Локдаун

Нет. Всё-таки кажется. Какой тупик, какое отчаяние с пустотой, когда его больше ничего не тревожит? — А ты чего так рано проснулся? Я думала, у тебя сегодня выходной.   Она без какого-либо стеснения и уверенно заходит к нему в ванную. Найти в себе силы хотя бы на мысль возмутиться у Джено не выходит. Бросает украдкой взгляд в зеркало, всматривается в Еын, но увидеть особо ничего не выходит.   — Ты как? — уже гораздо тише и мягче спрашивает она.   Подходит сзади, обнимает крепко, располагает свои руки на шее. Джено хотел бы улыбнуться, что она не достаёт особо до него, оттягивает назад, норовя завалить на себя. Но тоже не выходит.   — Никак, — честно отвечает он.   Хотел бы сказать заученное «нормально», хотел бы соврать, даже не чувствуя лжи. Потому что ещё пару каких-то таких нудных и одинаковых месяцев назад для него это слово было самым любимым, самым используемым и вообще по настроению. В какой-то степени оно точно такое же, как и «никак», когда хотел признаться о том, что чувствует, но всё не мог. Лгать так завуалированно в лицо, всё это притворство и украшение, ничего из этого не хочет больше. Всё это для него никакого больше не имеет значения, нисколько не весит и больше не выиграет. Джено это не желает выбирать.   Еын тут же оказывает перед его лицом, всматривается, тянется сама ближе, не решившись прикасаться.   — Ты порезался.   Она зачем-то вслух произносит то, что Джено и так знает. Но вывести себя на эмоции не выходит. И он просто и спокойно, коротко даже отвечает ей, что это впервые, кстати. Говорит нисколько не удивлённо, как удивился. Как так получилось, он не знает.   — И глазки такие красные… — совсем уж переходит она на тон, будто говорит с младшим.   Джено прокручивает в голове, как мог бы усмехнуться от своих же мыслей. Подумал на Сончана, а потом и дошло — сам такой же младший брат для неё. И сейчас она снова будет его старшей сестрой, пытается приложить все свои силы, тратя полностью себя, чтобы точно не видеть этого его севшего состояния. И он хотел бы, чтобы Еын не старалась зря, хотел бы сказать, что всё нормально, не нужно ему ничего, сам справится. Но сказать опять ничего не выходит. Эта внезапная лень и экономия слов, их обдумывание по несколько тягучих секунд — всё изводит.   — Хочешь, дам тебе свои патчи? — делает она свой голос бодрым и с весёлыми нотками. — Золотые, зелёные или которые классно пахнут… Что хочешь, всё бери, всё.   Джено берёт полотенце, чтобы, наконец, по привычке убрать воду с лица. Которая на самом деле давно уже успела высохнуть просто так, пока она смотрел невидящим взглядом на себя в зеркало. Но привычки, заученные действия, они слишком нужные, чтобы игнорировать.   — Не, — коротко бросает он, чуть улыбнувшись. — Спасибо, не нужно. Скажу, что не выспался.   — Так, может, пойдёшь спать? — она поднимает брови. — Хочешь, оставайся даже у меня в комнате…   — Не-не-не, — тут же перебивает её Джено. — Я пойду. Погулять хочу.   А ещё он действительно думает, что ему «никак». Просто никак. Вспоминает, как сон, как не своё то, что ещё было всего лишь пару часов назад. Как сам в мыслях обзывает, ревел, сжимая с силой зубы и пальцами крепко цепляясь за одежду Еын. Как она прижимала его ближе и ближе к себе, что-то там шептала и пыталась успокоить, когда он даже её не слышал. Задыхался от накативших и смешанных чувств несправедливости, обиды и неспособности что-то сделать. Злился на себя, а хотел бы на других. Не понимал, как ему быть и как всё исправить.   А потом будто что-то в нём сломалось. Или просто исчерпал весь свой запас такого огромного «почему ты молчишь, когда я так много чувствую». Просто лежал, смотрел на себя словно со стороны, ощущал прикосновения тёплых рук сестры, слушал её голос, который так и не смог перебить голос внутри своей головы. Медленно успокаивался, наблюдая за светлой полоской света с улицы, чувствуя себя без сил, но впервые так тихо-тихо и спокойно. Будто всё это не с ним, ему ни до чего нет дела, ведь теперь он так далеко и его ничего не трогает. И сможет ли, интересовался он сам у себя так, потому что это было единственным важным для него посреди ночи. А получив ответ, который одноразовый и бесполезный, но настолько отчаянно нужный, заснул слишком быстро и спокойно. Правда, ненадолго. Внутренние часы работали исправно, будили в шесть утра. И он мог бы точно так же спокойно забить, забыть, подмять удобнее под себя подушку холодной стороной и уснуть до полудня. Но не вышло. Потому что грёбанные часы, он проснулся в правильную фазу и уже готовым ко дню — так было всегда до. Но в этот раз он не был готовым, просто убеждал своё отражение в зеркале принять вид не такого разбитого состояния. И снова не выходило.   Смотрел на своё пустое лицо, которое не узнавал, которое будто бы потерял. Вспоминал, что его привело к подобному, откатило в то «назад», когда и проигрывать теперь противно после всего произошедшего. Относительно хорошего произошедшего. И все эти кадры, выстраивающиеся по хронологии так ровно и ровно, резали и давили не хуже оружия. Но всё это было внутри, эта борьба никак не выходила, пока он держался за это отражение и смотрел, смотрел, смотрел… Пережитое раз больше не могло сильнее задеть, чем сделало до.   — Где погулять? — допытывается Еын и вырывает Джено из своих мыслей.   Как оказался в своей комнате и уже копался в шкафу в поисках одежды по настроению, тоже не заметил.   — Не знаю, — отвечает он ей, не задумываясь. — Придумаю что-нибудь.   — Надолго? — снова заваливает она его какими-то тяжёлыми вопросами.   — Пока мне не надоест, — находится Джено. — Я знаю слишком много мест, мимо которых ходил и всё думал, как бы посетить. Ну, видимо, сейчас время. Не переживай, у меня есть много отложенных дел, я всегда найду, чем себя занять.   Еын тихо-тихо, будто сама себе под нос, но всё же так некстати пробалтывается о мыслях, как подумала, что Джено собирается к Джемину.   — Извини, — тут же спохватывается она, когда встречается с его взглядом, который не должен был ничего выражать.   Потому что Джено не думал, что может что-то сделать, когда ему враз стало на всё плевать. И не «даже на Джемина». А просто «и на Джемина в том числе». Думает, со временем это пройдёт, потому что отголоском всё-таки чувствует слабую вину за подобные мысли. Но его слишком сильно располосовало этой ночью, чтобы так легко оправиться. Думает, что сдаёт позиции, что раньше был гораздо сильнее и что годами выстраиваемая невосприимчивость к подобным ломающим изнутри моментам слишком уж легко нашла его. И разделалась так, будто запрещала быть счастливым. Снова напомнила, будто бы ему нельзя, будто бы не достоин. Поддаваться Джено больше не намерен. И уже этим утром, на свежую голову и опустевшие, охолодевшие эмоции понимает, что позволил себе дать слабину лишь потому, что так было нужно. Иногда нужно сдаться, чтобы выйти победителем.   Невозможно всегда скрываться, вот что он осознал. И с новым осознанием пришли и новые мысли. Связаны они — как вошедшее в привычку — с Джемином. И уже не в новинку, но всё же из прошлого — с Чонином.   — Да что ты! — хмыкает Джено, постепенно выходя из своего пустого состояния. — Я более чем уверен, что не увижу его месяц так точно. Сам сказал, что по съёбам на неделю, а уж как его обещания затянутся, наверняка, даже он не знает.   А потом, чувствуя лишь внезапно налетевшие и овладевшие им полностью злые мысли, срывается.   — А может и вправду мне кинуть его? — сгоряча выпаливает он, чем пугает Еын. — Тогда и от Чонина ничего не придётся выслушивать, какой я плохой-плохой, ну прямо нехороший человек. А? Как тебе вариант? Нравится, а?!   Смотрит на эффект от своих так нелепо выкинутых слов, смотрит на испуг на лице Еын. А потом и находит себя, склонившимся над ней близко-близко. И глаза, наверное, ещё так широко открыты, выглядит совершенно точно как не в себе. И сменившее так быстро осознание заставляет Джено сбавить обороты.   — Ладно… — трёт он свои ладони друг о друга. — Ладно-ладно… А нет! Ничего и не ладно! Какого чёрта я всё спускаю ему?   — Джено… — начинает было Еын, но настолько обессиленно, что и не заканчивает.   А Джено чувствует, как ему начинает сносить тормоза.   — Что Джено?! — тут же реагирует он. — Давай, скажи мне, что я больше всех неправ! Да, я понимаю, что должен был что-то сказать Чонину, но… Но, блять, я не понимаю, почему он снова кинул меня? Не знаю, может, это я так вижу? Может, я что-то не понимаю? Объясни мне ещё раз тогда, я, походу, не понял всего того, что ты мне говорила вчера.   — Он не такой, Джено. Я же его знаю.   Еын снова предпринимает попытки защитить Джемина. Джено даже не задаётся больше вопросом, почему она всегда выбирает Джемина, а не своего родного брата. Просто слишком устал морочить сам себе голову и ждать чего-то неосязаемого от других без надежды получить.   — Спорим, — порывается Джено выплеснуть все плохое, что есть в нём, — он придёт ко мне через пару недель. Придёт, мы, скорее всего, переспим, а потом он снова свалит. О-о, да, детка, используй меня снова и снова!   Взмахивает рукой, словно вспарывает воздух.   — Что ты такое говоришь? — хмурится Еын.   — Вот поэтому мне и надо пройтись, — на последних эмоциях отвечает Джено. — Пойду, поброжу где-нибудь, чтобы выбросить всё из головы и успокоиться. А ещё как-то надо привыкнуть, что теперь за мной будет контроль сутками и постоянное твердилово, что я ничего не умею, ничего не знаю и вообще… Не дорос… Или как он там любит говорить?   Еын на это ему ничего не отвечает, да и Джено уже не чувствует себя под порывами, чтобы говорить грубее. Последними словами объясняет сестре, что не хочет именно вот так думать о Джемине, как сказал ранее. Говорит, что не может себе больше позволять так легко бросаться этими колкими словами, потому что тот — его. А говорить за спиной всё равно не хочется, и за кинутое на эмоциях уже противно от самого себя. Потому что Джено даже не помнит, указывал ли когда Джемин на его ошибки, говорил ли исправиться или тыкал на то, что ему не нравится в нём. Эту мысль сказала ему вчера Еын, и Джено потратил полночи на поиски. Чтобы найти, что Джемин ни разу не убеждал и не намекал, что в Джено что-то есть такое, чтобы его не устраивало.   — Телефон только возьми, — напоминает Еын, вздыхая. — Я его на зарядку ставила, возьми, пожалуйста. И пиши мне каждый час, где ты там потерялся.   — Конечно, возьму, — хмыкает Джено. — Я же не последний придурок, чтобы делать себе хуже. Это, может быть, мне сейчас хуёво, но я же знаю себя. Всё пройдёт, а творить какую-нибудь дичь я не буду. Устал жалеть себя, меня это достало.   Вот только своим словам не особо прида ёт значения и веры, потому что, не заметив, как снова вырядился во всё чёрное и привычное, совсем не по погоде. Слишком рваные джинсы — радость любителей интересоваться, не холодно ли бедным и бледным коленкам. Но это всё далеко до Джено, его не может задеть подобное вообще, потому что так глупо привязалось к этой вещи, как Джемин говорил, что это его любимые джинсы. Любимые на Джено. Не думал, что сможет что-то взять, но внезапно воспоминания бьют слишком сильно. Тот момент, их момент, когда были только вдвоём и никто не видел — что-то сродни прятаться в детстве под одеялом, когда заставляют спать. И сидеть в его машине, слишком рядом, почти на коленях, прижиматься спиной к его груди. Вместе смотреть на подступающие сумерки за окном, когда Джемин обжигал до мурашек своим дыханием и прикосновениями по маленькому участку кожи, что не скрыл ворот косухи и не справилась толстовка. Как он обнимал его, грел, как был каким-то совсем непривычно игривым, шутливым и даже хитрым. Заставлял глупо хихикать и не сдерживать себя, не бояться показаться нелепым. Это так не похоже на него, это так не похоже на Джено, но именно тот вечер запомнился ему ярче всех. Не возможно, а совершенно точно он скучает по этому Джемину, который был с ним и только с ним, целовал куда-то в макушку, за ухом, в шею и плечи и обнимал так крепко-крепко. А сейчас…   Джено просто интересно, почему с ним, с Джемином, не может быть так всегда легко. И вроде бы понимает, что у того тоже есть своя жизнь, свои мысли и переживания, хотелось бы помочь ему, когда знает, что теперь может. Джено спрашивает себя и находит, что тоже мог бы дать ему что-то, что мог бы выслушать, помочь. Хотя бы словом, если не действиями. Но этого не хочет Джемин, и подталкивает только к мыслям, что он не верит в Джено, раз не просил ещё ни разу помощи. И кроме такого заключения к Джено больше пока ничего не может прийти, потому что это слишком сильно ранит, а потом срастается вместе со швами, заставляя убеждаться только в одном.   Эта затерянность в собственных догадках не нравится Джено, он хочет, чтобы его тяжёлая голова опустела. Смотрит потеряно на крючки в прихожей, на белой кирпичной кладке так привычно сочетается цветом джинсовая куртка. И этот вид тоже режет полосами. Джено не верил своим словам, он и сейчас не верит, что совсем не дурак, когда надевает поверх своей косухи. Он знает, что Джемин не вернётся за ней, так что ему помешает носить её теперь? Вконец же он не хочет его забыть, пока не готов к расставанию. Отогрели того, а сегодня выбрал холод.   Вот только не учёл одного. Что одежда хранит в себе хозяина, что где-то появились неуничтожаемые складки от заученного движения, а где-то навечно принятая форма — как перетянутые рукава. Но всё равно такая большая, тёплая и мягкая. Огромная и широкая, как те объятия, что он дарил когда-то Джено. Воспоминания заставляют сбиться с привычного ровного дыхания, что-то где-то ломает, но Джено с завидным упорством не желает расставаться с этим удобством. На меховом воротнике отголосок последней раскрывшейся ноты парфюма, что тоже совсем скоро испарится, её выведет собой въевшийся сигаретный дым. Но это всё такое выученное, ставшее в короткие сроки слишком родным и спокойно принятым, что Джено уже и не знает, как забыть. Не может представить, как сможет когда-то заменить этот с ума сводящий шлейф что-то другое и такое чужое.   Сам себя не узнаёт, что такое, когда-то яро отрицаемое, будет ему спирать дыхание и сжимать, словно в тисках, грудную клетку от чувств тоски. Не знает, сколько прошло минут в его потерянности, но Еын ничего не говорит и не упрекает. Стоит рядом, смотрит, молчит и не имеет ни малейшего понятия, что Джено переживает, и как его ломает изнутри, когда на лице не отображается и половины.   — Если папаша спросит, — кидает он напоследок Еын, — скажи, что я на работе.   — Хочешь соврать про мак? — понимает его тут же Еын.   — Смена с шести до десяти, — подмигивает Джено ей. — Нет пока никакого желания с ним разговаривать, что-то там как-то да объясняться и выслушивать, что я одно сплошное разочарование в его жизни. Одна записка та чего стоит, я, кажется, его сильно оскорбил…   Еын качает головой. Узнавать, что ещё случилась и на что Джено повлиял, просто не желает.   — Ты и представления не имеешь, насколько, — говорит она, вздыхая.   — Мне плевать, — отвечает он Еын ровно. — Даже не рассказывай, у меня нет сил слушать что-то ещё. Я просто хочу на свежий воздух. Птичек там послушаю, на облачка посмотрю, разгружусь…   — Спросишь у Джемина, — перебивает Еын. — Как твой прикол вышел. Это не я должна рассказывать, не мои секреты и проёбы. Боже, просто ужас какой… Над этим смеяться нельзя, но я буду.   Джено случайно роняет ключи на пол.   — Вот те раз! — говорит он тускло. — И снова мы здесь.   Еын снова наставляет его так, будто он просто не погулять в сквере жилого комплекса выходит, а как минимум в соседний город собрался. Автостопом. Говорит, чтобы писал ей «если что», требует, чтобы в десять был дома. Если бы мог, то точно удивился, с чего это внезапные порывы заботы, перемешанной со странной боязнью, но задумываться Джено не хочет. Глупо отшучивается и желает побыстрее свалить, чтобы не попасться на глаза Чонину.   А присутствие последнего и не так уж сильно чувствуется в их квартире. Но это пока. Вот и на стене куртка его из коричневой кожи, вот и аккуратно ботинки на полке, чемоданов у порога, правда, уже нет — как всегда слишком собран и аккуратен.   — Ну! — бросает Джено, щёлкая замком. — Я погнал. Надеюсь, меня на выходе кто-то хлопнет подъездной дверью, чтобы все загоны из башки разом вылетели!   Усмехается, когда слышит в свою спину «придурок, ты чё несёшь!» от Еын, а лифте задумывается, почему никогда не запоминает в подробностях, как так быстро оказывается на первом этаже. И как не откладывается в памяти эти выученные вдоль и поперёк действия. Он действительно забивает голову какой-то ерундой, которая обыденным бытом так и прёт из всех щелей. Щурится на яркое солнце, немного ёжится от пронизывающего насквозь ветра даже через все слои одежды, что он напялил на себя в надежде укрыться. Самая вредная погода после дождя — сносящий ветер и ослепляющее солнце. Но Джено настойчиво решил убить этот день в поисках себя, потерявшись где-то в городе. И немного играет в задумки, кого бы первым навестить и тоже испортить настроение.   Правда, его планы вылетают со свистом из головы, когда он заворачивает за угол дома и тут же оказывается схваченным и утянутым за руку. Не ожидал, не ждал, внутри пугающая и разрастающаяся пустота, рой мыслей, что-то сигналит ему опасностью, застилая глаза. Срабатывает тут же на рефлексах, целится локтем в живот и в последний момент даёт оплошность, когда своё же тело узнаёт выученное. А потом додумывает посмотреть на чёрную тень, что отваливает от него, чуть пятясь назад.   — Блять, ты ненормальный! — смешивая испуг, ошарашенность и слабые извинения, срывается Джено. — Ты что вообще здесь делаешь! Ты… Блять, ты!   Он хватается за голову, не может до конца выпрямить спину, а Джемин снова хватает его, сжимая крепче и крепче. У Джено вперемешку всё — и непонимание, и удивление, некоторая радость. И неожиданность. Честно думал, что не увидятся, а сейчас вот так. Глупо? Совершенно точно. Несерьёзно? Джено впервые он нравится. С трудом осознаёт.   — Джено, Джено, Джено! — не перестаёт повторять ему Джемин, так отчаянно утыкаясь куда-то в шею.   Говорит рвано, сбивчиво, голос будто охрип. А ещё он так цепляется, сжимает ощутимо даже через всю одежду, что Джено это всё заставляет насторожиться.   — Джено, прости меня…   — Ты, что, пьян? — хмурится Джено и предпринимает попытки отпрянуть от него.   Джемин не выпускает. Как и не отпускает.   — Прости меня, прости, Джено! — снова рьяно хватается за него Джемин.   — Да за что, а! — не сдерживается Джено, повышая голос.   А потом вырывает свои руки и ладонями ловит лицо Джемина, пытаясь ровно смотреть. Или высмотреть что-то. А того трясёт, он всё порывается что-то сделать, движения рваные и хаотичные, но никакого намёка на алкоголь Джено даже не улавливает.   — Ты вообще спал, нет? — прикидывает Джено, идёт по заученным вариантам.   — Какое спать, Джено! — сбивчиво говорит Джемин. — Я уехать даже не смог, выслушай… Слушай меня, Джено… Надо сказать!..   Секундная заминка, перешедшая во что-то большее, пока Джено пытается осознать и принять новый расклад. Подстроиться не получается, его ломает от осознания и надуманных, всех излишне брошенных слов к нему. Когда обвинял, говорил лишнее полночи Еын, ища сострадания. Задуматься, знала ли она, Джено не успевает, его снова будто бы сносит от неконтролируемых действий Джемина, когда он забирает всего Джено себе. Обнимает так крепко, прижимается сильнее и обдаёт бессвязным, горячим шёпотом с тысячью извинений. И Джено так просто теряется, теряет ценные минуты на долгое понимание, захлестнувшее чувство вины. Смотрит перед собой потеряно, не способный справиться в эту секунду, смотрит на Джемина, вот так просто знакомясь и принимая ещё одну его сумасшедшую сторону. Он такой не такой, незнакомый будто, дикий, быстрый с бегающими широко открытыми глазами, с горячими ладонями, которыми пытается везде достать Джено. Это сбивает, это пошатывает все прежние устои Джено, он запаздывает и теряет тот момент, когда Джемин словно ухает вниз, уже крепко обнимая за колени. Что-то упорно говорит, половину слов сносит ветер, другую половину Джено пропускает сам, не в силах услышать. Думает, что же делает Джемин, что происходит? Оглядывается тревожно по сторонам, немного боится, как это выглядит со стороны.   А потом словно ударяет.   Джемин тут, с ним, что-то важное говорит ему, в эту реальность объяснений примешивается и то, как он уходит в сторону, делясь тем, что так и не смог уехать. Катался вокруг, пытался справиться с собой, когда его убивало одно и то же осознание. Он просит прощения, он говорит, сбиваясь со своего пути, а Джено не сразу его может ещё и понять.   — Вставай… — отмирает Джено и неуверенно просит. — Да встань ты уже, пожалуйста.   — Нет, подожди! — слышит он твёрдое от Джемина. — Подожди, выслушай меня!.. Мне так надо всё тебе сказать, мне это нужно.   Стоять уже трудно, когда Джемин давит на ноги, не контролируя свою силу и свои слова.   — Я понял, понял тебя… — быстро произносит Джено и пытается буквально его от себя. — Вставай, пожалуйста… кто-то увидит же…   — Мне плевать на них всех! — громко бросает Джемин. — Мне нет ни до кого дела, ты должен выслушать меня, ты…   Джено кое-как справляется, чтобы самому опуститься на корточки и быть уже на одном уровне с Джемином. Смотрит на него и думает только о том, что ему уже и этого достаточно. Подобного дикого и сумасшедшего представления он не выдержит. Все объяснения поступков Джемина, которые он так отчаянно желал ещё каких-то пару часов назад, меркнут и не кажутся уже такими важными и значимыми.   Но так не считает Джемин.   — Я не должен был уходить, — снова повторяет он уже сказанное. — Я просто испугался… Или нет…. Нет, не так! Я просто побоялся, что сделаю собой хуже тебе. А портить что-то тебе я никогда не хотел. Мне казалось, что надо уйти, потому что он меня не выносит уже. Не после того, что я ему успел наговорить при встрече. Я сам не ожидал, но тогда я был слишком зол и не думал о последствиях. Как и не подумал, что есть разные понимания, а не одно моё.   Джено снова предпринимает попытки поднять и сдвинуть Джемина с места, которые оказываются слишком слабы перед его уверенностью и настойчивостью. И Джено остаётся только украдкой выдохнуть, снова так неловко подумать, как они, наверное, глупо смотрятся под раннее утро, маленькие сидящие фигурки где-то на участке зелёного газона, окружённые машинами на парковке. И он просто слушает Джемина, осознавая в момент, что когда ему ещё выпадет такая щедрая возможность?   — Прости меня, Джено, — снова просит Джемин. — Я никогда не хотел говорить тебе, но у меня есть проблемы. Вернее… как все говорят, они только в моей голове, но для меня это слишком сильно, чтобы я смог просто так забыть. Я не хотел говорить тебе не потому, что я тебе не доверяю, наоборот, даже если ты это и не видишь, для меня ты стал ценнее всех. Я не хочу тревожить тебя лишний раз, я хочу, чтобы ты улыбался, как раньше. И мне плохо, гораздо хуже от того, когда я вижу, что со мной тебе сложно. Что со мной ты не улыбаешься. Из-за меня ты больше не ты, я делаю всё не так, хотя стараюсь изо всех сил. Я не хочу лишний раз грузить тебя всем тем, что накопилось за все эти года в моей голове, чем я живу всегда и как раньше каждый вечер ложился спать больше потому, чтобы не чувствовать всю эту тяжесть внутри. И всякий раз, когда я с тобой, я забываю себя, я забываю всё то, что меня тянет вниз и напоминает, кто я такой. Мне слишком хорошо с тобой, чтобы я платил тебе тем, что буду постоянно жаловаться и рассказывать, что у меня всё идёт наперекосяк.   Джено не заметил, как успел задержать даже дыхание. Или просто сбился.   — Я и сейчас не хочу говорить, — выдыхает рвано Джемин. — Но всё говорит обратно, что нужно так сделать. Я боюсь о таком говорить, честно. И это табу только для меня одного, потому что я до сих пор не могу смириться с мыслью, что приехал к ней, чтобы она меня приняла. А она не захотела. Не приняла, я ей оказался не нужен, как и не был никогда нужен отцу. Я пытался, но не смог этого забыть. Мой брат говорит мне, что я уже надумываю и притягиваю специально, но я не могу. Просто не могу отпустить то, что оказался не нужен ей. Я до сих пор не могу этого понять, почему? Просто почему? И за что? Как будто я не достоин или не заслужил её… хотя бы просто поинтересоваться, как у меня дела? Я же не прошу любить меня. И я до сих пор не могу этого понять, что сделал такого, чтобы она ко мне так относилась. И все те разы, что я её видел, а она делала вид, что меня не существует для неё… Это бьёт сильно, знаешь ли. И я научился многое не воспринимать, всё дошло до той степени, что веду в некоторых моментах себя слишком безразлично, а там, где не нужно, отдаю больше внимания. Мои границы размыты, Джено, но только с тобой я умею собрать себя, чтобы не теряться совсем. У меня с тобой всё получается, ты этого не понимаешь, но ты меня держишь.   Он сжимает крепче в объятиях Джено, будто не даёт уйти. Хотя Джено и не порывался даже.   — Я хотел бы, — продолжает Джемин, — очень хотел бы сказать её образу в своей голове что-то типа so fuck you, goodbye, you hurt me for the last time. Но у меня не выходит. Бездействие, что мне показали, видимо, слишком сломало меня. Но я в то же время пытаюсь работать теперь над собой и могу сказать вслух эти слова. Где-то там, далеко-далеко, я понимаю, что мне нужно двигаться дальше. Но у меня не выходит. До встречи с тобой я думал, что навсегда застрял в том состоянии, где меня ничего уже не могло заинтересовать, чтобы я делал себя лучше. Меня просто всё устраивало, но знаешь… С тобой я просто понимаю, это не моя вина, everything was so worthless, I didn’t deserve this, пойми. But to me, you were perfect, ты для меня изначально стал чем-то другим. Всё было так ново и неожиданно, было трудно сориентироваться и мне впервые начало что-то нравиться. И я больше ничего не хочу из всего того, чем жил раньше. Я не смогу вернуться, я не думаю, что просто-напросто выживу там, где раньше было всё моим родным. Больше не смогу без тебя. И я очень… очень, очень, очень боюсь того момента, когда ты тоже решишь оставить меня. Знаю, я говорил тебе, что всё нормально, что я справляюсь. И в какой-то момент это правда, я уверен в себе. Но иногда я понимаю, что просто нагло лгу тебе в лицо, чтобы ты не знал и не думал, не расстраивался. Потому что я не хочу видеть больше, как тебе будет плохо и тяжело. Из-за меня. И я также знаю, что не переставал даже ходить кругами, I hurt myself. Раньше я думал, что вполне возможно прожить бесцельно и просто плыть по течению, но сейчас я нашёл свою цель. Я просто хочу остаться с тобой.   Вся эта торопливая черед выкинутых слов, не растраченных на окраску эмоциями и голосом, прерывается слишком быстро и неожиданно. Джемин берётся обеими руками за лицо Джено, заставляет смотреть на себя. А Джено, не словно, он действительно оглушён и потерялся во всем этом потоке. Думал, успел узнать Джемина, но оказалось, что ещё ни разу не желал узнать, что на самом деле тот думал раньше и чем жил.   — Прошу, просто дай мне ещё один шанс, — одними губами произносит Джемин. — Я снова прошу его у тебя, хотя так самоуверенно заявлял, что справлюсь. Я не справился, Джено, у меня ничего не получилось, но я хочу начать всё заново. Знаешь… я пытаюсь. Для тебя я хочу всё делать, чтобы снова видеть, как ты радуешься. Потому что только один ты достоин всего в моём мире. Ты ещё не знаешь, сколько ты для меня значишь, потому что я и сам не могу этого пока показать. Но я буду. Ты нужен мне, правда, Джено. Больше всех нужен. Никто… ни она, ни… ничего. Ничего мне нужно, кроме тебя одного. Ради тебя я всё хочу забыть и отпустить. Потому что мне нужен только ты один. С тобой я уже ничего не помню, и только с тобой никто не может заставить меня чувствовать всё то, о чём я думаю, когда не могу заснуть всю ночь. Я тебе обещаю… обещаю, что… Прошу, не оставляй меня.   Вот только он не договаривает, что он хочет пообещать. По его лицу словно пробегает какая-то тень, оно искажается словно под болью. Джемин утыкается ему в сгиб шеи, говорит снова что-то быстро и быстро, но что — Джено уже разобрать не может.   — Не обещай, — собирает себя Джено на слова. — Ненавижу обещания. У меня они всегда не сбываются, и происходит всё то, что я никогда не хотел.   — Нет, я смогу, — уверенно отвечает Джемин. — Я смогу, я больше не поддамся сам себе и своим страхам. Я этого не хочу, честно тебе говорю. Я понимаю, что со всем нужно завязывать, нельзя же вечно нести за собой багаж из загонов.   Я больше не хочу быть зависимым, говорит он. Не хочу жить прошлым, добавляет.   — Хорошо-хорошо, — быстро произносит Джено, проводя ладонью по его спине.   Понимает, что ему и правда достаточно. Не уверен, сможет ли и сам после вынести всё сказанное, потому что знакомое чувство, глаза уже пощипывает, а говорить получается всё труднее и труднее. Замечает за собой, что стал слишком мягким. Но он прижимает к своей груди голову Джемина, теперь его очередь прятать ото всех.   — Я верю тебе, — говорит Джено, одновременно прикасаясь губами ко лбу. — Всё, всё… остановись, я понял тебя. И я никуда не ухожу. Но знаешь?..   — Что знаю? — тут же ловит его на слове Джемин.   Джено думает, что в его руках как будто бы сейчас Сончан. Такой же маленький и потерянный, ищет маму-поддержку в чужих руках. Вот только Джено не знает сам про себя, просто не уверен в себе, что сумеет что-то дать Джемину. Даже если тот и говорит обратное.   — Что нам лучше уйти, — поджимает губы Джено, скрывая неровную улыбку. — Как минимум сесть на лавку.   — А… — хмурится Джемин, запоздало понимая. — Наверное, да… наверное.   Вот только Джено не нравится, что поднимается за ним Джемин как-то ломано и коряво. Спрашивает, что это с ним, а получает ответ от Джемина, что просто устал и как его голова сейчас совсем не его. Смеётся, что собственное тело отказывается слушаться и кости ломит от недостатка сна. Но отправляться домой отсыпаться, на все запреты Джено и даже угрозы он отнекивается. Не слушает вовсе. Справиться с ним, его врождённым «будет так, как захочу один я» у Джено не выходит.   Ни на какую лавку они не устраиваются, проходят мимо, направляясь куда-то, куда просто несут ноги.   — То, что доктор прописал, — усмехается Джемин. — Говорит, мне нужны пешие прогулки, а лучше, чтобы лечебная зарядка была. Говорю Джеку, что у меня освобождение от физических нагрузок… ладно! Ладно, не смотри на меня так, Джено! Просто от занятий по физкультуре… у меня справка.   Джено прищуривает глаза и снова посылает ему взгляд, полный скептицизма.   — Надеюсь, тот милый дяденька доктор Ван сказал тебе засунуть в одно место твою справку. Потому что тебе реально не помешает походить на своих двух. И побольше. Выглядишь не слишком здоровым, я даже начинаю снова волноваться.   — Кстати, об этом… — заминается Джемин. — Мне нужно будет рассказать тебе ещё одну вещь…   — То, что ты снова куришь по пачке в час? — как само собой разумеющееся говорит Джено. — От тебя несёт…   — Две вещи, — исправляется Джемин.   — И то, как ты забухал с Воном и… жуть, что! С моей сестрой! Я тебе… ну, держись у меня, На!   — Окей, три вещи, — сдаётся Джемин. — Ладно… ладно… видимо, сегодня я потрачу весь день на то, чтобы выложить всё, что происходило у меня без тебя.   Джено оценивающе хмыкает и отворачивается в сторону. Подмечает, что они направляются в сквер, где он планировал шататься сегодня один, а тут вот оно всё как… Поэтому снова смотрит на своего Джемина, интересуясь, готов ли тот вынести десятки тысяч шагов с ним. Джемин немного стушёвывается и теряет свою уверенность. Но потом говорит, что они найдут, как решить эту проблему.   — Разбор полётов, значит, — подытоживает Джено. — Давай туда повернём, всегда хотел прогуляться в жилом секторе и посмотреть на частные дома.   И неожиданно встречает мощный протест у Джемина. Тот ни в какую идти не хочет. Поэтому красивыми одноэтажными, двухэтажными и даже трёхэтажными домами с резными балконами Джено любуется снова со стороны. В который раз…   — Ненавижу одиночные дома, — признаётся Джемин. — Оттуда всегда по вечерам пахнет душной едой, кухней, а в окнах виден общий сбор за ужином.   Так не должно было быть, но Джено это задевает. Потому что всё, что упомянул Джемин, всё, что ему не нравится, — это всё любит Джено. И не душная еда, а горячая и с любовью приготовленная. И кухня ему нравится, когда всё спорится. А ужин… Его это всё радует, ему нравится, когда семья, он безумно скучает по большому столу вечерами. Но молчит и не говорит ничего в ответ.   — Знаешь, мой брат… — сбавляет обороты Джемин. — Вот, мой брат решил, что хочет новый офис. Прямо перекроить то старое здание, которые было до. Ему всё не нравилось, он хотел по-своему. Но разбираться, что это стоит больших денег, что не делается вот так сразу по его «хочу», что нужны люди. Отобрать людей ему отобрали, но он почти с каждым разругался, потому что, видите ли, его не устраивает, что один человек не может и стены разрушить, и сделать полный проект с улицей. Был на взводе, слишком самоуверенный, всё все ему должны. И вроде бы в последний момент нашёлся один такой проектировщик, но не сошлись характерами, как это бывает. Споры на спорах, вроде работа и замеры начинались, но потом снова мой брат вмешивался в то, куда не нужно. Где и понятия не имеет, вообще не его дело. Но знать всё надо… А потом и я ещё. Сейчас понимаю, как же это глупо всё было, но… В тот момент я словно сам не свой был, мы с Джэхёном точные копии нашего отца, если что-то ударило в голову, не сможем просто так спустить.   Он зарывается пальцами в свои волосы, быстро взъерошивая. А потом этими же ладонями спускается по своему лицу и смотрит уже Джено в глаза.   — Я имел неосторожность, — морщится Джемин, — так глупо себя повести и без разбора начать гнать на незнакомого мне человека, что за херню он посмел сделать. Как он мог позволить себе так поступить, уйти из семьи и… ну, всё, что я прочитал тогда. И мистер Ким так смотрел на меня, ничего не понимая. А я был дурак дураком, мне бы остановиться и завалить, но нет, я же бываю временами бесстыдным кретином, который не видит границ. И я говорил, говорил, говорил. Заткнулся только тогда, когда мистер Ким не стерпел подобного  в свою сторону и двинул мне по роже. А дальше… не очень красиво получилось, мой брат узнал об этом, тоже не разбирался, что виноват был только я, потому что мы всегда друга за друга…   Он прерывается на некоторое время, чтобы выдать вздох отчаяния и сожаления. Джено же тратит себя на то, как приложить руку ко лбу и не желать её отнимать. Всё так глупо вышло, кто же знал…   — Блять… — болезненно, нудно тянет он.   — Когда я рассказал это Еын, — усмехается Джемин, — то она очень долго и громко смеялась. И я вроде бы всегда знал, что существует куча точек зрения, но я был слишком ослеплён, чтобы разбираться. Я просто не думал и поступил так… У меня даже слова нет, чтобы описать, как я обла… Просто проебался по всем фронтам. Джено, я так облажался, это… И я вроде как пытался после извиниться перед ним, отправил какое-то письмо от себя, потом от лица брата, но, кажется, я ещё больше стал идиотом, чем до. Сейчас, наверное, вообще без шансов. И это самое неожиданное стечение обстоятельств… Все говорят, что в маленьком городе все друг друга знают, встречи неизбежны. Я с подобным никогда не встречался, не верил. Но когда твой брат нанимает самого известного архитектора в городе, а самая дорогая девушка показывает пальцем на здание и рассказывает, кто построил и что у неё отчим — очень важная шишка в этом городе… Наверное, это что-то да значит, да? Я долго не мог уложить эти два, казалось бы, очень простых момента и осознать, как сам же себе испортил репутацию у него, потому что ты… вы, Сончан, Еын, я… Я не знаю просто, что мне теперь делать, кроме как не появляться перед ним и не показывать, что вообще существую.   Джено не решил, как себя повести: истерично рассмеяться да и ещё навзрыд, либо загнаться в вине сильнее, чем было до. Выбирает лишь закрыть глаза, чтобы не видеть эту реальность необдуманных поступков, совершённых сгоряча и на злых, обиженных эмоциях.   — Я тоже тот ещё дурак, — признаётся он. — И это я давно написал на случай, чтобы состроить какую-то там жертву, если мне дядя Доён не поверит, что я не просто так прогуливаю и скрываюсь от него. Нет, я, конечно, и просто так прогуливал, но я же и работал ещё! Врал и придуривался только так, чуть не доигрался со своими обидками до того, чтобы нас на учёт поставили. А Чонин, когда узнал, что я промышляю, очень разозлился. Я его очень сильно оскорбил, обидел, но он тоже виноват. Нельзя же просто так брать и пропадать, ничего не объясняя. А не объяснял он нам никогда, потому что считает, что мы ещё слишком маленькие, чтобы понять… пха-х, взрослые дела! Чел, я тебя умоляю, у меня тоже есть взрослые дела. И вообще… восемнадцать плюс мне уже, за кого ты меня принимаешь?   Джемин усмехается. Так расслабленно-расслаблено, что вселяет в Джено какую-то надежду. Невидимую, нечитаемую и не слышимую, но такую… Правда, не словами.   — Он и тебя не воспримет всерьёз, — говорит Джено, поджимая губы и пародируя: — Вы, молодой человек, повели себя недостойно и весьма опрометчиво. Не имею ни малейшего понятия, как вы боле сможете искупить эту вину и восстановить своё честное имя в моих глазах.   — Да-а… — тянет Джемин. — Даже и не знаю, куда мне теперь. В окно или в открытую дверь.   — Какой серьёзно настроенный молодой человек, — закатывает глаза Джено. — Ну зачем же так отчаянно? Можно сначала просто ко мне… Вернее, наоборот. Теперь я буду тусоваться у тебя после шести вечера и до десяти.   Джемин чуть обгоняет его, идёт спиной вперёд.   — А почему это только до десяти?   — А, значит, — хмыкает Джено, — ты обратил внимание только на это? И вообще не спросишь, почему с шести? Или почему не целый день?   Джемин поджимает губы и смотрит в сторону с протяжным «ну-у, тут такое дело». И Джено сразу догадывается, возмущённо охает, пихает его шутливо в плечо, от чего Джемин тут же не может устоять на ногах и заваливается. Устраивается подбородком на плече у Джено, мог бы заглянуть в глаза, но нет.   Почему-то с ним ничего плохое долго в голове Джено не задерживается. И Джено задумывается, может, в этом есть и его влияние на него? Как Джемин сказал, что ему тоже хорошо с Джено.   — Предатели! — возмущается Джено, уже переигрывая. — Она тебе всё рассказала!   — Это получилось случайно! — тут же пытается в оборону Джемин. — Я зашёл позавтракать в обед вместо того, чтобы просиживать задницу на скамейках стадиона, у меня, как ты помнишь, освобождение от… А там ты за стойкой. Правда, спиной… Клянусь, я даже от неожиданности дверь забыл открыть и вписался в стекло.   — Вот же чёрт! — цокает Джено. — А я ещё чуть ли не до посинения доказывал Джиу, что это тупая птица врезалась. Ну, что за дела, а!   — Еын тогда сказала, что у тебя испытательный срок, — продолжает Джемин. — И чтобы я даже близко не заявлялся и не отвлекал тебя. А то она меня, сказала, за гаражами… ну, того, это самое… Очень дружелюбно и в своей любимой манере дала понять, если ты запорешь что-то по моей вине, то она превратит мою жизнь в ад. Знаешь, ни минуты не сомневался. Поэтому каждый раз просто в мыслях чуть ли не пробивал себе лоб рукой от того, как неумело играю и делаю вид, что ничего не знаю и вообще не в курсах, как там дела у моего любимого мальчика. Ещё она сказала, что ты сам хотел мне сказать. Поэтому я приложил все свои усилия, чтобы мои единственные прогулы… то есть, я хотел сказать прогулки, да, прогулки пешочком не приводили меня к тебе. Притворяться не хотелось, что я ничего не знаю, но мешать действительно больше. Пришлось пересилить себя.   Он снова заглядывает в глаза, поднимает брови, совсем уж принимая какое-то незнакомое выражение лица. И Джено сдаётся, не в силах противостоять версии «попрошайничих глаз кота в сапогах» два ноль.   — Сончан научил? — интересуется он.   — Чёрт, что, всё так плохо? — сдаётся Джемин.   — Тебе нужно что-то другое, — задумывается всерьёз Джено. — Что-то… ну, знаешь, только твоё…   Джемин выгибает бровь, усмехаясь. Принимает какое-то вот совершенно точно знакомое, привычное и свойственное только ему хитрое выражение, даже несколько нахальное. Но Джено, как бы не говорил честно с ним, всё ещё чувствует осадок прошлой ночи, хотя тот и становится тише. А слова, что ему говорил Джемин, утыкаясь в колени, до сих пор отголоском нет-нет да проигрываются. Напоминают, что нельзя их просто так забыть, даже если сейчас Джемин и ведёт себя относительно легко. Легко с Джено. И так хотелось бы верить в то, что Джено видит, но он больше не может. Весь тот образ собранного, спокойного и рассудительного человека рухнул враз, подкинув боязливую щекотку, что выбранная опора не всегда сможет быть таковой у Джено. От своих мыслей тошно, и Джено так хочет разубедить себя, осознать, что человек при более близком знакомстве открывается с других сторон, а не только той, первой, которую он заготовил напоказ. Так легко было думать и не придавать большого значения, что у Джемина были какие-то серьёзные проблемы. И да, Джено чуть ли не бил в грудь, заявляя, что он сможет, что он поможет ему. А на деле оказалось, что до конца не дослушал то ранее требуемое. Просто не смог справиться со слишком большим потоком, но и выдавать порционно он тоже не имеет права просить у Джемина.   Джемин что-то ещё говорит, но Джено, потерявшись, не особо воспринимает его. Смотрит, теряясь в себе, на него, который зевает временами, прикрываясь кулаком. Подмечает такие выученные привычки, движения, мимику и как он в своей манере произносит слова. Лис улыбнулся, некстати думает Джено, а принц загрустил — в ответе за тех ты, кого приручил.   И кто ещё с кем нечестен?   — Что?.. — растерявшись, переспрашивает Джено. — Повтори, пожалуйста, я что-то не понял. Прослушал.   — Говорю, куда ещё путь держим? — повторяет Джемин.   Но одно Джено знает в нём наверняка. Он нашёл это сам, как и получил подтверждение. Неуверенные касания карманов, Джемин так и тянется время от времени, чтобы резко отдёрнуть руку.   — Ты курить хочешь, — говорит просто Джено.   — Не, потерплю, — отмахивается Джемин, но уже не так уверенно. — Нормально всё, не бери в голову.   — Я же тебе не запрещаю, — спокойно отвечает Джено. — И я вижу, что тебя уже несёт, а не как ты говоришь, что, ха, нормально всё. Не играй передо мной и не строй больше из себя, что всё можешь.   Джемин больше не отнекивается. Смотрит в сторону, чуть кусая губы и говорит, что не хочет перед Джено. Потому что знает, как тому это не нравится. И Джено не опровергает, но просто подходит, наверное, впервые за это час так близко. Просто упирается своим лбом в его.   — Всё нормально, — уже копирует Джено. — Я знаю, как тебе это нужно. Успокойся, ты правда дёрганный какой-то. И я не буду больше вопить, какая это хреновая штука только потому, что я не принимаю это один. Но я всё ещё хочу просто, чтобы ты следил за количеством, а не бездумно жрал.   Джемин снова на выдохе говорит что-то о том, какой Джено у него хороший. Джено в этом сомневается. Следует за Джемином, когда тот чуть отходит от Джено и присаживается на ближайший бордюр. Слишком нервно, больше не скрывается, слишком быстро выуживает пачку из кармана, а потом и одну сигарету. Джено садится рядом и тихо под пронизывающий ветер наблюдает, как Джемин еле справляется с тем, чтобы зажечь. И затянуться. А потом выпускать дым.   — В какой-то степени это даже красиво, — признаётся неожиданно даже для себя Джено. — Мне нравится смотреть на тебя в профиль. И знаешь… иногда бывает такой запах, ну, приятный, а не едкий… Вот это мне нравится. Я такое с детства помню.   Джено чуть было открывает рот, чтобы и дальше разнести свои воспоминания о курящих родителей, но тут же осекается. Понимает, что это просто лишнее. Смотрит на Джемина, западая куда-то в невосприимчивость времени и пространства, смотрит, как тот в своей извечной привычке, которую не замечает только он один, проводит рукой по густым и тёмным волосам, зачёсывая их назад. — Когда ты так делаешь, у меня даже коленки подкашиваются, я прямо залип. Буквально выпаливает это на одном дыхание, а только потом соображает, что выдал. Думает, не только залип, а ещё и влип, и спалился. Джемин делает затяжку и тут же от услышанного запоздало давится воздухом и дымом. До Джено тоже кое-что запоздало доходит, он не даёт и возможности ответить Джемину на свои так хитро и подло выкинутые комментарии. — Ты зачем постригся?! Джено от неожиданного осознания путается и не с той интонацией произносит. Хотел удивлённо, а получилось даже осуждающе. — Тебе не нравится? — спрашивает Джемин. — Что раньше не сказал? А то все вокруг мне твердили убрать эти патлы… — Да не, не! — тут же оправдывается Джено и тянется ладонью пройтись по бритому затылку. И как только не заметил? Не понимает. — Мне нравится, — заявляет он спустя долгие минуты разглядывания. — Просто… непривычно так. Я даже и не понял сначала… И снова вытягивает руку, чтобы взъерошить чуть длиннее пряди на макушке. Эти действия затягивают, но не так, как трогать шею, а потом выше, выше, поднимаясь с мягкости на приятную жёсткость. — На самом деле… — поворачивается к нему Джемин и нисколько не улыбается. — Меня с ума сводит то, что ты просто в моей куртке. Не могу спокойно смотреть, очень хочу тебя обнимать и никуда не выпускать целый день. Но… но, наверное, мне пока нельзя этого делать. Не после всего того, как я вёл по-идиотски себя и пропадал. Не хотел заставлять тебя переживать и волноваться, а сделал только хуже.   — А кто тебе сказал, что всё нужно заслуживать? — двигается к нему ближе Джено.   — Это же очевидно, — Джемин взмахивает так неосторожно зажатой сигаретой меж пальцев.   — Хочешь сказать, — подводит Джено, — что и я с тобой за что-то там?..   — Как раз наоборот, — снова затягивается Джемин. — До сих пор не смог понять, за какие такие заслуги ты со мной. Не думал, что когда-то такое скажу, но… словно божье благословление.   Джено так не желает расставаться с тёплой и мягкой курткой, но и чтобы Джемина била какая-нибудь там дрожь, тоже не находит. Двигается ближе в последний раз, совсем уже вплотную. Не может стерпеть, накидывает Джемину капюшон толстовки, а потом кладёт свою голову ему на плечо. И чуть улыбается, когда Джемин сразу же хочет податься ближе, поворачивается к нему, но встречает препятствие в виде козырька от бейсболки.   — Это просто пришло само, — пытается выразить Джено свои невнятные мысли. — У меня нет никаких цензурных выражений, кроме как того, что внезапно ебануло в один спокойный вечер и всё на этом. Дальше у меня отказали мозги, и я приехал к тебе. А потом всё так завертелось, я действительно не могу просто так взять и отпустить то, что было со мной впервые. Меня душит жадность, я не мог принять, что после всего, что ты говорил, в один вечер просто взял и забыл. Я просто слишком привык к тебе, чтобы легко отпустить. Наверное, у меня тоже какие-то проблемы с выражением мыслей…   — Насколько это глупо по десятибалльной шкале прозвучит, что я очень рад твоим отказавшим мозгам?   Джено сбрасывает с себя капюшон, избавляется от бейсболки. А Джемин упорно сам надевает обратно его капюшон от почти такой же чёрной толстовки. Заставляет Джено своими действиями невольно подумать о прямо какой-то борьбе капюшонов против ветра, когда те слетают только так.   — Очевидно же, что десять, — усмехается Джено. — Но тогда оцени моё желание закурить вместе с тобой, потому что я прямо плыву, когда смотрю на тебя и на… кхм. Ну, твою шею, руки, губы, пальцы… и как ты медленно затягиваешься. И как ты…   — Минус тысяча из десяти, — жёстко произносит Джемин и тушит сигарету об асфальт. — Я не разрешаю тебе.   — Воу-воу-воу, — смеётся Джено. — Какой серьёзный мэн сразу. Но ты мне понравишься больше, если будешь уважать тяжёлый труд рабочих этого сквера и поднимешь свою сигаретку, потом донесёшь до бака.   — Отнесу, — заверяет его Джемин.   С места, конечно, и не думает даже двигаться. Но Джено уже и сам не уверен, что захочет его отпустить, а не обнимать за шею. Немного думает о том, как бы перестать палиться и пялиться, скользя взглядом по лицу вниз, к губам. Когда знает, что тоже плох в «актёрском мастерстве» и притворстве.   — Я бы тебя сейчас поцеловал, — честно говорит он. — Но нет.   — А если так? — тут же находится Джемин.   Он снова лезет в карман.   — Ненавижу твою мяту… — начинает было Джено, но осекается, не успев даже закатить глаза.   — Какая-то сладкая херня, — читает Джемин на упаковке жевательной резинки. — Тебе понравится.   — Сладкая мята, — считывает Джено. — Кого пытаешься обмануть, обманщик?   Джемин притворно вздыхает.   — Куда мне теперь? В окно или твою дверь…   — Давай лучше в кино, — неожиданно предлагает Джено. — Пару лет так точно не был в кино!   И указывает рукой на виднеющийся недалеко, второй по величине в их городе торгово-развлекательный комплекс.   — Кино? — повторяет эхом Джемин и чешет подбородок. — А идём в кино. Ни разу не был в кино.   Джено знает. Как и знает, что у того выработанные рефлексы с мгновенным вырубанием перед экраном. Почему-то ему кажется это гениальным. Да и идти совсем недолго. Но это только до самого здания. К кинотеатру же они блуждают, не пропуская кафетерий и что-то типа завтрака. Тратят час, пока ждут открытие, за какими-то глупыми разговорами, гуляниями по городу, прятками от лёгкого и внезапно налетевшего дождя. Джено говорит ему, что научит бодрить кофе с молоком, и любуется этим честным отторжением и неприятием, которое больше наигрываемое, чем Джемин действительно бы доказывал своё любимое и нелюбимое. Побег от сердитого ветра севера, чужие дворы новостроек, когда они вдвоём здесь уже были. Вспоминают, смеясь, что делали, что думали и на что шли. И к чему пришли.   — У нас на такое говорят it’s funny how the table turns.   — Круто, — отвечает Джено.   И продолжают снова смотреть на отражение их двоих в какой-то слишком чёткой витрине. Череда магазинов по первым этажам, они идут вдоль, ловя свет. И Джемин неожиданно берёт Джено за руку.   — А не боишься? — хмыкает Джено.   — Чего именно я должен бояться? — удивляется Джемин. — Что они мне сделают? Осуждающие взгляды? Мне нет никакой разницы. Что-то скажут? Я тоже могу сказать. Лицо разобьют? Пусть удивят. А вот упустить время и не показать, как ты мне важен… Вот этого я боюсь.   Джено прячет от него улыбку и то, как слова Джемина действует на него. — На самом деле, — прикидывает Джено, — этот район… Ну, знаешь, здесь очень много молодых. Всем плевать, я уже познакомился с парочкой… Девчонки почему-то визжат, когда парни что-то делают, ну, знаешь… всякое. Девчонки целуют друг друга при встрече, и им нормально. Никто ничего не скажет, потому что по большому всем плевать. А проблемы у тех, кому не плевать. Я так считаю. Нам так мало лет, и ведь мы сами такие же. Просто пока нет того отбитого состояния, когда сплошняком веселье.   Хочется немного так задать этого веселья, хочется убежать так нежданно вперёд и крикнуть, чтобы догонял до самых дверей кинотеатра. Но Джено догоняет только мысль, что не получится ничего, ведь эта самая справка, освобождение от физических нагрузок, он убьёт Джемина за то, что умолчал. Поэтому просто пешие прогулки в неспешащем, спокойном темпе.   — Что смотреть будем? — интересуется Джено, когда вглядывается в рекламный экран с улицы. — На самом деле я без понятия, что сейчас крутят.   — Давно хотел посмотреть фильм, — отвечает задумчиво Джемин, — ну, знаешь… Там саундтрек ещё такой… Поётся в общем, кажется, аll my friends are eating stake and snow. И что-то всё зелёное.   Джено думает, что никогда ещё так не смеялся громко, не способный сам себя остановить. До болей в боку. Он и пытался отсмеяться, но с первого раза не получилось, когда снова посмотрел, бросил неосторожный взгляд на ничего не понимающего Джемина.   — Мушвикитон бак тайм ту зэ гуд олд дейс… — вспоминает Джено. — Они, да?   — What the fuck did you just ask me? — хмурится Джемин.   — Сам ты фак, — толкает в плечо его Джено. — Не крутят больше твой «Суисайд Сквад». И господи, спасибо! Но и от прошлого и внезапного веселья, громкого смеха не может отойти, когда его заносит в сторону. Почти попадает под движущиеся двери, если бы не быстро среагировавший Джемин. Ухватил за руку, потянул за куртку и бессовестно пользуется случаем, чтобы снова обнимать. Джено же только думает о том, куда растерялись все его прошлые опасения, что ударило в голову и почему он больше не боится, если увидит кто-то лишний. Чувствует тёплые и крепкие, даже жадные объятия, но отнекивается только тем, что молодой. А молодым всё можно и всё прощается. — Ну, тогда ты выбираешь фильм, — говорит Джемин, когда они застревают перед стендом. Джено сразу бросается в глаза среди всех тёмных оттенков знакомые цвета постера с детства. Красный, белый, чёрный… — Вот-вот-вот, — тычет пальцем он. — Это просто что-то! — Панки какие-то… — задумчиво тянет Джемин. — И до сеанса… Четыре часа?! — Это же Круэлла, алло! — порывается просветить его Джено. — «Далматинцев» смотрел? Что? Нет? Чёрт, значит, ты не в курсе, кто это вообще такая… Как-то заметно тускнеет, но всё же утягивает Джемина к билетным кассам, объединённым с попкорн-баром. Тот немного задумывается, чем им убить час, который опять будут ждать, но сразу же сдаётся под устремлённым в него взглядом Джено. Очень выразительным взглядом. — Э-эм… — неуверенно проводит по затылку Джемин и смотрит на других. — Может, тогда купим что-нибудь? Типа… с собой? — Ненавижу одновременно есть и смотреть, — закатывает глаза Джено. — Такое чувство, что я сам себя отвлекаю. А если чипсы, то это вообще… а ещё забитый кинозал, где всем вокруг звонят, они шуршат… Ну, такое себе. Предлагает просто посидеть в точно таком же синих оттенков рестобаре при кинотеатре. А дальше… Всё как-то слишком быстро проходит, время, нисколько не убитое, а просто с интересом потраченное за разговорами обо всём. — Кстати, я сколько живу в этом районе, — делится Джено, — сколько был в этом кино… Но в их ресторане впервые. — Очень красиво, — говорит Джемин. Правда, смотрит он снова только на Джено и нисколько не был замечен за разглядыванием уютного и будто бы укрывающего в себе и своих тёмных, тяжёлых, иссиня-чёрных оттенков с тёплым жёлтым освещением. Такие маленькие лампочки, тысяча тысяч, всё кажется как богатый на теплоту вечер, но за окном еле приглядывается день. — Да, — соглашается Джено. — Интересно. Смотрит немного вокруг, отвлекается, но всё равно возвращается к тому, как его руку на столе накрыл своей ладонью Джемин. И это всё такое… Джено знает, будто не их, думает, будто они в чужом месте и занимают чьи-то места. Хотя… — Ресторан… — оценивающе хмыкает Джено. — Такой смысл здесь… Знаешь, вот как фильмах, где нужно в костюме, где дамы в платьях, а ещё какой-нибудь важный официант. А тут… Как в кафешку заглянул, как за кормом для кота вышел в одиннадцать вечера и забыл, что в пижаме, но, типа, спальный район, кому какое дело, как ты выглядишь. Ну и всё такое прочее… — Мне всегда нравится, как ты выглядишь, — незамедлительно произносит Джемин. Чем заставляет Джено снова в некотором смущении избегать прямого взгляда. Иногда, оказывается, трудно поверить в то, что слышит от Джемина. И Джено не знает, почему. Не то чтобы не считал себя когда-то хуже, просто… как будто сейчас ему вдруг стало нужнее оказаться в разы лучше, чем есть такой, какой есть. Наверное, он тоже не стоит на месте, а желает как-то совершенствоваться. — Моя мама часто говорила Чонину, чтобы сам себе погладил брюки, — решает отшутиться Джено. — Говорила, а то люди могут подумать, что я о тебе не забочусь. Она, то есть… Ну, ты понял, да? Джемин по первой усмехается с нелепого воспоминания, которое смешит одного Джено. А потом выдаёт что-то типа разочарованного «м-да». — Мне всегда это казалось таким странным, — начинает Джено. — Жуть, даже я бы сказал, когда всё за тебя делает жена и мама, а ты как какой-то конченый, не можешь найти свои носки. — У нас в порядке вещей, что женщина сама будет нести тяжёлый пакет с продуктами, например, — вспоминает Джемин. — Но как по мне, помочь всегда надо. — Меня напрягает, — добавляет Джено, и кивает на посетителей, — когда мужчина предлагает понести дамскую сумочку. Ну, глупо же, согласись. Как по мне, это только её вещь. Этикет же… Джемин прослеживает взглядом на указанных, слабо качает головой и ничего не отвечает. На этом тема исчерпывает сама себя. Хотя и ненавязчивое узнавание друг друга в мыслях о быте было поважнее обсуждения предстоящего показа фильма. И Джено понятно, что рано ещё интересуется подобными вещами, но остановить себя не смог. Просто интерес. — Думаю, нам пора, — зовёт его Джемин. — Смотри не усни, — отшучивается Джено за недолгий путь обратно к зонам ожидания. — Постараюсь, — заверяет его Джемин. Джено тормозит их обоих у автоматами с газировками. — Прости, но я слишком слаб перед этими крошками, — любовно говорит он Джемину. — А перед «Монстром» так вообще! А ещё делится тем, что после ресторанных блюд его клонит в сон. Слишком всё серьёзно и полезно, его организм требует восполнить недостаток вредностей. — Оказывается, — охотно рассказывает Джено после входа в зал, — Круэлла, до того как стать роскошным модельером, была простой мошенницей. Но её амбициозные замашки в сторону модной карьеры, а также неплохой стиль и вкус привлекли внимание одной из тамошних баронесс. Отсюда и начинается путь Эстеллы-Круэллы к славе и мани-мани. — Одного только у неё в жизни для полного счастья не хватает, — неожиданно добавляет Джемин. — Шкурок далматинцев, из которых она мечтает пошить самый моднячий и сногсшибательный наряд, верно? Я погуглил, пока мы ждали заказ. — Ну-у… — прищуривает глаза Джено. — А это мы сейчас с вами и узнаём. А потом и не знает, что это с ним, скорее, просто привычки и безоговорочное разрешение от Джемина делать всё, что хочет. С погасшим светом и первыми кадрами он устраивается удобнее, просто так убирая в сторону мешающий и совсем некстати разделяющий их подлокотник. Вытягивает свои ноги и кладёт Джемину на колени, как уже делал раз при совместном просмотре фильма. Правда, тогда были дома, тогда и кровать была шире, удобнее, а тут… Да даже с тем, как Джемину нравится согревать своими ладонями замёрзшие колени через огромные прорези джинсов, Джено всё равно устаёт сидеть вполоборота. И решает быть как все. — Бойкая девчонка, — оценивающе хмыкает Джемин, увлечённо глядя на экран. — Кого-то мне это ну очень напоминает. — Совершенно точно тебе говорю, — шепчет ему на ухо Джено в тихий момент. — Мячом между ног от неё я тоже пару раз получал, когда мы были маленькие и гостили у бабушки. И случайно банки какие-то, так любовно расставленные в беседке, разбили. Кстати, это было наше первое лето в гостях. И последнее. Джемин продолжает смотреть на экран, к Джено не поворачивается, но даёт понять, что в его внимании только он человек, а не сюжет. Он как-то хмыкает или ухмыляется, но особо понятно в темноте и теням по его лицу, но Джено сам с довольным видом возвращается к просмотру. И действительно пропадает в нём. Фильм его затягивает с первого задержавшегося взгляда. На самом деле он не считает себя каким-то важным критиком или ценителем — просто достаточно, чтоб было интересно. А сейчас его полностью завлекает сюжет, ему нравятся цвета и динамика, быстрая смена. Бывшее по первой сомнение из-за некоторых слов главной героини стёрлось, он больше не думает, что зря пришли. Как и не знает, сколько идёт фильм — его привычка вообще не интересоваться ни описанием, ни комментариями или чьими-то там советами. Просто сесть самому и самому всё увидеть, чем полагаться на сотни мнений сотни людей. Он смеётся над сценами, честно находя их цепляющими и свежими. Грустит там, куда подталкивает лирический герой, немного сопереживает, незаметно даже для себя сцепляя пальцы в замок или вцепляясь ими во что-то мягкое и тёплое — наверное, ткань. Забывается, полностью отдаётся увлечению, которое заставляет чувствовать фильм. Он не ощущает времени, не ощущает себя и принадлежности к чему-то, не чувствует даже, что в каком-то другом месте, не привычном для него. Не замечает и вокруг себя людей, настолько увлечён. И Джено это нравится. Кадры сменяют друг друга слишком быстро, он даже иногда теряется в происходящем и на секунду задумывается, почему не уловил перемену сюжетов, ведь, вроде бы, прикован только к экрану. И эта мысль, кажется, единственная за долго время просмотра, заставляет его словно отмереть. Оглянуться вокруг. Найти, что он, вообще-то, не один. Чувство смущения и неловкости вмиг захлёстывает сполна, потому что Джено не понимает, как так легко смог позабыть о Джемине, что совсем-совсем рядом. Сидит, голову склонил к груди, наверняка уже давно заснул, а потом у него будет болеть шея и спина от подобной позы. Так думает Джено, уже его сменяют мысли одна за другой, а не как Круэлла — свои наряды. Поэтому подтягивает на себя Джемина, спящего так крепко, легко уязвимого, но всё так же тяжёлого. Но Джено, наученный опытом, больше нисколько не обращает внимания на подобную мелочь. Даже наоборот, ему нравится это. На свой счёт задуматься он не додумывается. Слишком занят удобным укладыванием Джемина на себя, обвивает руки вокруг торса и обнимает, кладя голову на плечо. И снова возвращается к просмотру, вот только в нём нет прежнего задора. Тот, конечно, тлеет в нём, но только пока Джено мечется от сосредоточения на фильме до мысли, почему он так легко забыл вообще о существовании Джемина рядом с собой, почему ему он не был важен и что вообще это было?.. Словно сам не свой, его поражают, правда, уже с утихающей силой, остатки осознания, что до этого изнывал от нехватки рядом с собой и обвинений, что тот его оставил одного вчера, а на деле… А на деле ему ничего не стоило выбросить его из головы как только появилось что-то поинтересней его. От самого себя же плохо, но прокручивание в голове одних и тех же обвинений не срабатывает никак, кроме того, что Джено так же просто и остывает. Думает, наверное, это некрасиво и нечестно по отношению к Джемину, который чаще всего говорит, как ему нужен Джено. Но Джено не помнит, чтобы хотя бы раз сказал что-то издалека похожее Джемину, кроме как предпринимаемых попыток исправить его и якобы наставить на путь правильный. «Я знаю, как будет лучше», — эхом звучит в его голове родительский голос. Голос тех, чьи наставления он ненавидел, но избежать не мог. Обещал себе никогда и ни за что подобным не стать и так же легко забыл клятвы перед самим собой после того, как дал. Джено смотрит на экран и вылавливает, как неожиданно повернулся сюжет и в кого вышла такая Круэлла. А когда задумался, вроде бы был только на моменте каких-то обожаний великого дизайнера. Пытается снова сосредоточиться на сюжете, и у него это выходит. Отвлекает точно так же легко, как и завлекло. После нескольких сцен, заставивших его сердце замереть, Джено всё равно возвращается к тому, что его тревожило, и понимает — всё. А всё, всё, не тревожит больше. Вот так легко и просто отпустило. Наверное, думает Джено, незначимое было, раз больше не спирает дыхание, отдавая болью в затылке и холодом в мыслях. Он досматривает до самого конца, остаётся сидеть на месте даже тогда, когда идут музыкальные кадры. Вернее, они вдвоём с Джемином и парочка разбросанных людей по залу. Видимо, они тоже выросшие на фильмах Марвел, которые научили ждать до победного конца. Сцена после титров действительно есть, Джено порядком удивляется, когда такой невзрачный адвокат, как оказалось, по имени Джаспер, тот самый персонаж из мультфильмов. Это нехило так бьёт по его вниманию и мнениям, когда думал, что точно следил с интересом за сюжетом, а на деле потерял столько всего. Но и как-то особо не расстраивает, наоборот даже, заставляет ждать вторую часть. Обязательно посмотрит, даёт себе обещание. А вот теперь и остальные люди начинают собираться, покидая зал. Но Джено остаётся, слушая просто музыку и пытаясь успеть глазами за титрами. Какую-то важную информацию узнать у него не получается, прочитать так вообще, поэтому просто наслаждается «тишиной» и спокойствием. И только после того, как видит последние спонсорские логотипы на чёрном экране, в самые последние секунды принимается осторожно будить Джемина. Который не проснулся даже под весь тот шум и гул не только от самого фильма, но и что производили люди, выходя из зала. Джено зовёт его сначала тихо, потом по нарастающей прибавляет и прибавляет громкость своего голоса. Вконец уже сменяет свою тактику с «осторожно будить» на просто «растолкать». Другого выхода он не знает, не находит, а убеждается только в том, что Джемин очень-очень крепко уснул. Но и тут же находит объяснение, данное самим Джемином ранее, — сказывается прошлая ночь без сна. — Выспался? — по-доброму усмехается Джено, когда, наконец, встречается с полным непониманием в глазах напротив. Джемин ломаными движениями пытается подняться с Джено, отлипнуть. Пытается осмотреться по сторонам и, кажется, просто понять, кто он, где он, когда он. А Джено же замечает, как к ним уже направляется работник кинозала наверняка с вежливой просьбой проваливать и побыстрее. Джено ему и машет рукой, и даёт понять, что они собираются уже. — Пойдём, — подгоняет Джено и хватает Джемина за руку. — Нас выгонять уже хотят. Все эти качели эмоций за сегодняшний день, почему-то его веселит ситуация, и даже нравится чем-то этот сонный и ещё не понимающий ничего Джемин, который щурится на яркий свет. Для него яркий. Так-то всё учтено, соблюдено по эргономике, он приглушенный, да и серые стены способствуют рассеиванию. Но даже сам Джено немного опешивает, пытаясь сориентироваться в пространстве. Вроде и были здесь чуть больше двух часов назад, а сейчас всё как впервые. — Блять… башка трещит. Джемин произносит это тихо и, скорее всего, сам про себя, но от Джено не укрывается ничего. Он поворачивается резко на звук, смотрит, как Джемин трёт свои глаза в последних попытках прогнать тяжёлую сонливость и прийти в себя. — Эй, ты как? — тормозит Джено и дожидается, пока тот догонит его. — Хуёво, — как выплёвывает Джемин, словно огрызается. — Не видишь, что ли. Джено не будто бы, а действительно замирает от услышанного. Выпадает. Даже не от самих слов, а того, как Джемин обращается к нему. Нечасто подобное Джено к себе слышит, совсем расслабился и привык, что Джемин почти всегда спокойный внешне и немногословный, экономит свою энергию и не разменивается на лишнее. А тут… Но Джено не принимает минутную слабость близко, прощает сразу же, оправдывая того, что просто не выспался. Джемин как-то вымученно и устало вздыхает, а потом смотрит на Джено, словно безмолвно просит прощения. И понимания. Джено пропускает мимо, делает вид, что не заметил, рассказывает какую-то чушь по пути, и постепенно его чувство неловкости сменяется на действительную увлечённость в то, что несёт. — Вообще, я в восторге от Эммы! — закатывает он глаза и даже ладони чуть поднимает вверх. — За все эти года я даже и забыл, как с ума сходил от её образа Гвен Стейси. И после актриса мне никак не нравилась, а тут… Это просто что-то! Она… Эй, ты меня вообще слушаешь? — Что? — слегка трясёт головой Джемин. — А. д-да, да, конечно. Слушаю. — Ну, так вот, — продолжает воодушевлённо Джено. — О чём это я?.. А! О «Человеке-пауке», да? Ну, так о нём… После того, как мы с друзьями вышли с просмотра, да и всю следующую неделю я впервые не мог сойти с эмоций от фильма. Это было впервые со мной, но я всё думал, думал и думал… Думал о них. Мне правда понравилась эта пара в кино, нечасто такое случается, ха-х. И было очень грустно в конце, что он не смог её спасти. Понимаешь?! Ты просто представь, каких-то несколько секунд, он не успел — и всё… Джено отдаётся воспоминаниям больше по рефлексам и тому, что помнит прошлые эмоции и мысли, хотя сейчас их нисколько не чувствует. Ни жалости, ни слёз, не щемящего чувства в груди, сплошное ничего, но есть навязчивое желание доказать свои объяснения и мысли. И чтобы Джемин внял этим бывшим фанатским чувствам также проникновенно. И тут же Джено сам не успевает спохватиться, не успевает перестроиться со своих восторгов, но ему приветливо машет разочарование. Потому что он на эмоциях, он громкий и увлечённый, а замечает так некстати, как Джемин будто бы смотрит ему за спину, вмиг просыпаясь и даже чуть ли не глаза шире открывает. Словно приходит в себя, вот так резко и с ничего, секундной заминки ему достаточно, он переводит взгляд на Джено, перебивая его воодушевлённые восхваления детских обсессий в виде фильмов и персонажей. — Я это, — начинает так неожиданно и громко, грубо Джемин. — В туалет. Надо. Скоро вернусь. Рассеянно указывает рукой себе за спину, хотя указанное место немного в другой стороне. — О-окей, — слабо отвечает Джено, потому что больше ничто не подгоняет его раззадорено рассказывать. Да и вытаскивать из себя давние, но такие любимые мысли, с которыми в то время ни с кем не смог поделиться, кроме как воображать и представлять ночью в неспособности уснуть от переизбытка эмоций: радостных от первого просмотра такого интересного, так и грустных. От конца. И жаждущих продолжения. Но сейчас Джено не отвлекается на увлекающие дальше по дороге мысли о том, с чего начался когда-то, уже бывший, путь сериаломана. Сейчас он так пусто всматривается в такое знакомое лицо, которое идёт навстречу, не замечая самого Джено и болтая со своей спутницей под руку. Вроде и всё время бесил, раздражал и вообще вызывал только негативные эмоции, но сейчас Джено смотрит на этого человека из прошлого, к которому уже не чувствует тяги и что сама привязанность к нему тянет. Он же ушёл. Поэтому Джено подходит сам. Не знает, что это с ним, не в курсе, с чего понесло, но да. Он направляется к Минхёну и первым здоровается, тормозя того и отвлекая от вытягивания шеи и высматривания редкой толпы. — О, о, о! — присвистывает даже Джено. — Весьма неожиданная встреча. И без охраны? Минхён его всё также с пару секунд не замечает, слишком увлечённый упущенным чем-то там. О чём он красноречиво выругивается, а только потом соизволяет обратить своё драгоценное внимание на ждущего и ухмыляющегося Джено. — Э-эм… — вопросительно тянет Минхён, нахмуриваясь, но тут же светлея лицом. — О-о!!! «Ты никогда не отличался красноречивостью», — с сожалением думает Джено и мысленно склоняет голову к своему плечу. Своё настроение он до сих пор не понял за всей этой скорой сменой. — Не думал, что ты ходишь по таким местам, — скучающе хмыкает Джено. — Ну, знаешь, стереотипы, большие дома, в которых собственные широкие экраны и всё такое прочее… — Ты знаком с этим? — возвращается к своему прежнему состоянию Минхён. — Вместе дуете? Джено не сразу соображает, с кем «с этим». Думает про себя, что дурит, когда правдиво переспрашивает и уточняет. И как-то незаметно всё вкруг начинает плыть, края его картины миры плавятся, как пластик под сжирающим пламенем. Всё отходит на второй план, странные шмотки Минхёна, кучи широких и пёстрых принтом одежд, его подруга, которая уже от скуки начала рассматривать свои длинные ногти. И на них тоже рисунок пламени. Яркого и оранжевого. Правда в сознании Джено почему-то только серый и невзрачный огонь. — Мой главный клиент был, — нехотя, но всё равно делится Минхён. — Платил хорошие деньги, а я ему — самую лучшую травку. Отвечаю, у самого ещё не было такой хорошей, как ему по старой дружбе наших старших доставал. «С чего ты мне всё это несёшь?» — в мыслях вертится у Джено. Конечно, не трудно догадаться, о ком Минхён это. Но Джено, слабо отсмеиваясь и не желая принимать эту сторону, просто делает вид, что не особо посвящён в дела. — Почему был? — цепляется он за слова. — Сказал, что завязал, — кривит губы Минхён. — Ага-а… И только сейчас Джено замечает между них тонкую-тонкую… как будто зубочистку. Дальше он не хочет доходить умом, откуда ей взяться в таком месте. Как и думать, так ли он понял на самом деле, притворяясь и отнекиваясь от реальности. — Но как-то не верю я ему, — как самому себе говорит Минхён, снова оглядываясь вокруг. — Такие прям… У-ух, то, что надо. Мне надо. Дальше разговор не вяжется, Джено его не поддерживает ничем. Он просто прямо смотрит, чувствуя лишь только как не чувствует ничего вокруг. Вроде бы и как покалывает свою же кожу или всё вокруг, но вроде теряется и оглушается, погружается в боковом виде в туман. Хочется стряхнуть с себя оцепенение, из которого знает, выбраться — ничего не стоит. Но стоит только Джено, упорно продолжая отрицать, и не принимать, не соглашаться. Минхён ещё раз обводит скучающим взглядом из-под своих полуопущенных век этаж с кучкующимися людьми, пару раз смеривает Джено уже чуть более ожившим, но всё таким же тёмным и тусклым взглядом. А потом скомкано прощается, кидает «ну, бывай» в своём стиле, где его голос до сих пор с отзвуками какой-то напевчивости и мелодичности. Хотя и шершаво-скуренный. И после его ухода Джено словно сбрасывает какую-то невидимую, но тонной осевшую грузность. Всё пропадает точно так же, как и пришло, но оставляет после себя ощущение, заставляющее единожды спросить Джено у себя: «Что это, блять, было?» Да и было ли с ним, раз он уже уверенным и твёрдым шагом, даже ступая твёрже, чем это нужно, направляется в одно указанное ранее место. Открывает серую дверь, минует какие-то невзрачные фигуры людей, что толпятся и толпятся, обсуждая ненужную чушь. И только спустя, как ему уже начало казаться, тысячу нудных шагов в петлянии по мраморному белому кафелю, он оказывается в комнате с зеркалами и кранами. Это уже выучено у Джено, он даже как-то расслаблено выдыхает, когда видит, что Джемин упорно держит лицо под струёй холодной воды. Подходит уже без прежнего беспокойства, всё ушло легко и просто, оставив далеко позади и ненужного Минхёна с его словами, и других лишних людей, которые по одному выходят из кабинок и громко хлопают дверьми. — Ты как тут? — снова спрашивает Джено, но сейчас он куда более осторожен. Осторожно кладёт руку на плечо, осторожно и тихо понижает свой голос до той громкости, чтобы было слышно только Джемину. И так же осторожно приближается. Нет, не потому, что он боится словить парочку косых взглядов — он ими уже пресыщен был давно сполна. Но он боится за Джемина. И за то, как снова о нём позабыл. Понимает, что не должен так упорно следить за ним и постоянно думать, что тот сделает что-нибудь не так, но Джено также знает, что и не начинал даже следить. Ему никто не давал такого права, у него не приходили раньше мысли, а то, к чему однажды подтолкнул так глупо Юкхэй, принимая лишь за шутку и ничего более серьёзного, обожгло раз Джено. Больше не хочет ошибаться, но и также знает, знает, что без этого не обойтись. Ошибки, они всегда с ним. С ними. Ловит новый взгляд, и этот так отличается от того, что считал ранее. У Джемина он воспалённый, опухшие веки и впалые глаза, вроде бы поправившееся лицо, но больше уже таким не кажется, потому что оно осунувшееся. Этот нездоровый вид, он с ним чаще всех и от него не избавиться, но Джено бы хотел попробовать. — Мне надо тебе сказать кое-что важное. Вот только голос его говорит обратное внешнему виду. Джемин точно проснулся, точно больше не в том полусонном состоянии, где мог бы снова только положить голову на колени Джено и тут же вырубиться, а не просто так легко уснуть. Нет, совсем нет, он действительно серьёзен, как давно не был. Даже утром таким не казался, хотя и об этом Джено вспоминает как о чём-то далёком и бывшем не с ним. Он словно никогда не расставался с Джемином, всех пропастей враз — и не существует. Джено просто сейчас с тем, кого так долго отрицал, а когда принял и захотел, — начало всё вокруг твердить и напоминать о прошлом. «Так ушёл ли я?» — внезапно мелькает одинокая мысль, следом за которой не следует ни ответа, ни чего-либо другого. Смотрит на Джемина, что упирается руками в края стойки цвета тоже под мрамор, смотрит, как тот — на себя в зеркало. А потом не резко, но всё было так растянуто медленно, что Джено слишком запомнил, поддавшись жадным желаниям близости. Именно сейчас ему нужно снова было оказаться рядом с ним, почувствовать, что не один, что Джемин, вопреки своим прошлым обещаниям, не уйдёт от него, а всё так же за ним Джено сможет в тяжёлые моменты укрыться от реальной жизни. Или просто не «за ним», а с ним. Когда всё начало меняться? Джено не заметил. Джемин медленно раздирает разделяющие их двоих сантиметры, так нужно подходя ближе и упираясь лбом в плечо Джено. Но всё, что идёт дальше — не хотел Джено. Он готов снова был забыть, наплевав на свои прежние просящие и умоляющие слова, отдаться только этому моменту и Джемину, не обращая ни на кого внимания. Думал, потрясений ему на сегодня достаточно, но, как оказалось, всё припасено на будущее. — Я не справляюсь больше, Джено, — рвано выдыхает ему Джемин, и от прежней уверенности ни следа. — О чём ты… говоришь… — неловко произносит Джено, пытаясь сгладить и улыбнуться. — У тебя же хорошо получалось. — Я не об этом конкретно, — перебивает Джемин. — А в целом суммирую. И тут же вдогонку добавляет хлеще: — У меня было время подумать, — начинает он, всё также продолжая басить в плечо Джено. — И я понял, что лишь обманывал тебя всё это время. Но я не про свои слова после. А про самые первые обещания. Я обещал, я хотел дать тебе всё, я хотел стать лучше для тебя, а сделал лишь ещё хуже, чем было до. Я буквально хотел тогда, поддавшись порыву, удержать тебя рядом с собой любыми способами, потому что ты мне нужен. И это всё нечестно, я как будто бы использую тебя, потому что с тобой, Джено, мне хорошо. И я был готов на всё, чтобы ты был только со мной и только со мной. Пока это не обернулось тем, как я словно начал впервые и более внимательно смотреть в зеркало. Я не нужен тебе, как нужен ты мне. Ты не чувствуешь всего того, что я чувствую к тебе. И я не хочу, чтобы ты заставлял себя. Джено хочет перебить его и сказать, что тот не прав, уже произносит первые несвязные слова, но ему не даёт этого сделать Джемин. — Выслушай меня, Джено, — просит он. — Я говорю, как есть. Я не вижу у тебя будущего со мной. Ни у кого нет пути двигаться дальше, пока этот человек со мной. Я понимаю, что мешаю своему брату, он не может отвязать от себя чувство ответственности за меня с самого детства, а сейчас портит себе жизнь. Потому что позволяет оставаться мне рядом. Он и Розанна… они слишком мыслями обо мне, и я, даже не желая такого никогда, всё равно не даю им свободы. Они думают, что я могу сорваться, что я снова вернусь к тому образу, что вёл. И они винят себя, хотя это не так. Но что так — так это то, что я забираю их время. Я забираю время и у тебя, когда ты заставляешь себя думать обо мне, если я не с тобой. А не с тобой я, потому что ухожу. Я не хочу, чтобы ты видел, когда мне бывает плохо. Я сейчас о физическом больше, чем о другом. Секундный выдох, и Джемин начинает по новой резать Джено словами, которые преподносит вот так просто. Просто сваливая всё разом, чем если бы поделился вовремя. — Как бы я не хотел удержать тебя рядом с собой, — продолжает он, — я всё больше и больше понимаю теперь, что поступаю нечестно по отношению тебе. Если я говорю что-то тебе, то получается лишь малая часть. Если больше умалчиваю, то точно так же вру. У меня нет никаких путей, чтобы быть наравне с тобой, я запутался ещё больше, чем был таким в начале. И как бы мне хотелось, чтобы ты всегда и каждую минуту был со мной, я всё больше и больше понимаю, что тебе нужно поскорее оставить меня. Я помню всё то, что говорил тебе утром, это правда. Как и правда то, что тебе же будет лучше без меня. Мы оба это понимаем. Только ты ещё пытаешься что-то со мной сделать, но это не выходит, я думаю, это просто бесполезно. Я и сам хотел исправиться, но у меня не получается, и ты сейчас видишь это. Джемин коротко усмехается. Вот только в его голосе Джено не слышит ни намёка на радость. — Неделю назад я был у врача, — говорит Джемин. — У хорошего врача. Пошёл, грубо говоря, за лечением своего недолеченного сотрясения. Два дня назад я начал делать эти первые чёртовы уколы и таблетки, и под вечер меня уже скосило. Почему-то не подошло. Джэхён с ума сходил и одновременно злился, что там мне насоветовали, винил себя, что не посмотрел, что послушал меня и мои обещания, что-то типа «да ладно, об этом докторе только всё положительное». Он оставался со мной, сорвал какую-то важную встречу отца, потом пришлось вернуться Розанне, хотя ей нужно было срочно уезжать. Попеременно сидели со мной первый день, когда я даже не мог встать с кровати и… А после он даже и слушать не хотел, что мне стало лучше, даже если я и не мог спать от непрекращающихся головных болей. Он просто спрятал от меня все мои ключи, мой телефон и ноутбук так, будто мне десять лет, запретил сваливать из квартиры. А до этого я так и хотел позвонить тебе, рассказать, что нет, я не забыл о тебе, не пропал снова где-нибудь, я дома и просто немного… ну, да, плохо было. Но не получилось, Розанна всё набирала и набирала тебе по моей просьбе, но ты не отвечал. Джено вымученно стонет. — У меня просто стоит запрет на незнакомые номера… — И тогда я попросил её прекратить, — не слушая его, продолжает Джемин. — Вдруг показалось, что так всё и должно быть. Что не нужно тебе ничего говорить. Пусть ты снова будешь злиться на меня и посылать ко всем чертям, нахер, куда подальше, забивать, чем волноваться и не находить себе места. — Ты же понимаешь, насколько всё это глупо?.. — Джено пытается вставить хотя бы слово и вразумить Джемина. Безуспешно. — Да, всё это глупо, — как эхом повторяет за ним Джемин. — Поэтому я и хотел бы, чтобы это всё ты закончил. Потому что я не смогу. А тебе не нужно стоять на месте из-за одного меня, это неправильно. Тебе нужно идти вперёд и оставить меня здесь. Я хочу, чтобы ты сделал это сейчас. Пока мы не у… пока ты не успел ко мне привыкнуть слишком сильно и погрязнуть в этих отношениях без какого-либо будущего. Просто оставь меня, Джено, и иди дальше. Тебе же не нужен я, ты всего лишь пытаешься заполнить что-то в себе с потерей всех прошлых людей в своей жизни. «Прекрати нести чушь», — это так хочет ясно сказать Джено, хочет вбить в голову Джемина. Но не может. Не получается найти в себе силы выдавить теперь хотя бы слово, хотя в мыслях на поверхности и готовых сорваться с языка — достаточно много. Но он снова просто стоит, слушает до конца, не может даже поднять руки, чтобы обнять. Лишь смотрит куда-то в стену перед собой, видя только расплывающиеся края плитки. А Джемин всё также упирается своим лбом в плечо Джено, не меняет позы и почти даже интонаций своего голоса. — Мне действительно физически больше и чаще хуже, — говорит Джемин, — чем, когда я просто временами поддаюсь плохим своим мыслям. И я знаю, что делаю себе хуже, потому что не предпринимаю попыток избавиться от всех своих вредных привычек, я знаю, что мне нужно многое бросить. Но я не могу сделать этого, Джено, мне это тоже всё нужно. Я не хочу остаться без них, когда останусь без всех своих людей. Потому что у многих пошли одни неприятности со мной. Но всё это опять ничего не значащее, когда я думаю о тебе. А потом я думаю о нас двоих. И всё это приходит к тому, что, на самом деле, у нас ничего не выйдет. Да, я мог бы тебе всё рассказывать, что у меня происходит, но к чему это? После того, что ты мне говорил, я не могу постоянно ныть и жаловаться тебе. Я помню, как ты говорил, что теперь хочешь только лёгкой и спокойной жизни, чтобы ничего не тревожило и не заставляло сбегать из дома, чтобы никаких больных людей рядом, за которых тоже нужно нести ответственность. Я и раньше ненавидел кому-либо рассказывать о себе и получать взамен ненужные мне жалость и сострадание. Я схожу с ума, когда знаю, что сказал лишнего, и мне проще просто молчать, чтобы это было в голове только у одного человека. У меня. Так легче. И я очень не хочу, чтобы ты грузил себя моими проблемами, даже если это уже совсем скрывать невозможно. Я хочу лучшего для тебя. И это лучшее будет только тогда, когда ты избавишь себя от меня. Он руками поднимается выше. Крепко вцепляется в предплечья Джено, заставляя его, будто одеревеневшую фигуру, пошатнуться от такого, казалось бы, лёгкого движения. Как и заставляет задуматься над его словами всё сильнее и сильнее. А они, слова, так легко находят отклик в уставшей душе Джено, поселяются ещё проще, и он уже гораздо слабее думает, что так нельзя. Что всё — неправильно. — Скажи это, Джено, — просит Джемин. — Скажи это. Скажи мне уйти. Потому что я сам уже не смогу, я давно полностью в тебе, я уже ничего не вижу. Но я приму каждое твоё слово. Я давно твой, ты можешь сказать мне, что хочешь, я всё сделаю. Я выполню любую твою просьбу или приказ. Мне неважно, всё одно. Потому что для тебя. Но пока я здесь, я просто прошу в последний раз избавить нас двоих от этой начинающейся зависимости. Скажи мне уйти, и я уйду. Прикажи всё бросить, закончить. Потому что так будет правильнее, я не нужен тебе такой. Давно испорченный и ломанный. Всё, что видел ты раньше, всё это есть во мне всегда, весь тот образ настоящий. Но сейчас я говорю тебе большую правду, чем когда-нибудь я ещё с кем-либо разговорюсь. И ещё раз подбивает сказать уйти. — Скажи мне это, — требует Джемин. — Скажи мне всё, я готов. Даже если ещё недавно говорил, что не смогу без тебя. Это было правдой, но сейчас я более смотрю ей в глаза. Я не смогу вечно удерживать тебя рядом с собой и смотреть, как ты теряешь самого себя, зарабатывая так легко кучу проблем. Любых проблем. Которые уже у тебя начались со мной. Поэтому просто скажи, чтобы я ушёл из твоей жизни и не появлялся, реши всё разом. Я готов, Джено. Давай… Но Джено всё ещё молчит. И представляет, как бы он смог подобное сказать. — Джено, не думай, — торопит снова Джемин. — Не бойся, со мной ничего не случится, это же просто слова. И мы с тобой взрослые люди, мы же понимаем, к чему всё приведёт. Или только это я один думал, что будет дальше? Перестань спасать то, Джено, что уже не получится спасти. Просто скажи мне уйти, а я снова молча выслушаю и сделаю так, как ты захочешь. Снова какие-то проблемы, проверки, сложности, у Джено просто начинает ныть голова от резких болей, которые вызывает только одна мысль, что ему нужно за что-то нести ответственность. Но он находит в себе силы сказать Джемину тоже всё, как есть. Ответить в последний раз. Честно ответить. — Ты ошибся в одном. Джено не словно, а действительно выдавливает из себя через силу внезапно сложные слова. — То, о чём я тебе рассказывал… — заминается он. — Тогда я был просто со стороны. Я видел всё это, и да, меня пугало. Но и это были не мои проблемы, и я не должен был их решать. Но я был рядом, смотрел на это, чувствовал вину, потому что не мог помочь. А потом всё это непрекращающееся заменилось на страх и ненависть. А теперь её нет, ни у кого из нас нет, шесть футов под землёй, понимаешь? Но я с тобой, я не посторонний. Я же не посторонний тебе? Да, кидает в прошлое, такое успевшее всё забыться и стереться, возвращается, словно самый ужасный кошмар. Не страшный, но слишком удушающий. Не в состоянии ещё понять, как обычный поход в кино сменился новыми выяснениями отношений, почему такой относительно лёгкий день, который пришёл расплатой за тяжёлую ночь, снова требует проверки на прочность и выдержку. И Джено не верит, что он снова в том моменте, где нужно искать правильные слова, которые бы сумели переубедить, — он плох в этом, в прошлые разы ничего не получалось, его не слушали. — Почему ты всегда помогал мне… Джено переходит на шёпот, сбавляет громкость. Но не потому, что боится, что кто-то услышит, неправильно поймёт, начнёт осуждать… Нет, это всё меркнет на фоне чего-то большего. Ему ни до кого нет дела больше, потому что есть осознание, понимание — если он будет смотреть на всех вокруг, он упустит своё и заметит это слишком поздно. Такое уже было, повторения он не желает. Всё по второму разу, но он тоже многое увидел. Поэтому сейчас его голос и слова слышит только Джемин, потому что Джено старается скрыть дрожь и то, как его самого начинает потряхивать от всеобщей сложности снова потерять. — А сам запрещаешь мне помочь тебе? — продолжает он тише. — Я не маленький мальчик, который только и делает, что боится, поэтому бежит от всего. Лишь бы не видеть, не слышать и не принимать происходящее… Может быть, так раньше и было, но я тоже не тот больше. Я тоже много чему научился за эти несколько месяцев. И да, я всё так же боюсь, но уже не до той степени, чтобы закрывать глаза и делать вид, что меня ничего не касается. Я смогу… Мы сможем. — Почему мы? — Ты так говорил же мне. Наконец он справляется с собой, со своими руками, и пытается поднять их. Но ещё не знает, как расположить их: на плечи Джемину или ниже? — Я с тобой. Джено резко произносит, но так уверенно. И это будто бы даёт старт застывшему Джемину, который так и продолжал просто стоять, не двигаться, но упираться лбом в плечо Джено. Теперь он быстр, Джено даже не успевает заметить момент, как снова захвачен в крепкие объятия. Хотя объятия ли это, а не просто желание прижать к себе и не отпускать, довести до боли от передавленных костей. Нет, конечно же, Джено утрирует в мыслях, но слышимый почти что жалобный скрип материала его косухи от натяга говорит о том, что пора сбавлять обороты. И в то же время ему становится на всё плевать, когда Джемин вроде бы выбрасывает из головы всю ту «глупость», что сказал Джено. Или делает вид. Но именно сейчас, в этот момент Джено думает, что куда-либо уходить и оставлять его совсем не желает. Он просто не сможет, ему не кажется это правильным. Тяжело было слышать, чем он делился, всё было слишком резко и неожиданно, Джено не был готов, и всё пронеслось будто бы мимо него, оставив какие-то обрывки мыслей. Над ними сейчас думать он тоже не в состоянии, потому что наваливается дикая усталость за весь такой дикий на перепады событий день. Они просто стоят, ничего не говоря больше, Джемин крепко его держит, Джено обнимает в ответ, тонет подбородком где-то в воротнике его куртки, вдыхая знакомые запахи. Думает о своём, пялится в одну точку, глаза начинают тоже уставать от искусственного и яркого света и обилия серых тонов, хотя и разных оттенков те. И где-то здесь, на забытой минуте — или всё же секунде? — Джено вырывает из этого погружения в тянущее тоской спокойствие слабо открывающаяся дверца. Только сейчас он резко отмирает, возвращаясь в этот мир. Наверное, никто особо не заглядывал в туалет, потому что начался новый сеанс. Но вот то, как бойкая мальчишечья голова просовывается и осматривает территорию… на наличие придурков, как про себя добавляет Джено и не знает, смеяться ему или стыдиться. А в том, что они оба те ещё придурки, уже и не сомневается, эта константа теперь с ним. Потому что их очередные разговоры не в том месте, потому что Джемину плевать, когда и где, он делает, что хочет в любой момент… А сейчас какой-то пацан застрял и, наверняка, проклинал всеми известными и неизвестными словами их двоих. Может быть, молился, чтобы побыстрее закончили, может быть, просто пялил в телефон, почему-то решив не выходить, а переждать. Но в любом случае, неизвестном Джено решении, другая сторона заставляет чувствовать себя неловко. Глаза у пацанёнка юркие и яркие карие, выделяющиеся на его маленьком лице, наверное, лет тринадцать, а, может, и просто двенадцать, Джено недолго думает… И когда встречается взглядами с мальчишкой, чувствуя лишь горящий стыд вперемешку с ползущей неловкой улыбкой, кивает осторожно, но быстро головой, чтобы, господи, боже, проходил быстрее. Но пацан действует на последние нервы Джено ещё хлеще: идёт медленно, будто бы на пробу, стороной, и, мать его, продолжает дуть свою колу из стакана через трубочку, разглядывая двоих рослых парней, что решили пообниматься в туалете. Да-а. «Конечно, где ты ещё такое кино увидишь», — усмехаясь про себя, думает устало Джено. — Да иди ты уже, а, — сдаваясь, произносит тихо на выдохе он. — Никто тебя не укусит. Но, наверное, с голосом что-то не то. Наверное, тоже устал и сел. Потому что то, с какой силой припускает к выходу пацан, заставляет Джено лишь с ещё большей усталостью закрыть глаза и громко, тяжело выдохнуть. — Прости, — слышит он тут же голос Джемина. И такой же по тону. Если не ниже. — Просто пошли домой, а? — отвечает Джено, не желая снова мучить себя объяснениями, что так, а что не так.

***

Оказывается, время с пяти до девяти очень легко и быстро можно потратить даже за простой прогулкой по району. Эту мысль Джено Джемин, усмехаясь, исправляет и говорит: «Простым шатанием по городу». Но особо не возникает, когда Джено ему показывает свои любимые места даже в таком обычном и приевшемся спальном районе. — Спрашивала вчера, — продолжает рассказывать Джемин. — Ну, когда уже совсем пришёл в себя, куда я так тороплюсь, и я ей рассказал. Много рассказал. Про себя, про тебя, много про тебя. И, можно сказать, она больше устала от моих слов, чем от того, что просто сжалилась. И если телефон было проще простого найти, Рози знает Джэхёна и его все привычки уже как свои, то с машиной не вышло. Но дала покататься пока на своей. И вот я здесь. — Конспираторы хреновы, — смеётся Джено. — Ну, а что мне оставалось ещё делать, — почти разводит руками Джемин. — Мне двадцатый год, а он решает только сейчас посадить меня под домашний арест. Домашний. Арест! Ты можешь себе это представить, нет, Джено? — Тебе не помешает, — хмыкает Джено, но ему ещё больше становится смешнее. — Кто-то должен был помочь Рози проводить гостей, — продолжает притворно-важно Джемин. — Джэхён всё равно возвращается только сегодня поздно ночью. Так что… Розанна, как самая лучшая женщина в мире, сжалилась надо мной, дала ключи от своего Лексуса… — Рыцарь, — в открытую, уже не смеётся, а просто ржёт Джено. — Благородный, как небеса. Приехал на чёрном коне. Извиняться. Украсть меня из дома, а потом провожать обратно и покупать мороженое. — Никогда не думал, что со мной такое случится… — ошарашенно произносит Джемин. — Но у меня теперь и комендантский час. У меня! — Запоздалое воспитание, — перебивает Джено. — Жди ремня. Они почти дошли в подступающей темноте вечера до дома Джено. Останавливаются, Джемин даже не копирует движения головой Джено, чтобы осмотреться вокруг, а сразу так приближается, хватая всё же аккуратно за запястья. Правда, остаться рядом и подольше не выходит, их установившееся ровное спокойствие на двоих нарушает звук входящего уведомления. Сообщения. Как понимает Джено, когда тоже заглядывается на экран, что разрезает своей яркостью темноту, но так же сливается со светом огней ночного города. — А у меня на час позже, ха! — показывает Джено язык. — Нам просто нужно как-то аккуратно скрыть от Джэхёна, что я сутки не появлялся в квартире, — отвечает на выпад Джемин. И да, он потом усмехается. Так всё это глупо, о, боже! Но Джено незаметно тянется, чтобы забрать телефон из рук Джемина и спрятать его обратно в карман. Чтобы не мешал. — Ну… — вздыхает Джено. — У нас хотя бы есть полчаса, пока она не приедет… пока. О-она… как так-то? Чего так быстро? Сам бы от себя посмеялся, но не очень хочется, выходит как-то всё криво, его слова обрываются сами собой, пока он смотрит на Джемина, что поворачивается на въезжающую во двор машину. Знакомую машину. Такси, Джено знает, только совсем не чёрное. Майбах… или как там ему говорили название?.. — Кто из нас тут ещё маленький мальчик, — усмехается Джемин и уже начинает разворачиваться. Но руку Джено из своей ещё не выпускает. Ловит последние ускользающие минуты. А сам Джено ещё никогда не ощущал такой силы тянущей пустоты от расставания из-за обстоятельств. Смотрит на девушку, что уверенно, легко, но в то же время так заученно-важно выходит из авто, достаточно громко хлопает дверью, чтобы показать свои намерения. Джено даже до конца не успевает поинтересоваться у Джемина, откуда у неё адрес, как Джемин коротко объясняет, что она сама и привезла его. Досконально всё изучив, подробно. И только потом, удостоверившись, кинула ключи. Как сейчас ей Джемин кидает обратно, а она сразу же находит свою… да-а! Этот самая что ни на есть тачка, Джено даже мысленно присвистывает. Проходя мимо, заметил, конечно же, но особо значения не придал, приняв за соседские машины. Успевает только на секунду дать волю мысли, какие, наверное, у Джемина хорошие с ней отношения, но развить дальше не хватает времени. Ему становится не так важно, когда он наблюдает, как эта… да наверное, стоит так и называть — Розанна, у него же есть уже какие-то… права? Джено немного теряется. А Розанна тем временем уже выезжает и сигналит разок, но всё ещё терпеливо дожидается, пока Джемин наговорится. Тот и поворачивается к Джено, ловит взгляд, заставляет смотреть на себя, мягко подцепляя пальцами подбородок и чуть поднимая голову. — Напишу, как буду дома? — спрашивает он осторожно. Джено снова молчит, кивает, хотя сразу же хотел выпалить, что обязательно. Теперь он задумывается, глядя на подходящую к ним двоим Розанну. И не то чтобы как-то стесняется, теряется или стушёвывается, растеряв весь свой запал. Нет. Его просто снова кидает в момент, бывший пару часов в кинотеатре. Вот только теперь до Джено так запоздало доходит осознание. Но в контраст своему собранному и серьёзному виду и даже голосу Розанна не кажется такой… по-взрослому и родительски устрашающей и пугающей, как успел прикинуть Джено и сделать какие-то выводы из сквозящего строгостью сообщения с посылом «готовить задницу да побыстрее». — Здравствуйте, — неожиданно даже для себя голос Джено подводит и уводит в сторону, куда-то вверх. — Здравствуй, Джено, — улыбается ему мягко Розанна и протягивает руку. «А чё надо делать дальше?» — резко тормозит Джено и застывает на месте. Но ему тут же на помощь приходит Джемин и всё разруливает. Хотя вернее просто то, что он закатывает глаза и как-то слишком по-свойски хлопает по её тонкой руке и говорит бросить все эти бредни. Розанна тут же сжимает другую руку в кулак и незаметно для Джено грозит Джемину, поджимая на секунду губы, а потом сразу же возвращаясь ещё ярче улыбкой. Заставляет задуматься, но не над тем, что ей свойственны такие жесты и вообще поведение, а просто почему-то над улыбкой. Как так может быть — и ночью? — А ты точно такой же, как и рассказывал наш Джемин, — склоняет она голову к плечу и произносит задумчиво. — Мне даже теперь интересно, что он рассказал, — не находится более с умным ответом Джено. На какие-то секунды даже зажмуривается от своей выданной глупости, хочет ладонью пробить лоб, но Розанна лишь мягко смеётся и отвечает, что самое хорошее. — Зато я могу теперь поделиться всеми его секретами, — подмигивает она Джено. Заставляет того смущённо опустить голову и скрыть ползущую улыбку. Определённо Розанна располагает к себе, и это даже не из-за приятной и невиданной красоты, просто удивительной внешности. Здесь что-то другое, но понять пока сложно. Наверное, думает Джено, это называется харизмой. — Знаешь, был один случай, когда он просто взял ключи и посреди ночи решил уехать, куда глаза глядят и… — Ну, всё-всё, — неожиданно разворачивает её Джемин и направляет обратно к машине. — Дай мне ещё минуту, я скоро… — Хорошо-хорошо, малыш, — снова улыбается она, отходя назад. — Пять. Но не больше. Большой дядя сойдёт с ума, когда приедет раньше нас и узнает, что мы мутим за его спиной. Джемин ей ничего не отвечает, а сразу же поворачивается к Джено. Обнимает крепко-крепко и отчего-то неожиданно, хотя Джено думал, что привык. Сам как-то неловко вытягивает руки, чтобы ответно, но теряется, когда слышит к себе обжигающим шёпотом «спасибо». За что — он не понимает, но кажется ещё глупее переспросить. Поэтому у него снова отмалчивание. Но постепенно, размеренно он тоже укладывает руки удобнее и тоже обнимает, не особо понимая: это он прижимает к себе Джемина сильнее или сам охотнее, жадно прижимается к нему. И так некстати к Джено снова возвращается тянущее чувство пустоты. Но это точно не от того, что Джемин медленно разрывает объятия и отстраняется от него, отпуская руки. — Ну, мне пора, — зачем-то на выдохе говорит он. — Да, — зачем-то точно так же отвечает ему Джено. — Пока? — ещё страннее спрашивает Джемин. — Давай без этого, — как приходит в себя, отвечает слишком резко Джено. — Никогда такого не говорили, давай не начинать. — Давай, — просто соглашается Джемин. И Джено тоже видит, что тот не хочет идти, но упорно отводит взгляд. Смотрит куда угодно, как будто бы снова непривычно немного нервный, когда в противовес ему Джено — непривычно спокоен. — Ну, я пошёл… — как спрашивает Джемин. — Да, — снова ровно отвечает Джено, хотя нотки неуверенности тоже начинают проскальзывать. Что-то нужно сделать. Чего-то не хватает. Но он смотрит, как из своей ладони пропадает, словно мягко ускользает, ладонь Джемина, его снова не удержать. Джено смотрит тому в спину, как становится всё дальше и дальше. Как Джемин размеренным шагом направляется к ждущей и прислонившейся к машине Розанне, что скрестила руки на груди и отводит взгляд так, будто не смотрела нисколько. Но Джено и не обижается. — Стой, — выкрикивает он, но сам с места нисколько не подрывается. Джемин оборачивается так резко и быстро, словно ждал этого оклика. — Ты кое-что забыл, — ухмыляясь, говорит Джено, повышая громкость. — И что же это? — не понимает Джемин. Тупит, как про себя думает Джено. Но по-доброму. А как-то, правда, как говорила сестра, тоже в непонимании, что это за особенный стиль общения, когда нельзя понять, ругаются ли, или это в порядке вещей, свойственным им двоим. — Подойди и узнаешь, — прищуривает глаза Джено, хотя и в курсе, что никому, кроме самого, об этом неизвестно. Но Джемин подходит. И как будто ему действительно плевать, что он задерживает Розанну, что тратит своё время, чтобы оказаться побыстрее дома и сделать вид, что никуда не пропадал, а исправно исполнял наказы своего строгого старшего брата… Да-а, Джено думает, они такие дети. Потому что и сам скоро побежит быстрее и будет подгонять лифт, чтобы оказаться дома ровно за минуту до того, как стрелка на часах перевалит отметку в десять. — Ну, чт… — начинает было Джемин. Но не успевает, обрывается под тем, как смотрит на Джено, что пальцем указывает себе на щеку. И Джемин действительно понимает слишком хорошо для того, кто тормозил минуты. Вот только опять делает всё по-своему и как хочет. А хочет он оставить осторожный поцелуй в нос, а потом в лоб, он это и делает. И уходить никуда не хочет, снова сжимает в объятиях. Но всё-таки счёт времени он не теряет, последний раз целует, обнимает и отстраняется. Но теперь и Джено не хочет отпускать. И вроде в нём отчётливо на первом месте мысль, что ему не хочется расставаться именно сейчас, но есть ещё одна, которая начала точить его с того самого признания в кинотеатре. — У нас сегодня прямо день каких-то представлений, — говорит Джено. «Не хватает самого главного», — в его мыслях, когда он уже сам догоняет Джемина и разворачивает к себе. А потом целует. Но уже не так, как Джемин его. А так, как полюбил сам Джено. Чтобы в губы и так, чтобы хотеть больше. Ему просто снова нужно понять себя. Но это он скрывает от Джемина, так честно и быстро укладывая его руки на своей талии, а своими — держа его лицо. Целует так, что в понимании Джемина наверняка то, как Джено соскучился по нему или хочет, но в понимании Джено же опять одни поиски. И уже после, когда смотрел, как машина скрывалась из виду, думал только о том, почему сегодня он к нему ничего не чувствовал. Я не оставлю тебя, сказал ему тогда в кино. А про себя добавил «пока», хотя и не хотел, но оно само. А сейчас он сидит на крае кровати, держит в своих руках телефон и смотрит на пришедшее сорок минут назад сообщение с коротким словом «дома». Вернее, Джено просмотрел его сразу же, как услышал тихий звук нового уведомления. Просто сидел и невидящим взглядом смотрел в экран. «Что же я наделал?» — спрашивает сам себя потерянно Джено. Он снова в раздумьях. Потому что дал надежду, хотя только сейчас понял, что это всё давно не игрушки, не детские игры, а он просто-напросто не сможет сдержать обещание. Но он действительно не смог уйти, когда просил Джемин. Он бы и сказать больше ничего подобного ему не сумел бы, что-то невидимое не позволяет подобным образом поступать. Вот только что это? И Джено снова в раздумьях.