения, хотя и уже не видит ничего. Он словно в никуда, его взгляд ничего не разбирает, не посылает какие-либо сигналы да и мысли вообще в мозг просто от того, что он смотрит, как Джемина сморило, вырубило, наконец, от усталости и этой болтовни без конца. Хотя и у неё тоже сейчас конец. Джено чуть дёргает шеей, но это больше происходит на физическом уровне, потому что самому ему до того, чтобы пошевелиться, нет никакого дела. И вот после этого малого, незначительного, еле ощутимого действия словно приходит в себя, оглядываясь вокруг. А потом снова возвращается к телефону, но смотрит только на этот проклятый ночник. Не понимает себя, не понимает своих чувств и ощущений, а мыслей так вообще нет, потому что отголоски и обрывки их разговоров всё ещё живы в его голове. Они лезут воспоминаниями и не дают места новым и правильным мыслям, и Джено не находит ничего лучше, как пересилить себя и резко нажать на красную кнопку. И только потом, почти под самое утро, под самый рассвет, он понимает, что так и ничего не говорил Джемину с первого звонка, чтобы тот узнал его «по голосу», как обмолвился тот коротко в самом начале. Джено слишком хорошо помнит, как лишь случайно выдохнул по ошибке. Он закрывает себе рот рукой, чтобы не сказать этого вслух, но в мыслях так отчаянно и громко бьёт: «Пиздец». «Пиздец, как же я сильно скучаю по тебе».