Локдаун

Как это ни странно для Джено, но да, Джемин заболел. В этот выходной, субботу, у них уже вошло в какой-то обычай с самого раннего утра отправляться с Сончаном либо в батутный парк, либо в парк аттракционов. Или в любое другое место, куда пожелает самый маленький, а Джемин не сможет отказать, даже не слушая протесты Еын. Они втроём и почти до вечера, Еын после этого всегда возвращается дико уставшей, хотя и ничем не была занята, кроме обхождения магазинов или просиживания мест в кофейнях, а Сончан — невозможно радостным. Как обычно, Джемин ещё задержится, когда Еын попросит его остаться на ужин. Как обычно, Джено уйдёт из дома, чтобы не трепать нервы ни себе, ни им. Но сегодня всё пошло не так, и Сончан ходит невозможно грустный уже целых полчаса, которые для ребёнка кажутся просто катастрофой, длящейся вечность. Он нудно спрашивает, когда звонит Джемину уже третий раз за утро, не выздоровел ли он случаем быстренько, чтобы снова «идти гулять». Джено даже из другого конца комнаты слышит хриплый голос из трубки, когда Сончан ходит раздражённо и обиженно по комнате с телефоном. Джемин часто извиняется, от него сквозит сплошное и бесконечное сожаление. Еын просит передать ей телефон и отчитывает того, за то, что не рассказал ранее. — Думал он… ну ты, конечно, надеялся, что само пройдёт? — и вздыхает, задумываясь. — А ты лечишься? Дальше Джено не слушает, выходит из комнаты, направляюсь в кухню, чтобы приготовить себе завтрак, но не доходит, потому что неожиданно звенит домофон. Он удивляется, но уверен, что это кто-то левый просто просится в дом, и уже готовится к какому-то пьяному голосу студентов, но на той стороне — лишь курьер. Джено удивляется опять и опять, когда перед ним стоит какой-то пацан с огромной игрушкой и корзинкой конфет. Он запахано достаёт бумажку и начинает читать. — Кто из вас… «моё маленькое солнышко»? — поднимает он удивлённые глаза на Джено. — Вы? Вам просил передать мистер… а, ой… то есть, имя просили не называть. Значит, Вам? Распишитесь вот здесь ещё. — Э-э… подождите минутку, пожалуйста, — Джено задумчиво разворачивается, чтобы позвать, но в него тут же влетает тот, кому предназначен подарок, проезжаясь по паркету. — Это я! Я, я! Ой, а что там? Ва-а-у! И прыгает на месте в нетерпении, когда ему произносят знакомые слова, которые даже не слушает, пытаясь удержать большого белого мишку. Мишка остаётся валяться на полу, как только он замечает корзину со сладостями. Сончан мечется в стороны, пытаясь подобрать потом мишку свободной рукой. «Спасибо» не говорит, за него это делает Джено, закрывая дверь за вмиг убежавшим пацаном. Еын не выглядывает из гостиной, только громко спрашивает, кто это был, свешиваясь с дивана. И почти валится с него, когда Сончан показывает ей корзинку, а она вытягивает оттуда записку. — Ты обалдел, что ли?! — через пару секунд возмущается она в телефон. — Джемин, я тебя спрашиваю, ты что делаешь? Зачем надо было, это всего какие-то аттракционы. Он бы через полчаса уже забыл… И что, что обиделся? Ты… ты меня не перебивай, стой… ты меня послушай, ты же его балуешь. Уже слишком! Еын ещё пару раз возмущённо пыхтит, ругается на него за подарки, которые «и так девать уже некуда». Спрашивает, как он сам, передразнивается и корчится на его «нормально», когда ставит телефон на громкую связь, а потом и вовсе на видеозвонок и всё для того, чтобы не держать в руках. Требует от него показаться лицом, а не только какой-то там частью тела, но не добивается. — А чем лечишься? — Водкой. Еын смеётся. — Хорошая шутка. А если серьёзно? — Так я серьёзно. Серьёзнее некуда. Сама серьёзность. — Вот скажи мне, ты дурак? — спрашивает серьёзно, как может, Еын, а потом смеётся. — Ну, если ещё шутить можешь, значит, не помираешь. — Да что-о? — наверное, это было бы даже мило, но не сейчас, когда он хрипит в стиле соседа деда. — Ну, скажи мне тогда, что нужно пить, какие таблетки? Если что, у меня есть ещё и коньяк… Еын серьёзно задумывается на какой-то момент, пытаясь вспомнить названия, что-то помимо приевшегося парацетамола. Долго молчит, Джемин даже спрашивает, тут ли она. — Слушай, а я не помню… — разочарованно тянет она. — У нас обычно Чонин таким занимался. Ну, то есть, он всё знает, А Джено помнит. Хочешь, я спрошу у него? — А? А, н-нет, спасибо. Не стоит. Я лучше… Тихий смех перед тем, как Джемин заканчивает фразу, добавляя «своим». — Смотри, мальчик, сопьёшься, — усмехается Еын. — Жду этого момента, как раньше свои шестнадцать, чтобы получить права. Еын тоже смеётся, пару раз ругается, пару раз называет его дурашкой и сбрасывает, попрощавшись и пожелав скорейшего выздоровления. Потом пересказывает всё Джено. Как будто он не слышал. Как будто он не знал. Но лишь опять удивляется, как это она не связала то, что вчера они извозили друг друга в снегу. Неужели действительно поверила в их совместную ложь и то, как Джемин сочинил ей на ходу, что вписался в темноте подъезда в чью-то внезапно открывшуюся дверь? Но Джено знает, что это больше из-за него, чем Джемин просто по привычке ходил, нормально не одеваясь в верхнюю одежду, перебежками от машины до квартиры и от квартиры до машины. Знает и чувствует некоторую вину. Не спешащую покидать его мысли, наоборот даже, она развивается и уничтожает в себе. Он ещё с полчаса возится на кухне, пытаясь придумать что-то на завтрак и отвлечься, уверяя себя, что ему совершенно нет никакого дела. До Джемина и того, что он там делает в желании утопиться в водке. Делает пару штук каких-то незамысловатых тостов с сыром, а потом топит свои сожаления в горячем чае. Которые, почему-то, не хотят топиться. — Я короче это… погулять, — заглядывает он в гостиную через десяток своих сомнений и решений «надо-не-надо». — Так рано? — Еын даже роняет книжку себе на голову из вытянутых рук, настолько он взял её неожиданностью. — Ну, ладно… Одевайся только, а то знаем мы тут некоторых. «Ага, это точно», — думает Джено, направляясь к этому самому «некоторому». В руке уже привычно укладываются ключи, которые так и не вернул. Но они совсем ни о чём, поэтому Джено с добрую четверть часа торчит во дворе на детской площадке и ждёт, пока кто-нибудь да соизволит выйти. Когда же это случается, он хочет даже поблагодарить какую-то маленькую девочку, но получается только придержать дверь. А потом привычный скользящий взгляд консьержа на себе, неслышно звучащий недовольством и одновременно безразличием. — Привет? — удивляется Джемин, когда открывает ему дверь под череду нескончаемого звонка: Джено не отнимает пальца, даже когда на него начинают вопросительно смотреть. — Пройти дай, — уверенно требует Джено. — Ну, попробуй, — удивиться у Джемина плохо получается. Он со скрещенными руками на груди отходит в сторону, пропуская Джено, деловито шуршащим пакетиком. Скидывает ботинки, не удосуживается составить их ровно, оставляя один совсем под дверь, а другой где-то в стороне. Джемин лишь вздыхает и плетётся за Джено в кухню. — Моя Е-е говорит, ты болеешь тут, — как можно более равнодушно тянет Джено, смотря в чёрную мраморную поверхность стола. — Да не особо. — Ага, я слышу, как ты «не особо», — усмехается Джено, зло всматриваясь в такого расслабленного Джемина. — Ещё она сказала, что ты ничего не умеешь, кроме как бухать. — Что, вот прямо так и сказала? — Нет, — сдаётся Джено. — Я просто передаю тебе в более упрощённом варианте и без некоторых плохих моментов. Голос Джено отскакивает от стенок шкафчиков, когда он чуть ли не головой залезает в них, ища хоть что-то, что отдалённо напоминает аптечку, но почти сразу же бросает это дело, не надеясь, что его поиски увенчаются успехом. — Так, ладно… Он упирает руки в бока, но потом спохватывается и достаёт коробочки и пластинки из пакета. Отсчитывает таблетки на несколько приёмов на сегодняшний день, задумывается над аспирином — правильно ли он помнит, что нужно сколько-то там грамм на вес тела. Вспомнить не может, кроме того, что препарат и не такой безобидный уж и что чаще даже идёт во вред, и вообще откладывает упаковку обратно, заменяя парацетамолом, который словно ему родной уже. Выкладывает на столе маленькие горки из противовирусных в капсулах белого и зелёного цветов и ибупрофена, примешивая к ним антибиотики. И опять убирает последнее, понимая, что он всё-таки не врач. — Так, слушай сюда, — начинает знающе Джено. — Вот это вот три раза в день по две таблетки и два дня, потом так же по две, но в третий и четвёртый дни, а на пятый и шестой эту же дозу — один раз в день. Если болит башка, то можно выпить вот это… Указывает пальцем на белые кругляки. — Но вместе, конечно, лучше. Они, может, и называются «Тайленол» или… Джено отвлекается, чтобы поднять упавшую на пол синюю коробочку. — Или «Адвил», — читает он, не забыв хмыкнуть над названием. — Но это обычные парацетамол и ибупрофен, так что не бойся. Он ещё раз проходится взглядом по гладкому столу, на котором играет утреннее солнце, так удачно зашедшее в квартиру и теперь греющее до жары. — Эм, что же ещё? — обращается больше к самому себе вслух Джено. — Всё, наверное… Да, думаю, тебе хватит. Этого достаточно. Он поднимает голову и смотрит на Джемина, который вообще выглядит словно не здесь. Пялится куда-то за Джено и если ещё и не слушал, то… Джено ещё не знает, что, но подумает над этим. Обещает себе. — Запомнил? — требует настойчиво Джено, хотя и понимает, что это сейчас бесполезно. — Как-то… много, что ли? — чешет Джемин подбородок. Джено вскидывается на это. Просто выпадает. — Бухать всю ночь хуй пойми что? — начинает он в издёвке. — Супер! Выпить таблетку от головной боли? Воу-воу, а давай не будем травить себя химией, организм сам разберётся. Так, да?! Я понимаю — так. Джемин даже от подобного чуть тормозит. — А спросить, нет ли у меня, например, непереносимости? — выгибает он бровь. — Или какой-нибудь аллергии, от которой я сразу и откинусь? Джено даже подвисает от этой неожиданности, признавая, что да. Он забыл спросить. Стоит, даже больше не опираясь руками в стол, стоит, задумываясь. И совсем не обращая внимание на то, как нахально выглядит Джемин, даже с опухшими глазами и красным носом. — Ну и, — неуверенно тянет Джено. — Есть у тебя эта самая аллергия и непереносимость? — Нет, — через какие-то смешки отвечает ему Джемин, глупо улыбаясь. — Придурок! — в момент вспыхивает снова Джено. — Ты орёшь надо мной, что ли? Я тебе тут… Я тебя тут… а ты! А, всё, короче, да пошёл ты!.. И таблетки после еды принимать все, запомнил? Выкрикивает последнее уже, отыскивая свой второй ботинок. — Стой, стой… Джено! — догоняет его Джемин. — Ладно, извини, слышишь, прости? Я не хотел… — Не хотел… — повторяет, кривя губы, всё ещё дуется Джено на него, потому что да как он мог? — А температура какая у тебя? — Не знаю, — пожимает плечами Джемин. — Двадцать семь или восемь где-то? — Чего-о?! Джено на минуту думает, что сойдёт с ним с ума… — Надо термостат смотреть, он где-то за тобой там. …но сейчас он просто выпадает в осадок. Пытается оправиться то ли от шока, то ли от того, что несёт Джемин. В Джено борются два демона: левый говорит ему, что в этой квартире только один умный человек и это точно не Джемин, а правый — что пора валить и как можно скорее. Не знает, кого слушать, не знает, где сейчас искать градусник, на счёт которого не уверен, существует ли в этой квартире вообще, поэтому просто в два шага преодолевает расстояние и прикладывает руку ко лбу, что просто горит. — Ты, чёрт, как на ногах ещё стоишь?! — А что не так? — просто спрашивает Джемин. Джено чувствует подкатывающее к нему раздражение на такую простейшую глупость. Он бы раньше никогда не подумал, что такой гордо стоящий Джемин с важным выражением лица может не знать простые азы. — Так, короче, всё. Не беси меня. Пошли. — Куда? — Ты — в кровать. — А ты со мной? — Смешно, — говорит Джено без единого намёка и на тень улыбки, первым открывая дверь в до боли знакомую серую комнату. — Нужно соблюдать постельный режим, хотя бы де… Дебил! Ты… Ты, что, совсем уже?! Ты что творишь? Джено быстро оказывается у распахнутого настежь окна, где уже вовсю хозяйничает тяжёлыми шторами ветер, а морозный свежий воздух заполнил собой всё остальное пространство. Он закрывает его так резко, как резко пропадает и весь шум, доносящийся с улицы. — Только не говори мне, что ты так сидел под открытыми окнами. — Нет, конечно, — пожимает плечами Джемин. — Я спал. Жарко же что-то… Джено не выдерживает и воет в голос. — Какой ты… дурак! Я не могу с тебя! Пусть ты хоть сто языков знаешь и разбираешься в своих тачках, но без простых правил жизни нельзя… Ты вообще понимаешь, чем вот это всё могло закончиться? Он обводит рукой комнату, намекая на оплошность. — Может, ты в больничку хочешь? — напирает Джено. — А? Этого ты хочешь? — Ладно тебе… — словно отмахиваясь от ненужного, говорит Джемин. — Джено, нормально же всё. Беспокоиться не о чем. Джено не слушает его, Джено медленно направляется к нему, оттесняя к кровати. — Нормально всё? — повторяет он. — Ну, давай проверим, как нормально всё! Толкает лишь одной рукой, не приложив особо силы. Джемин, как и предполагалось, падает. — Ой, как же так, уже и на ногах не стоишь, — притворно начинает Джено, но хватает его не надолго, он тут же возвращается к своему разошедшемуся в раздражении настроению. — Пошли. Я тебе в кровать не собираюсь ничего приносить. Опять первым входит в кухню и устраивается у стойки, опираясь о неё спиной. Руки скрещены на груди, Джено одну отнимает и машет в приглашающем жесте, когда говорит: «Пей, дед, таблетки». Цепко смотрит, как Джемин наливает воду из стеклянного кувшина в стакан и тянется за одной зелёной таблеткой. Джено закатывает глаза и сдерживает себя, успокаивает, чтобы снова не переходить на повышенные тона. — Ты забыл, — нарочито медленно произносит он. — Да нет, всё верно вроде. Эта с утра. — Ну, во-первых, они не с утра, а всегда, — Джено отлипает от стойки. — Во-вторых, надо две сразу. Открывает холодильник. — И в третьих, после еды. Которой я у тебя тут не наблюдаю… Да уж, даже у нас так мало никогда не было, когда родаки были в командировке, а мы жили на маке, салатах и сабах. — Ничего. Пойдёт и так. — Нет, не пойдёт, — Джено заменяет в его руке зелёную капсулу на парацетамол. — Ждал и ещё подождёшь. Я у тебя вроде бы тут где-то курицу видел… Иди, поспи пока, что ли, в окошко посмотри, но не беси меня. Хотя нет, тебе к окошкам нельзя. Блин, иди спи, реально! — Не, я не хочу, — неожиданно противится Джемин. — Посижу с тобой. Когда мне ещё выпадет возможность лицезреть, как создаётся искусство? Джено вздыхает. Вся эта клоунада его не веселит, а лишь отдаёт тупой болью где-то в висках. — Сидеть-то я тебе никак не запрещу, всё-таки, твоя квартира, твоя кухня и так далее. Но я боюсь, не смогу отвечать за себя, если внезапно захочу кинуть в тебя ложку. Или морковь. На то, с каким спокойствием это говорит Джено, Джемин ему предлагает принять успокоительного и полечить нервы. — У меня, кстати, есть отличное… — Нет! — чеканит Джено и ладонь выставляет перед собой. — И даже не пытайся меня споить. — Когда такое было? — беспечно интересуется Джемин, а потом до него доходит. — Подожди, ты действительно собираешься готовить? Джено оставляет его без ответа, принимаясь разделывать курицу. Вернее, даже не её саму, а лишь охлаждённую грудку, которая будто чудом оказалась на нижней полке в холодильнике и ещё с нормальным сроком годности. В ящиках он находит и овощи. Удивляется, откуда там что-то есть, даже задаёт этот вопрос Джемину, искренне не понимая, ведь уже заучил, что тот живёт лишь доставками. — Брат недавно же был. Готовить тоже любит. Надеется, пытается и из меня что-то сделать. Джемин замолкает на секунду, соображая что-то расслабленным разумом, а потом исправляется: — В смысле научить, научить. Не приготовить! Надеюсь, ты понял. У Джено против воли ползёт улыбка, стирая всё его раннее недовольство и раздражение. — Ага, — скрывает он смех. — Да-да, прекрасно понял. — Я вижу, — хмыкает Джемин. — Прямо как себя, когда ты мне объяснял всю эту сложную схему. Кажется, ему не верят. Но Джено не придаёт этому никакого значения, его голова занята больше тем, что он пытается вспомнить, как варится куриный бульон, потому что давненько не делал этого. Ингредиенты приготовил, курица промыта, выложена в кастрюлю и залита чистой, фильтрованной водой. Ждёт, когда закипит вода, одновременно чистит овощи. На секунду задумывается, нужно ли порезать, или действительно пойдёт бульон, от одного слова которого ему становится противно, поэтому выигрывает куриный суп. А когда чувствует противный запах от варёного мяса, кидает ещё и парочку листьев лаврового листа, чтобы его устранить. — А у тебя случайно не найдётся корня имбиря? — интересуется он у почти у заснувшего или зависшего Джемина. — Имбиря что? — непонятливо он поднимает брови. — Не знаю, надо, наверное, посмотреть в том нижнем шкафу, может Джеф что-то покупал подобное. — Ну, нет, — говорит Джено, понимая провальность. — Там его точно не может быть, потому что хранится он в холодильнике. Типа, идеальное место, понимаешь? — Ну, значит нет у меня твоего… этого самого… как, кстати? — Ладно, забей, — вздыхает Джено. — Не так уж это важно, хотя с ним надо. Ладно, ладно… Меня больше интересует, как раньше ты был? Ну, знаешь… — Я редко болею. Если ты это имел в виду. Джемин понимает его на каком-то особом уровне, а Джено радуется, что ему не нужно говорить так много слов. — В любом случае, как я уже раньше сказал, водка здорово помогает. — Окей, следующий вопрос, — продолжает интересоваться так жадно Джено. — Откуда такой опыт… интересный. — Брат научил. — Ну конечно же, — глухо говорит Джено, когда выкладывает все овощи и петрушку в кастрюлю. — Это ты перенял прекрасно просто. — Ты злишься? Джено неожиданно для себя громко шипит, когда несколько капель кипятка попадает ему на руку. Опять. Он отвлекает себя тем, что отыскивает в холодильнике ещё немного зелени и мелко нарезает её, оставляя напоследок. На глаз определить, сколько литров в кастрюле, выходит так себе, поэтому он надеется, что не пролетит с одной ложкой соли. Час как-то незаметно для него проходит и что спрашивал Джемин, Джено уже и не помнит, хотя отголосок и звенит где-то на задворках его сознания. Наверное, не так важно было. — Готово, — расслабленно выдыхает Джено. — Но лучше с пару минуточек подождать ещё. Джемин укладывает руки на столе, а на них голову, продолжая смотреть на Джено, светя маленькими красно-тёмными царапинами на скуле и разбитыми губами. — Давно не пробовал, как ты готовишь. Сончан говорил, что очень вкусно. У Джено от этих слов даже выпадает ложка из пальцев. — Сейчас шутишь или что, я не пойму? — говорит он, не желая до конца верить в эту глупость. — Ты каждый вечер ужинал чем? Неужели реально думал, что… Хотя, зная тебя, ты и Сончану поверишь, если он тебе сочинит историю. Джемин видно, что уставший, но резво вскидывает голову. — То есть, ты хочешь сказать, что вчера не он… — Да. — Готовил тот салат… А Еын? — О, поверь мне, ты бы не смог даже это есть. Только ей не передавай, ок, да? Не хочу, чтобы расстраивалась. Джено ведёт бровью. — А после того, как она мне спалила парочку кастрюль, я вообще не подпускаю её к плите. Джемин ничего на это не отвечает, даже вида не подаёт. Джено смотрит на него, думая, что не так, но натыкается лишь на полный стакан воды. Он легонько пододвигает таблетку к нему и кивает Джемину. Тот понимает как-то сразу, а Джено думает, что сам уже нет, когда подвисает, рассматривая зачем-то его длинную шею. Память снова так неуместно подкидывает моменты, которые больше нельзя вспоминать. Джемин ставит с громким стуком стакан на стол, и Джено будто просыпается. — И кстати. Я же говорил. — Что именно? — Что шапку надо надевать. — А, то есть то, что ты меня хотел утопить в снегу, как бы вообще не в счёт? Верно, Джено? — Ничего не знаю, ты сам это предложил, — выставляет ладони перед собой Джено и закрывает глаза. — Я просто исполнитель. И всё равно, одеваться нужно по погоде, как бы зима на дворе, понимаешь? — Джено? — Ну? — Уже весна. Он знает, что уже достаточно задержался тут, у него, но не может найти в себе силы, чтобы уйти. Как будто его что-то ещё держит, и это совсем не о простом ибупрофене на столе. Смотреть на то, как Джемин через силу ест, совсем не хочется. В Джено даже нет больше чувства ожидания, когда он, например, спрашивал Сончана, вкусно ли. Еын не спрашивал потому что она всегда ответит, что просто обалденно, супер, всё классно, впрочем, как и всегда. Джено не хочет уходить, но и не хочет сидеть перед Джемином просто так, когда тот тихо произносит, что суп — как в ресторане, такой же хороший и вкусный. — Не хочешь пообедать со мной? — снова предлагает он. — Мне как-то не по себе, когда сижу один тут перед тобой. «Мне тоже», — хотел бы сказать Джено, но вслух лишь: — Ненавижу супы. Джемин, если и удивлён, то нисколько это не отражается на его лице, но рука с ложкой дрогнула, её чуть увело в сторону. — Странно слышать это от того, кто готовит такие вкусные супы. — Готовить я тоже ненавижу, — говорит прямо Джено. — Ну, это так, к слову. — Но ты же… — Потому что приходится. Я от этого никуда не денусь. Распределение обязанностей тут больше не прокатит, если не хочешь травануться пересоленным или недоваренным. В повисшей густой тишине Джено встаёт со стула, чтобы хоть как-то избавить себя от неприятных ощущений, что внезапно легли на его ничем не занятые плечи — раньше там была тяжесть мыслей. Он спрашивает Джемина: «Где у тебя…», не договаривая до конца, что именно ему нужно, потому что сам не знает, но надеется, что-то привлечёт его внимание, и он не выставит себя снова притворщиком. Хлопает дверцами шкафчиков по очереди, пока не замирает, вглядываясь в знакомые золотистые буквы. Много золотистых букв. Джено понимает, что ему должно быть никакого дела, совершенно безразлично и так далее по списку всех отговорок. Понимает, что у него нет права так по-свойски вмешиваться в чужую жизнь, в чужие интересы и предпочтения. Понимает, всё понимает, но не может остановить себя, когда вытягивает целый блок тех самых сигарет, что прошлом вечером крошил своими руками, чувствуя упоение и успокоение. Он подцепляет ногтем чёрную обёрточную упаковку, выуживает одну пачку и долго рассматривает, пытаясь понять, что сейчас чувствует, держа в руках то, чем травил себя один его родной человек. Ничего. Плоская коробка, она везде плоская коробка. Просто хранит в себе красиво упакованный табак, где примесей больше, чем настоящей травы, это же всем так известно, будь вы тысячу раз известным мировым брендом, — в мыслях Джено. Он вертит её меж пальцев, совсем лёгкая, невесомая. Почти безобидная, пока не подожжёшь. Не вдохнёшь. Слышит, как Джемин тихо и медленно подходит со спины, и Джено поворачивается к нему, перенимая его осторожность. — Никогда не понимал… — решает, наконец, поделиться своими мыслями с тем, кто в подобном повяз. — Почему люди просто не могут остановиться и бросить эту смертельную вещь, даже если говорят, что хотят бросить. Неужели настолько нет желания избавить себя от этого? — Нравится. — Я не верю, что человек может привязаться настолько, что его будет держать простая бумага и трава. У него же обязательно должны быть те, кто против… Семья там, например, мама, папа… Дети. Если бы по-настоящему хотела… хотели… Джено подносит близко к глазам одну сигарету, рассматривая золотистую витиеватую надпись. — То сразу бы бросили, — резко заканчивает прошлую мысль. — Наплевав на свою зависимость, на своё «не могу» и так далее. Неужели не жалко тех, кто о нём беспокоится? — Всё возможно, — не понятно, на что именно отвечает Джемин. Джено переводит взгляд с чёрно-золотой в своих пальцах на Джемина. — Почему ты не бросишь? — У меня нет мотивации это сделать, — так же прямо в глаза отвечает он ему. — Не для кого. Я и не хочу бросать, потому что сейчас мне это нравится за неимением других вещей. — А для себя? — А для себя неинтересно давно. Джено не выдерживает этого острого и тёмного взгляда, не потерявшего своей силы даже под таким состоянием Джемина. Поворачивает голову в сторону, устремляясь в пустую стену, на которую ни свет солнца, ни тень не попадают. Не достают. Как удивительно сошлись в себе расстановка мебели и планировка квартиры. Хотя, может это Джено попал в такой момент? — Когда приходишь к Сончану… — пытается выдавить из себя Джено. — То хотя бы перед ним не кури. Не хочу, чтобы он запоминал этот запах уже с детства. — Я после… ни разу у вас не курил. Не перед приездом к вам. — А что вчера? — Мне надо было остыть, чтобы не сказать тебе много лишнего. Он снова бьёт Джено. Не руками, словами. В очередной раз доказывая, что это может быть больнее, потому что задевает не только тело, а всё сознание, которое с лёгкостью теряет контроль. Ну, а когда утерян контроль, то и проигрыш обеспечен, маячит финишной прямой самого последнего места на пьедестале. Мальчик проиграл очередную борьбу в себе. Джемин снова напоминает Джено, какой он неправильный и как многим он доставляет неудобства. Перед глазами неожиданно темнеет, но Джено всё ещё всё прекрасно видит, вот только чувствует неправильно. Контроль утерян, ему больно, но он держится. Сворачивает их попытки в разговоры, Джено скомкано прощается, напоминая, что через пару часов нужно снова принимать по схеме таблетки. Почти уходит, но снова улавливает пустые глаза Джемина с читаемой абсолютной неспособностью запомнить такое простейшее. Вздыхает разок и дежавюшно снимает с себя ботинок, пару которому всё ещё нужно найти. Черкает на бумажной салфетке способ применения и дозы, ставя возле «строго после еды» восклицательный знак. «Вроде всё. Можно идти», — думает про себя, мельком ловя своё бледное отражение в зеркале на стене. — Джено… спасибо, — провожает его до дверей Джемин. — Правда, большое спасибо. — Не дари больше ему столько игрушек. Балуешь. На прощание от Джено. — Я лишь хочу дать ему то, что хотят все дети в его возрасте. Попытаться дать. Прощания от Джемина нет. — Откуда ты знаешь, что хотят все дети? — Разве не помнишь себя в детстве? — поднимает одну бровь Джемин. — Чего хотел? Джено тормозит с ответом, больше думает, что наверняка на его лице сейчас полное отображение глупого и пустого выражения. Он растерянно пытается сообразить, что тут решить: правду или, как обычно, отовраться. С последним не выходит, внезапно оказывается слишком затратно для скудного ума придумать очередную увлекательную историю. — Я уже и не помню себя в его возрасте. Просто выдаёт Джено и разворачивается к двери, почти поворачивая ручку, чтобы открыть и уйти, но… — Так какая температура? — На улице? — Джемин задумчиво чешет свой незаметный шрам под подбородком. — Должно быть где-то градусов семнадцать… Не верю, что говорю это, но… Эй, Сири!.. Джено закатывает глаза, поджимая губами против воли ползущую улыбку. Снова скидывает ботинки и куртку с себя, возвращаясь в квартиру, которая будто не хочет сегодня отпускать. Как ребёнку начинает медленно объяснять на пальцах, какой градусник хочет видеть от него, а потом вместе переворачивают квартиру, потому что в аптечке нужного не наблюдается. Джено вспоминает о любимых тут доставках, отбирает телефон у Джемина и сам заказывает необходимое, плюсуя кучу противовирусных. Проходит ещё один час с лишним, как он задерживается у Джемина, заставляя того есть этот несчастный суп. Больше без негатива, Джено почти по-доброму ругается на него и приводит аргументы — больше выдумывает, — почему так важно есть куриные супы при простуде, когда Джемин не соглашается один. Пару препинаний, пару уколов, пару неловких молчаний и игнорирования нескольких звонков, «чай?», «мне уже давно пора» и Джено заставляет себя закончить всё это. А когда оказывается на улице, оглядывается на окна четвёртого этажа, сжимая в кармане утянутую чёрную пачку. В мыслях лишь: «Да… Весна».

***

Всё просто. Джено хочется обнимать. Бесконечно и долго. Джено хочется целовать. Ежечасно, сладко. Джено хочется держать. Удержать навсегда. Он утыкается лицом в огромные подушки, тонет в сером постельном белье на двуспальной кровати, которая последние месяцы для него слишком огромная и одинокая. Она требует на вторую подушку того, кто был в ней первым и единственным. Кто оставил свой неповторимый аромат, отпечатавшийся глубоко в памяти. Джено хочется вдыхать, ощущать каждым своим прикосновением. Джено всегда будет мало. В полупустой пачке. Он больше так не может. Ему нужна ещё затяжка.

***

Джено один в их большой квартире. И это не приносит ни разу ему радости как, например, принесло бы пару лет назад. Он боится себя и своих мыслей, которых за последние три дня стало слишком много. Они открылись для него новой палитрой непонимания себя. Неспособностью принять себя. Отрицания себя. Он слоняется по квартире и не может найти себе места этой ночью. Выходной, сады не работают, а у них двоих совпали смены, и поэтому Еын днём оставила Сончана у друга семьи, а заехав уже за ним после девяти, не получила разрешения Джемина идти поздно ночью одним. Он предложил опять остаться, потому что заледенелые дороги не приветствуются и им. Еын позвонила Джено и предупредила: пусть ждёт их только с утра. Джено не возражал, понимая правильность этих действий, но оставаться всё равно одному не хотелось. Он включает телевизор почти на всю громкость, потом золотистую гирлянду на шторах, в своей комнате и в детской — ночники, а в кухне так вообще оставляет включенным освещение. Впервые слишком много пространства для него одного, он не выдерживает. Хочется простого бояться темноты и подкроватных монстров, а не того, какие мысли могут ему прийти в голову, когда его никто не сможет остановить. У него завтра тоже смена, тоже рано вставать, но он упрямо смотрит какую-то премьеру на федеральном канале после новостей. Неинтересно, ничего не понимает, глядя невидящим взглядом в огромную плазму на стене. Приходит умная мысль просто включить музыкальные каналы, но понимает, что просто-напросто не сможет их вынести, противных и раздражающих, действующих на последние его мозги. Он один среди огромного пространства дивана, заваленного подушками и пледами для создания видимости не-пустоты. Не помогает. Сидит, обнимая колени и прижимаясь к спинке дивана, и думает. Думает настолько, что чувствует свой плывущий разум. Или то, как его разум уводит в сторону. Несколько дней, а он всё думает. На работе лажает под чьим-то взглядом, думая, лажает просто так, тоже думая. Его сознание конкретно так уже меняется, оставляя прошлого Джено где-то за гранью прошедших дней без возможности возвращения. Он становится более медлительным, более задумчивым и спокойным. И всё это так внезапно, что не замечает теперь только он один. Еын невзначай интересовалась, что это с ним, но Джено только плечом повёл, не понимая, что она от него требует. Пялится в огромный экран, совсем не видя изображение, потому что перед своими глазами совсем другое. Громко прибавленный звук даже не оглушает, потому что Джено просто-напросто его не слышит. В своих мыслях он опять возвращается к событиям десятичасовой, а, может, вообще нескольких дней давности — настолько всё сейчас ярко перед глазами, и в воспоминаниях он словно всё так же сидит в машине Джемина. Сглупил, согласился на предложение довезти до дома. Тогда он оправдал себя тем, что слишком лень да и поздно тащиться от макдака до остановки, а Джемин тут, просто приглашает, ждёт, пока Джено подойдёт. Всем было плевать, что из окна дома виден мак, он в шаговой доступности. На машине дольше будет, чем пешком. Джено знал, что так не нужно им делать, но цеплялся за эту возможность снова оказаться… «Рядом» он запрещает себе говорить, притворяется, что ему просто нравится удобство машины. Ничего, абсолютно ничего не произошло, но Джено зачем-то всё запомнил. Или у него настолько память не заполнена мусором, что сейчас решилась — самое время, — он не понимает себя. Ехали в полнейшей тишине, почти не разговаривали даже после того, как Джено увидел на экране приостановленную музыку. Обложку сингла. Такого знакомого чёрно-белого альбома с выцветшими золотыми буквами. Он тогда закатил глаза и протяжно выдал вздох негодования, вспоминая свой январь и чёртов «Лебовски», который хотел — у него почти всё вышло — вычеркнуть из себя навсегда. Ошибки его молодости и глупости, когда-нибудь всё пройдёт… «Ты что, тоже эту сопливую песню слушаешь? Вот на кого бы, а на тебя точно не подумал. Ты меня разочаровал, друг». «Не вижу ничего в ней плохого». «Боже, где ты её откопал?» «Я не искал. Она как-то сразу запомнилась, когда я услышал её тогда… там. Правда, была в какой-то несуразной клубной обработке…» «Селена плачет по Биберу. Как жаль». Джено не выдерживает и щёлкает на кнопку выключения. Телевизор на стене сразу перестаёт мелькать всеми цветами типичного вечернего сериала, погружая комнату в темноту, которой не даёт вступить в свои владения гирлянда на шторах. Она мигает в своём каком-то дешёвом ритме, но Джено кажется — в такт саундтреку его воспоминаний на репите. «Я тоже плачу плачу по Биберу. Правда, своему» насмехающимся голосом Джемина в голове всё ещё крутится, не успев надоесть, потому что непонятно до конца. Джено надеется, это его очередная несмешная шутка, и Юкхэй был прав тогда, что берёт он всех своей лыбой, а не мастерством веселить. Да и сомневается, что тот вообще умеет в слёзы. Вспоминая его образ вообще, Джено не верит, что тот и сказанное оправдает, потому что не видел Джемина когда-либо улыбающимся нормально. Всегда было лишь какое-то подобие, у Джено и то лучше выходит. Но не сейчас. Словно в какой-то проекции, он будто расположен на карте игры, сидит ровно посередине дивана и прямо напротив прямоугольного экрана. До перестановки в этой комнате у них с Еын не дошли руки и не хватило сил и желания, поэтому тут всё осталось таким архитектурно вылизанным и первоначальным по эскизам и планам. Но если погружаться в раздумья, то совершенно становится без разницы на то, где, что, какое место и какого размера. Прямо как сейчас Джено, когда он сидит в тишине, всматриваясь невидящими глазами в отсвет разноцветных фонариков по комнате. Секунда, решение-не-решение совсем и теперь он следит за грустной Селеной на экране и надеется увидеть там какого-то Бибера, по которому у неё чёрно-белая грусть. Отключается мозг уже после нескольких секунд, потому что он каким-то образом понимает, что она говорит на чужом для него языке, смотрит в череду наискучнейших кадров в слоу-мо. Клип заканчивается, он зажимает снова кнопку проигрывания на пульте, чтобы нет. Четыре с половиной минуты серости проходят несколько раз, а он так и ничего не понял. В голову лезут непрошенные мысли, Джено их гонит, укрывая себя сползающим пледом ещё сильнее. Гонит, думает, что гонит, и не замечает, как погружается снова в них. Джено впервые задумывается о себе. Не о проблемах, не о тяжёлых моментах. А о себе, своих чувствах. Которые, больше ничем не скованные, врываются в его голову, не разрешая больше себя избегать. Они мешаются с расплывчатым образом Джемина в джинсовой куртке, с собой, сидящим на привычном переднем месте. Тонут в его голове, но воскресают вновь, не получив успокоения. Джено думает, что нахождение в одиночестве вредит ему, он сходит от этого с ума и больше не понимает себя. Не понимает, но пытается. Разобраться. Действительно ли он скучает по Джемину или просто хочет его внимания, как раньше. Рассуждает, не выдумал ли он всё это на какой-нибудь нервной почве, и не жертва ли их прошлых, первых, отношений. Не поддаётся ли. Это тяжело, очень тяжело. Признаваться себе, когда даже другим не умеешь. Заиметь какие-то чувства к тому, к кому изначально нельзя было, но Джено и тут не справился. Сравнивать не с чем, он не понимает своих новых мыслей, не знает, на что это похоже и откуда совсем новая тянущая пустота, когда действительно «тишина на том конце провода». Джено не придумывает ничего лучше, чем притянуто в своём же разуме обвинить Джемина за то, что он сошёл с изначального пути и показал настоящего себя, способного понравиться просто так. За то, какой есть. А себя Джено, конечно же, винит больше всех. Они совсем не разговаривали с Джемином, но сейчас тот прочно обосновался в его голове и не желает выходить, отпускать мысли Джено, завладевая им полностью и без остатка. Джено словно просыпается, когда понимает, что закончились сцены воспоминаний их клипа, раскрашенных и отфильтрованных в бело-серое зерно кинофильма, мотает назад и пересматривает раз пять так точно. Он всматривается будто в живую картину, действительно похожую больше на реальность, чем до этого играло красивое чёрным бархатом кадров. Думает, что видит что-то, что понимает, но сказать, обрисовать в полноценную мысль не может, поэтому после парочки перемоток резко выключает телевизор, шумно втягивая в себя воздух. Дотянуться до телефона и увидеть третий час утра не так уж и важно, когда спать совершенно не хочется, но надо. Состояние заторможенности уходит, на законное место возвращается любимая рациональность, под которой Джено одумывается и включает голову, вытряхнув из неё новый мусор. Выключает во всех комнатах освещение, кроме гостиной, потому что он сегодня спит здесь — переходить не хочется да и незачем, он же один. И никто не запретит ему уснуть в тепле мягкой толстовки — к чёрту холодные пижамы и холодные серые простыни. Почему-то крутится над так давно брошенным вскользь от Джемина, что хочет выкупить у них этот диван, на котором легко засыпается. Вот только сон к Джено не идёт вообще, как бы он не чувствовал гудящий звон в своей голове, смешивающийся с разными диалогами, реальными и нереальными, с миксами музыки из разных мест. Но как всегда — его привычное это уже, — как только Джено чуть ли не задохнётся от нетерпения и возмущения, что не получается у него что-то, это самое что-то приходит к нему во всей красе. Его глаза закрыты, веки тяжёлые, кажется, что невозможно открыть, даже если сильно захотеть, но он всё ещё не спит, проигрывая в голове до невозможного глупые кадры Селены в машине под плёнку. Только люди другие. С утра, когда ещё почти темно, Еын не может добудиться крепко уснувшего Джено, а как он встаёт с взлохмаченными волосами и непонимающим взглядом, — говорит ей, что совсем не спал. Она садится рядом и, мягко проводя своей тёплой рукой по его голове, спрашивает, не хочет ли он поделиться. С чем, Джено не понимает вообще, заторможено отказывается и начинает собираться на работу. День насыщенный, но под вечер в рефлексии себя он находит, что совсем ничего не может припомнить хайлайтом. Снова возвращается какая-то лёгкая, необъяснимо добрая грусть, но тянущая всё внутри. Он проливает свой любимый чай из своей любимой белой кружки, долго смотрит, совсем не чувствуя ничего. Простейших эмоций, как, например, раздражённость, не возникает, но он и не думает об этом вообще. В голове свистящая пустота, когда он вспоминает, как ночью представлял, что у него будет тот, кому можно всё рассказать, потому что опять — впервые — подумал. И понял, что на самом деле нет в этом ничего такого, чтобы поделиться с кем-то своими мыслями и проблемами. Вернее, у него есть тот, кому можно рассказать, не попав под насмешку, но опять встаёт излюбленное «но». У Джено было время расписать в красках по несколько вариантов сцен за ночь, где он утыкается в колени Еын, доводя себя в слёзы из-за непонимания себя же, рассказывая, что совсем потерялся в своей же голове и незнании, как жить эту жизнь. Но насколько он ярко всё это представил, настолько же чётко понимает, что никогда так не сделает. Просто не сможет. Его внутренние запреты, которые он строил годами, не позволяют открыть ему рот, а совсем скоро и отрежут ожившие способности думать такое, превращая снова его в машину, борющуюся с ежедневной рутиной и немножечко с собой. — Заварить тебе новый чай? Тихий голос сестры выдёргивает Джено из погружения в себя же, оставляет непонимающим котёнком на улице. Он пару раз моргает, прокручивая в голове её слова, которые услышал, но смысл связать не может. — Джено? — зовёт она его, а он будто не слыша слышит. — Что происходит, Джено? Она опять видит его метания, опять спрашивает, не хочет ли он поделиться с ней. — Я понимаю, что не выгляжу как человек, который поможет советом, но знаешь, говорят, что некоторым нужно быть просто услышанными. Ты можешь рассказать мне всё, а я могу не говорить ничего, если ты не хочешь типичных моих наставлений. Еын вздыхает, поднимая голову вверх и пару раз моргает. — Я знаю, — морщится она, — что мы никогда не рассказывали ничего друг другу, предпочитая игнорировать, предпочитая думать, что всё пройдёт и решится само собой. Но ты видишь, во что это всё нас превращает с тобой? Мы же всё-таки семья, а ведём себя как чужие люди, запертые из-за случая в одном пространстве, разделённым парочкой стен, за которыми можно поплакать и думать, что никто не увидит. Я тоже всё это чувствую и мне тоже плохо, когда тебе плохо. Потому что что бы ни случилось, мы останемся с тобой самыми родными людьми в этом дебильном мире. Мне не к кому идти, потому что всё равно ближе тебя у меня никого нет. Да, я много чего плохого говорю тебе, потом мне от этого плохо ещё несколько часов или, бывает, что и дней… Но видишь, как на нас отразилось то, что мы не разговариваем? Мы не умеем извиняться. Еын тянет за руку Джено, заставляя сесть рядом с собой на стул. Поднять глаза на неё он всё ещё не может, хотя она этого ждёт, но не просит. Он чувствует свои руки в её и не пытается вырвать, потому что… Просто потому. Джено больше не хочет каждое своё действие расчленять на составляющие. Сделал и сделал. — Даже сейчас мне трудно произнести это «прости-извини», хотя я знаю, как много тебя обижала, — продолжает Еын. — Потому что я так привыкла, что ты ничего не показываешь, что стала сама думать, как тебе наплевать на всё. Казалось, тебя это не задевает, мне казалось, что ты просто пошлёшь меня и забудешь. Она легко усмехается, на минуту прекращает говорить, кусает губы. Джено не смотрит на неё, но будто всё видит. Сжимает крепче ей руки, будто давая старт, но на самом деле заставляет себя уцепиться, чтобы не сбежать. — И… поэтому… То есть… Вся до этого её ровная речь и ладные слова настолько разнятся с тем, как сейчас Еын теряется, заставляя себя сделать пару глубоких вздохов. Как учил Джено. — Я хочу сказать, что вижу, в последнее время тебя что-то настолько тяготит, что ты не справляешься. Поэтому, если хочешь, расскажи мне всё, чтобы стало легче или я помогла чем-то. Попробовала. Помнишь же… Она сцепляет их мизинцы. — Вместе навсегда? Джено смотрит в её глаза. Почти отвечает «да». — Ты этого не знаешь, — Еын смотрит на их руки, — потому что я никогда не говорила, но ты моя опора, ты моя стена. Я всегда восхищалась тем, с каким спокойствием ты принимал меня, когда я будто не дружила со свой головой. Вернее, не будто, а так и есть. Было раньше. Ты и только ты не давал мне сдохнуть совсем, потому что я смотрела на такого сильного тебя и понимала, что мне тоже нельзя разваливаться и ныть. Ведь ты не плачешь, значит, и я могу так не делать, значит, и мне это не нужно. Ведь если ты не плачешь над тем, где я не могу сдержаться, значит, и не такая уж это проблема. Я всегда смотрю на тебя, чтобы быть уверенной, что не одна. И знать, что ты всегда можешь вернуть меня к нормальным и холодным рассуждениям, чтобы не поддаться совсем уж чему-то дебильному. Помнишь, ты мне тогда что сказал? Я помню всё наизусть. Она закрывает глаза и произносит таким же низким и размеренным голосом, как и у Джено: — А ты же знаешь, что нефизическая боль длится семь минут — остальное самовнушение. Помни об этом, когда в очередной раз захочешь себя закопать в осуждении, и холодно начинай мыслить. У Джено сильнее начинает биться сердце, потому что он смутно лишь помнит этот момент, когда кричал и пытался успокоить её всеми силами, которые у самого были на нуле. Оттого и ничего не выходило у него. Они тогда очень сильно поссорились — это всё, что он может чётко вспомнить из того ужасного дня. — Я может и не самая лучшая, но попытаюсь тебя выслушать. Приходи в любое время. — Я заснуть не могу один. Они оба поворачиваются на тонкий голос. Сончан стоит в дверном проёме с игрушкой в руке, другой трёт сонные глаза. Еын смотрит ещё раз на Джено, мягко убирает свои руки из его и улыбается. — Ты нисколько мне не помешаешь, если расскажешь, — говорит она тише. — Планета не остановится, дом не уйдёт под землю, а тебя никто не станет осуждать за то, что ты чувствуешь. Я не требую, но советую, предлагаю. И если всё-таки решишься, можешь разбудить меня даже посреди ночи. Я приду к тебе и успокою. — А что, дом ходит под землю, как это? — вмиг оживляется Сончан, а по его глазам видно, что если не остановить эту начинающуюся бурю из вопросов, она снесёт всё. — Ты же хотел спать? — берёт Еын за руку маленького и выводит в темноту их квартиры. — Пойдём, я тебе сказку расскажу про принцев… И единственное, что остаётся вопросом в мыслях Джено, — это то, о чём сказка про принцев. Откуда её знает Еын и вообще с чего она их, сказки, начала рассказывать, он даже не задумывается, смутно понимая, кто научил, сам учась. Джено с пару минут сидит, не смея пошевелиться, когда остаётся один за кухонным столом. Он прислушивается к себе, задаёт вопрос, чего хочет именно сейчас, и сразу же срывается с места. Он выбрал сказку про принцев, желая услышать в голосе Еын придуманную историю от создателя «моего маленького солнышка». — О, Джено, ты что, с нами? — поднимается Сончан и тут же двигается ближе к Еын, освобождая чуть места, по которому хлопает маленькой ладошкой, приглашая. Джено с непонятно откуда взявшейся робостью тихо входит в комнату и устраивается на их большом диване, копируя позу — ложится на бок, а руку под голову. Только Еын не начинает рассказывать, что-то возится, проводя пальцем по экрану, и хмурится. Шевелит одними губами, быстро пробегаясь глазами по экрану, что бросает своим светом тени на её недовольное лицо. — Слышишь, ты! Давай мне другую сказку, эта слишком мрачная, я не буду её на ночь рассказывать. Тихо раздаётся звук отправленного голосового сообщения, и Джено закрывает глаза, пряча грустную слабую улыбку: он угадал. — А ты придумай. И снова отправка. И ещё несколько препираний, в которые Джено не может вслушиваться. Его внезапно накрывает опять невыносимой тоской, по тому, кто так далеко, но в то же время очень близко. Кто говорит, но не с ним. Кто не знает, что о нём все мысли у Джено даже ночью во снах. Джено нашёл в себе силы признаться. И теперь не знает, что с этим открытием делать. Джено уверен, что он потерял всё, что у него могло быть из-за одних только своих страхов. Еын сочиняет что-то про розовые сады и принца, которому не суждено стать королём, Джено ещё грустнее. Он перестаёт слушать её голос, которым не рассказывает, а читает, пытаясь немного выразительно, и совсем не замечает, когда она останавливается. — Ну, а теперь будем разбираться с тобой. Иди сюда. Джено перебирается через заснувшего Сончана к сестре в мягкие объятия. Еын проводит несколько раз по его волосам и просто ждёт, когда начнёт он говорить, но Джено теперь не может найти в себе силы на это. — Он не проснётся, если ты вдруг думаешь, что мы разбудим его разговорами. Но можем уйти в другую комнату. Хочешь? Джено отрицательно машет головой, совсем не думая, как Еын поймёт эти движения. Добавляет тихое «нет» и продолжает так и лежать, проматывая в голове, как рассказывает всё-всё ей. В этот вечер он так и не смог решиться. А на следующее утро Еын грустно смотрит на ещё более потускневшего Джено и не знает, что ей делать. Снова пропадает день, заполненный пустотой квартиры. Этот день раскидал их по детским садам, по аудиториям и по рабочим местам, а после собрал в кухне за ужином. Поздний вечер принёс с собой Джемина, Еын шутила, что тот уже живёт у них — «О, уже и ужин обеспечиваешь», Джено, как обычно, запирался в комнате своих страхов. Вернее, хотел, но потом увидел, что кухня пустует, на столе несколько бумажных пакетов, а Джемин играет с Сончаном. Не особо задумываясь, он разбирает пакеты, что-то укладывает на полки в шкафах и в холодильнике, что-то оставляя на столе — внезапно понял, что хочется приготовить «Бекеоффе», чтоб скрасить вечер. Не хочет быть больше бесполезным, просто убивая вечер очередными взглядом в потолок и тратой горячей воды в душе. Но чем больше он смотрит на упаковку с простой куриной грудкой, тем больше понимает, что совсем не хочет возиться с «Бекеоффе». Хочется того самого, что так умело готовила мама и от чего потом Джено долго бегал, чтобы не возрождать воспоминания. Это удивительно, это странно, но такие обычные вещи сыграли с ним злую шутку, всё раньше такое любимое стало в одночасье самым противным. Но сейчас он понимает, что в голове ничего не всплывает, никаких плохих ассоциаций, воспоминаний и ощущений. Это просто блюдо, он справится. Джемин действительно покупает хорошие продукты, Джено опять в этом убеждается, когда разделывается с упаковкой и нарезает ломтями мясо, а после — картофель кружками. Оригинальный рецепт давно изменён в каждой семье, потерян, и даже сейчас Джено добавляет что-то от себя, когда решает заменить типичный надоевший майонез в перце и приготовить немного другой сливочный соус. Он настолько увлекается процессом, забывает себя и всё вокруг, не замечает, как проходит время, потому что пробует новое для себя. Его настроение настолько приподнимается, потому что занятость стирает из памяти то, что тревожит целыми днями, заменяет собой чем-то важным. Ещё чуть-чуть и Джено думает, напевал бы ту самую всем знакомую песню из мультфильма про поварёнка-крысу, когда выкладывает со всей аккуратностью слои. — Можно тебе помочь? Джено так расслабился наедине с собой, что его рука даже не дрогнула, продолжая ровно класть картофель. Джемин подходит ещё ближе и повторяет вопрос, пару раз для интереса мешая ложкой соус в прозрачной чашке. А потом залезает пальцем и пробует. — Ты мне прекрасно поможешь, если выйдешь отсюда часиков так на полтора-два и не будешь стоять над душой. Джено настолько сосредоточен на том, чтобы удержать в руках выскальзывающие куски, что совсем не задумывается над тем, что говорит. Он наклоняется ближе к стеклянному блюду, в которое выложил один слой. Теперь требуется соус. Он легко забирает чашку из рук Джемина и принимается промазывать картофель. — Э-э, окей. Я тебя понял. — Дверь только не закрывай, — спохватывается Джено, когда спиной прямо чувствует ограниченное пространство, ещё больше его отделяющее от других. — Удачи, Джено, — слышит он уже глухое и такое далёкое. — Ага-а… — через минуту отвечает никому Джено, потому что в его внимании — сделать всё аккуратно и порадовать всех хорошим блюдом. — Спасибо. Заканчивает довольно быстро, ставит в духовку, и следующий час пролетает для него так же незаметно, потому что уборка рабочего места занимает достаточно времени. Смотреть через прозрачное окошко духового шкафа на готовящуюся красоту становится невыносимее, потому что заполняющий аромат всю кухню заставляет хотеть побыстрее вытащить, но ещё больше хочется увидеть радостные улыбки за столом, как было совсем давно. Джено, оказывается, очень скучает по тому, что было раньше. Он так скучает по семье, невыносимо всё, поэтому хочет хотя бы воссоздать видимость. Наконец, таймер пищит о готовности, Джено достаёт горячую посуду настолько, что обжигается и через прихватку, и через рукавицы. Стол только не накрывает, потому что выходит в комнату, узнать, хочет ли Сончан и нужно на него готовить. — А где? — спрашивает он у Еын, не совсем понимая тишину в квартире. Сложно. Для Джено сейчас сложно окунаться в эту холодную пустоту, когда был в приподнятом настроении и в тепле от кухни. Он неверяще оглядывается вокруг, когда видит уже и выключенный телевизор, замечает, что гирлянды больше не горят, да и особого движения, топота и грохота не наблюдается. — Сончан уснул, ну, Джемин и уехал, — охотливо делится Еын. — Сказал, работы тоже много. Я не стала задерживать. Она заматывает бежевое полотенце вокруг мокрой головы. — А ты что-то хотел? — А-а, — Джено старается скрыть разочарование в своём голосе, но выходит так себе, вернее, вообще никак. — Понятно. Её последнего вопроса он не слышит. — Есть хочешь? — спрашивает, но уже без прежнего воодушевления. — Ещё спрашиваешь! — радуется Еын. — Я думала, не выдержу, такой аромат по всей квартире! М-мм, обалденный! Но я не решалась зайти, а то ты меня тоже бы выгнал. Смеётся и добавляет: — Не хотелось опять тебе надоедать и над душой стоять тоже. — Вы совсем мне не… — удивлённо начинает он. — Мы? — перебивает его Еын. — Ну, ты же любишь делать всё один и чтобы тебе никто не мешал. Джено не отвечает, а она больше не ждёт, убегая в кухню. Джено плетётся следом, понимая, что ему больше ничего не хочется, а есть — так вообще. Мясо по-французски его не радует. Снова возвращается прежнее состояние, но в этот раз гораздо больнее, сильнее, больше. — Блин, это так классно, Джено! — восхищается Еын. — Невероятно вкусно… просто, вообще! Мне кажется, я ничего вкуснее не пробовала до этого. Он думает, что это не так и что Еын просто соскучилась по нормальной еде. В этом тоже есть какая-то магия, когда ешь приготовленное другими. Всё кажется другим и особенном, а когда делали родители, то вообще. — Спасибо, Джено! Правда, было очень вкусно. Жаль, он уехал, такое от тебя пропустить… Потерять полжизни! Она встаёт, а Джено остаётся сидеть, вяло ковыряя вилкой картофель, мешая его с сыром. Шумит вода, Еын моет посуду, а Джено всё так и сидит, уставившись в тарелку. На его плечо мягко ложится ладонь. — Эм… спокойной ночи? — отчего-то неуверенно говорит Еын. — Спать идёшь? — Что? — Джено будто не слышал. — А, д-да, сейчас… Иду. Он ещё немного сидит, но уже не так теряется в себе. Решительно встаёт, выкидывая всё из тарелки в мусорный пакет — ну никак у него не складывается с этим блюдом. Оставляет тарелку в мойке и направляется в единственную комнату, откуда виден слабый свет. — Я не понимаю себя. Еын отрывается от заталкивания в пододеяльник одеяла, пыхтит и непонимающе смотрит на Джено. Он подходит, забирает из её рук, встряхивает крепким движением, и за раз всё становится правильным. Другим движением устилает одеяло по всей кровати и взбивает подушки. Еын тут же запрыгивает под свежесть нового постельного белья, до носа зарываясь в невозможную мягкость, и приглашает к себе Джено. — А ещё я боюсь, — он остаётся сидеть на краю, не смея повернуться к ней лицом. — С Джемином. Не в смысле его, а всего того, что я чувствую, находясь рядом с ним. Даже просто видя его за пару комнат или из окна. Я не понимаю, как такое может быть. Он вздыхает, чувствуя, как всю грудь и горло будто что-то сжимает и не даёт говорить. Не позволяет. Заставляет подавиться своими же словами, которые на самом деле простые, простейшие, но причиняют столько неудобства. Он знает, что никогда и в полном объёме не сможет выразить ими всего того, что чувствует, а чувствует он много для того, кто отказывается это принимать. — И мне трудно говорить, — решает он признаться ей, на удивление замечая, что это слишком легко выходит. — Ничего не получается. Я хочу и очень, но так привык никогда такого не делать… то есть, я и так никогда не делал… вот… Поэтому так плохо всё. Видеть пустую стену перед собой сейчас лучшее, что может быть. Он собирает себя, чтобы смочь, а не сбежать в очередной раз. — Я не понимаю себя, — повторяет снова Джено. — Я боюсь. Я себя боюсь. Я знаю, что это странно, потому что началось с ним у нас всё ебано, вообще ненормально, и после такого надо нахрен посылать, понимаешь? А я почему-то не могу. Я реально, действительно думал, что он тот ещё… а оказалось — нет. Это странно, да, я понимаю, что все мы люди, но я почему-то упорно верил, что он, как все эти. Но после всего, да… так, наверное, не стоит думать, да? Представился полным ублюдком в начале, а всё оказалось с точностью до наоборот. Джено забывается, настолько расходится, что поворачивается к ней, вцепляясь пальцами в конец одеяла. — Я просто не понимаю, — признаётся он. — Не понимаю! Не понимаю! Как? Мы настолько разные, мы вообще не должны были никогда не пересечься, но вот, он сидит у нас на кухне в адике, когда днём был в костюме и со своими этими дебильными часами. Он играет с Сончаном, он дарит ему пиздец какие дорогие подарки, тратит своё время. Я не понимаю, почему он здесь. Ведь это настолько не вяжется со всем… этим… Им вообще. Понимаешь? Джено распаляется под внимательными глазами Еын. То, что она молчит, толкает его говорить дальше с внезапно откуда-то появившейся уверенностью. Оказывается, стоило лишь начать. — Так вот, началось у нас сразу всё неправильно. И после от таких мразей надо лишь бежать, уходить. Он на секунду останавливается, но тут же продолжает с новой силой: — Я не силён в этой вашей психологии, о которой у него книжки везде рассованы. Представляешь, даже в машине под креслом?! Правда, почему-то детская, ну да не суть… Ну, так вот, я ничего в ней не понимаю, но даже мне кажется, что это всё неправильно. И нет, я не чувствую какой-либо боязни или какого-то отвращения от того, что было раньше, но в то же время… Я не понимаю всего этого. Не понимаю себя. Я смотрю на вас и не понимаю: тоже хочу его внимание или наоборот. Из этого выходит, что опять после его ухода спрашиваю себя, что я, что ли скучаю по нему? Да такого быть не может, напрашивается ответ, но… Но вот, оказывается, может. Но и здесь всё коряво выходит, я даже скучаю как-то неправильно, потому что в следующую же минуту думаю, что да пошёл он, он же мне никто. Мы — никто. Мы же даже не разговариваем, у нас нет общих тем и нет общих интересов, чтобы вообще взаимодействовать, о каком скучании может идти речь вообще? — Когда вы оба знаете, — неожиданно прерывает его Еын, — что есть связь, но вы не в отношениях и вроде не друзья. Хотите поговорить о том, что происходит, но в то же время никто не готов взять на себя ответственность, и вы злитесь друг на друга. Да? — Да, — удивлённо отвечает Джено, не слыша себя. — Дичь какая-то! Джено заставляет себя остановиться, потому что его щёки невозможно пылают, словно голова горит, а руки дрожат. Вдох-выдох, перевести дыхание и продолжить, пока его несёт, потому что следующего раза может и не быть. — И тогда я думаю… — выпаливает он, потому что хочет говорить, пока говорится. — Случайно вспоминаю о всех тех случаях стокгольмского синдрома, что слышал из телека. Конечно, это и рядом не стояло, но что-то отдалённое? Типа, вдруг я тоже, как последний дурак, чего-то там хочу? И это пугает меня больше всего. Потому что с чего бы это он мне внезапно так взял и понравился, такого же не может быть в реальной жизни? Джено натыкается на слабую улыбку Еын. — Только не говори, что может… — Ты сказал «реальная жизнь», — осторожно произносит она. — А живёшь ты уже не в реальной жизни? Он немного подвисает, но потом слышит тихий её смешок и сам поддаётся, улыбаясь от собственной же глупости. Но ошибаться снова страшно, чувство подползает, так заманчиво шепчет, что пора закругляться выкладывать лишнее, о чём самому стыдно думать. — Я тебе больше скажу, — продолжает Еын. — Вспомни, например, все те дебильные истории, когда влюбляются в наглухо отбитых и клянутся, что жить без них не могут. Или вообще, видел же иногда такие экспонаты, как тогда… помнишь, в метро? Еын даже отстаёт от спинки кровати, подаваясь вперёд. — Она такая высокая да ещё на каблах, а он — на две башки так точно ниже её, держатся ещё за руки, прям смотреть невозможно. И это только внешне. Или… в школе. Хосок и Джейн! Ты вообще видел их?! Ботан и раскрашенная кукла. Да никто вообще не знал, что они встречаются три года уже, ты прикинь! И таких историй полно. Разных. Но никто не хочет рассказывать или сами всё портят, боясь осуждения со стороны, когда не нужно никого слушать. — Так и я не… не… — Что ты «не»? — Ну, это самое. Что ты ранее сказала. Я не… не влюблён в него. — А я про тебя конкретно и ничего не говорила, — прищуривает Еын глаза. — Ты сам это выцепил. Джено молчит и отворачивается от неё, пряча горящее лицо. Надо же так дать промашку. Но он действительно ничего такого не имел в виду. — Я просто не понимаю, почему мне хочется немного побыть рядом с ним. Наверное, это всё из-за вас с Сончаном, вы такие весёлые, мне даже завидно. — Ты можешь не сбегать, как только он к нам приходит. Мы никогда не против тебя. — Ну, я как бы пробовал сегодня. Видишь, как получилось. Походу, мне просто надо уходить на часик-другой на улицу. Я даже если и не хочу, а порчу всё, что есть. — А полчаса назад ты мне сказал, что говорить не можешь, — напоминает Еын. — Смотри, как весело выходит? Тебе просто надо попробовать, никто тебя не осудит. И уж точно не Джемин. Поверь мне, братик. — Ты такая уверенная, просто потому что вы друзья, — хмыкает Джено. — Тебе с ним легко, потому что вы ни разу не ссорились. Откуда вы вообще такие вот взялись? — Ты был нашей общей проблемой, — заметно теряет она своё приподнятое настроение. — Я могла бы сказать, что мы познакомились, когда он мне дал свой номер и назвался твоим другом, но все мы прекрасно знаем, при каких обстоятельствах мы сошлись. И опять же, нас свёл ты. Особенно когда ты сильно ударился о раковину в ванной, а он подумал, что тебя жёстко избили где-то там. Джено завывает, пару раз матерясь, и закрывает глаза. — Не напоминай, я тебя прошу! Это вообще мои самые объёбанные дни. — Мои тоже. Вся их построенная атмосфера за секунду превращается в руины. Джено чувствует себя более потерянным, чем до того, как пришёл в эту комнату, а Еын добивает. — А то, что вы тогда целовались в кухне и в темноте? — осторожно начинает она. — И долго, между прочим, мы видели… Это что-то значит? Может ты всё-таки попробуешь с ним поговорить? Он правда не такой плохой, каким ты пытаешься его иногда выставить, больше оправдывая себя. А, Джено? Позвони ему, он всегда ответит тебе. Даже поздно ночью. — Нет. Ничего не значит. Не придумывай. Как отрезает. — Подожди! Не сердись. Джено, стой! Еын крепко хватает его за руку и тянет обратно к себе, но Джено больше не удержать. Он оглядывается по сторонам, словно впервые видит эту комнату после перестановки мебели и смены штор другого цвета, чтобы до конца выгнать воспоминания двоих тех, кто тут был раньше. Они оба — Джено и Еын — такие жестокие. Но двигаться нужно дальше, их жизнь ещё впереди, и если чья-то закончилась, не значит, что и их тоже. Они будут строить на том, что им оставили, и плакать, лить слёзы больше нет нужды. Времени прошло достаточно, пора стереть все сожаления и начать заботиться только о себе. — Нет, — жёстко, хлёстко бросает он. — И речи быть не может. Мне незачем с ним говорить, я знаю, это ни к чему не приведёт. Я знаю, что это бесполезно, и это лишь играет сейчас моё воображение и желание чего-то нового, чтобы забить мозги. Я просто устал и придумал себе что-то, чтобы отвлечься, а он, как всегда, просто попался, потому что настолько часто тут ошивается, иногда я вообще не могу вспомнить, какого без него тут. Хватит на меня так смотреть! Это не отменяет того факта, что мы совсем разные, что ему тут не место вообще. По идее, его тут вообще не должно быть никогда, я же говорил, что он совсем другой. Он здесь не нужен. Мы из разных миров, пойми ты уже это наконец! Разные социальные слои, тебе это о чём-то говорит, Еын? Понимаешь? Слышишь меня? Тут ничего и никогда не сложится, мы разные, это пиздец просто. Это только вопрос времени, когда ему надоест тусоваться тут, с тобой и Сончаном, чтобы потом съебать куда подальше и сказать, что всё было круто, спасибо и всё такое прочее. Мы не нужны ему надолго, пойми уже. Это же и так ясно. У него есть всё и это всё ему надоело, поэтому сейчас ему в новинку находиться среди таких простых нас. А потом он опять набухается или обкурится и поймёт, что всё, пора завязывать. И всё, не увидишь ты больше ни подарочков, ничего! Он поворачивается к Еын с горящими глазами, не желая больше останавливаться, и хочет сказать всё, что их точно ожидает. — Ладно, это мы, — просто отвечает Еын. — А с тобой что? Себе ты уже какие варианты развития придумал? Ты всё придумал? То, каким ровным спокойствием она это произносит, совершенно сбивает Джено. Он думал, что в нём много этого самого возмущения, но сейчас чувствует себя сдувающимся, как тот воздушный шарик — прикрепился к их потолку и настолько надоел Сончану, что был проткнутым иголкой. Ради интереса. — Ничего я не придумал, — сдавленно произносит он и не слышит Еын. — Мы разные. Ничего я пробовать не буду, разговаривать тоже. Я для него никто, и оставаться хочу тоже никем. Мне не нужна вся эта ебля мозгов больше, поэтому я тебе и рассказал, а ты, как всегда, уже додумала, что-то своё. Как будто ты больше меня знаешь, но правда в том, что ты ничего не знаешь. Что у нас было и что у нас не будет. Он мне не нравится и никогда не понравится. А то, что я сказал… ну, что мне хотелось бы его внимания… это тоже всё враньё. Мне показалось. — Ты, оказывается, действительно был прав, когда сказал, что не понимаешь себя. Давай просто оставим этот разговор на этом моменте? И вернёмся через пару дней? Джено чувствует себя без сил и желает лишь одного — оказаться побыстрее у себя в комнате, закрыться и не просыпаться пару дней. Слишком много наговорил, слишком быстро сдался, слишком быстро открылся и слишком быстро отказался, потому что ему всё ещё сложно без прикрытия себя, без защиты. Когда так долго тонул во лжи, трудно верить даже себе. — Не уходи, — слышит он голос Еын, но так далеко, не здесь будто. — Останься. Я не хочу, чтобы ты сейчас был один. Хватит, с нас достаточно. Джено не понимает, почему у неё такое влияние на него, почему она может с лёгкостью добить его и почему он так просто сдаётся ей. Прямо как сейчас, когда неожиданно для себя на последних её тихих словах заходится в слезах, которые больше не может удержать. Он зажимает рот себе рукой, но так становится лишь громче. Ему хуже от того, что он опять показывает эту худшую сторону себя, слабую и разбитую. Ту, которую он, кажется, никогда не сможет собрать. Сильнее бьёт и то, что собственные пальцы не слушаются, когда не получается повернуть ручку двери и скрыться в своей комнате или в ванной, только лишь бы не попадать под сожаление, которое точно ему не нужно. Такое он не любит, такое ему не нравится. Еын крепко обвивает свои тонкие и горячие руки вокруг его талии и прижимается к его спине. Не даёт вырваться, но Джено больше и не пытается. Но и остановить себя тоже не может, хотя понимает, как это выглядит со стороны. Еын тянет его в сторону кровати, не перестаёт обнимать и гладить по плечам, а Джено — цепляться за её, уже боясь, что она его прогонит. Так быстро всё в нём меняется, он действительно не сможет понять, что всегда хочет, и эта пришедшая мысль прогоняет по истерике его снова. Он устал быть запутанным. От потерянности избавился, а от запутанности — нет. Она ничего не говорит, никаких успокаивающих — дебильных — слов, и он за это безмерно благодарен, потому что слушать точно ничего не сможет. Вместо этого — размеренный стук её сердца, когда он лежит на её груди, а она продолжает проводить по его плечам, безмолвно убаюкивая. Джено почти засыпает, веки становятся невозможно тяжёлыми, а голова гудит и звенит так, будто по ней прошёлся хор и спел заодно. И не один раз. Редкие оставшиеся всхлипы совсем не будят его, и даже внезапно раздавшаяся мелодия входящего звонка — тоже. — Отвечай, не сбрасывай, — говорит ей Джено, удобнее заматываясь в одеяло и утыкаясь в подушку. — Мне нормально. Он видит её бегающие глаза и заминку, и не понимает, вернее, особо не задумывается, с чем это связано. В её телефон Джено не заглядывает, потому что ему на самом деле нет никакого дела, кто ей звонит. Она отвечает, а Джено слышит звук кнопок, как они убавляют громкость. Сил, чтобы усмехнуться над этим её действием нет, потому что мало ли какие есть у Еын причины, это не моё дело. — Это Джиу, — говорит она в телефон, а надо бы Джено. — Передавай ей привет от меня, — сонно тянет Джено. — Не передам. Она всё ещё обижается на то, что ты нагнал на неё и обозвал ребёнком. — Ну тогда передай: «Извини, я был неправ, но только наполовину». — Ты опять за своё? — усмехается Еын, обращаясь к Джено, а потом снова в телефон: — Слышишь, он всё ещё не может отойти от шока, что ты тогда не помыла за собой посуду Еын смеётся в трубку, а у Джено сходит сон на нет. — Да, я так думаю и что? Он не открывает глаза и не отнимает головы от подушки, но продолжает нести какую-то чушь, что сейчас ему кажется единственно верной, но если вспомнит завтра — усомнится в своём умственном развитии. — У тебя поведение чисто незрелого человека, который не смирился со взрослой жизнью, где нужно не то чтобы пытаться, а уметь подстраиваться и не говорить: «Ну, вот, у меня не получилось, я не могу, как хотите, идите в жопу». Так не прокатит, детки, дальше. Если сейчас окей, то потом вас турнут за это с вашим же выдеристым характером. Вы мало кому нахер сдались, так что нужно уметь затыкать свои потребности в обществе на время. И то же подтверждает умение заставить себя сделать то, что ну никак не хочется. А ты потакаешь себе. На примере той же посуды или обеда. После обеда не рекомендуется лежать или спать, а посуду следует мыть сразу во избежание загрязнения, захламления и разведения бактерий. Что-то непонятно сказал? — Да нет, всё понятно, — слышит Джено слова знакомым шёпотом, еле разбираемые из-за слабой громкости. — Очень даже. — Кхм, она говорит, что поняла. Но ты всё равно тогда поступил… А! Да ладно, неважно уже. — Что-то у неё голос изменился с нашей последний встречи, — не особо задумываясь, бросает Джено. — Что, тоже болеет? Я даже не удивлюсь, если пробовала сосульки, провожая зиму, или мороженое, встречая весну. — Когда ты превратился в такое хамло… Джено еле договаривает, потому что внезапно чувствует такую огромную усталость, что и не помнит, была ли такая когда-то у него после обычных разговоров. Ещё чуть-чуть и он совсем заснёт, забудется спокойным сном, а, может, и беспокойным — тут как повезёт. Он верит, что сны — это отражение того, что произошло с человеком за весь день, или то, о чём он хоть как-то, но подумал и неважно, долго ли или совсем незаметно для себя. — Ладно, не обижайся на моего брата, пожалуйста. Он просто устал и сейчас ему немножечко грустно, понимаешь? И справиться с этой грустинкой поможет только сказка про принцев в моём прекрасном исполнении. Напомни мне одну, люблю слушать, как ты всё путаешь и мешаешь с современностью. Джено бросает ей ленивое «не сочиняй», не слушает чужие и бессмысленные разговоры, а падает в свои тёмные мысли. Тёмные, потому что сокровенные и неожиданные для самого себя же. Только ночью он разрешит себе подумать что-то неправильное о нём, чтобы наутро проснуться с пустой головой и отрицанием, что это было. Ему внезапно будто даже слышится голос Джемина где-то в комнате — ну не из телефона же! — и Джено думает: «Ну всё, конечная». Он возвращается к словам Еын, к её советам, и позволяет себе развить то, если бы это превратилось в реальность. Если бы было допущено. Несовместимые вещи: то, насколько сильно и чётко Джено ограничивает себя под запретами, и то, насколько он ярко может представить что-то, что никогда не случится. Как сейчас он ощущает, вспоминает вокруг себя руки Джемина, когда только пару секунд назад подумал, спросил себя, каково это? «Интересно, сколько людей нашли себя под песни Селены?» — последняя мысль в голове Джено, под которую он засыпает.