В ладони

      Глава 17              КАМПОТ, 14 ОКТЯБРЯ 1974 ГОДА               Мы покидаем Камбоджу. Пережив зверства американских ковровых бомбардировок, низложение принца Сианука и жестокий милитаризм президента Лон Нола, отец в своей медлительной, задумчивой манере пришел к выводу, что мы здесь больше не в безопасности. Мама, Клэр и я должны подчиниться его решению.        - Конечно, нам пора, - только и сказала мама, и меня это не должно удивлять. Она давно хотела уехать. Подобно маленькому нежному цветку, выкопанному и пересаженному в слишком чуждое окружение, она здесь увядает. Ее дом - Франция. Пятнадцать лет в Камбодже - большая часть моей и вся жизнь Клэр - кажутся ей не чем иным, как скобкой, надписью на полях в камерной пьесе ее жизни.        - О, не надо так драматизировать, Элоди! - жалуется Клэр, когда я изливаю ей свое сердце. Ей не терпится "вернуться" во Францию; она думает, что это будет весело, новое начало… и, кроме того, мы французы.        А еще надо подумать о красных кхмерах. Конечно, здесь мы не в безопасности, но и никто другой тоже. Мне все равно, что написано в моем паспорте. У меня нет никаких воспоминаний о Франции и никаких иллюзий о Родной Стране, как у Клэр; я камбоджийка, если не кхмер. Здесь мое место. Здесь, в этой необузданной,большой стране обитания солнечного медведя и полосатого крайта, и леопардового кота, и дола - черноносого, рыже-коричневого дикого пса или камбоджийского волка, который пугал меня так же сильно, как воспоминания о волках, живущих среди далеких французских гор, когда меня впервые привезли сюда ребенком. Хотя сейчас долы в Камбодже так же редки, как пугливые волки в континентальной Европе. И все же мне нравится думать, что где-то есть тайные места их обитания, маленькие святилища, где они могут спокойно жить вдали от любопытных и разрушительных глаз человека. Я уверена, что жить в мире с самим собой - это глупое желание, безнадежная мечта, за которую мы все цепляемся. Но как же трудно жить в мире с самим собой.        Среди слуг я постоянно слышу разговоры о чудовищных зверствах, совершаемых по всей стране красными кхмерами. Их голоса приглушены, их язык намеренно разговорный местный, хотя раньше они приветствовали мое любопытство, доброжелательно смотрели на мои усилия понять кхмерский.        Теперь, куда бы я ни пошла, везде царит тишина, и я не должна покидать дом без сопровождения.               Я, конечно же, знаю это. Конечно, знаю. Но как еще я смогу увидеться с Хавом?        Он для меня - как вода и воздух. Мое сердце, мои легкие. Он самый красивый, самый нежный человек, которого я когда-либо встречала - воспитан монахами, предназначен для Вата (величайшего храмового комплекса). Оставлен, как котенок бродячей кошкой на лестнице храма, и все же ему повезло; он благодарен; он говорит, что другие - сотни, если не тысячи детей - брошены в канаве умирать или позаботиться о себе самому.       "Великий Будда улыбнулся мне", - говорит он, улыбаясь своей яркой, мягкой улыбкой, которая заставляет меня так сильно хотеть, чтобы он был рядом со мной, что это желание подобно боли в моих костях.        Я отправляюсь в Ват, чтобы встретиться с ним, он ждет меня в саду храма, под луной.        - Мадемуазель Летранж, - приветствует он меня, и то, как он произносит мое имя, звучит как ласка. - Опять здесь?        Всегда одно и то же: опять здесь? Такой знающий и любопытный, он как будто не может понять, почему я все время возвращаюсь, почему я всегда оказываюсь здесь, в том самом месте, где мы впервые встретились.        Это священное место - для меня, конечно же. Никто из монахов туда не приходит, как и другие мальчики и юноши, которые, так сказать, обучаются у монахов.        Только Хав.        - Зови меня Элоди, - говорю я ему каждый раз, и каждый раз он обнимает меня.               - Диманш плохой?       Рэн осторожно схватила меня за икру. Я поднимаю взгляд, все еще ошеломленная прочитанным. Мой разум переполнен небрежно нацарапанными, безнадежно романтическими, извилистыми размышлениями Элоди. Ее Маман.        - Я читала, - рассеянно отвечаю я. - Ты читала это?       Рэн вглядывается в текст передо мной, в пожелтевшие, ломкие страницы, в выцветший почерк.        - Маман рисовать, - Рэн сморщила нос. - Нет пользы.        Я смеюсь.         - Нет, это текст - ну, знаешь, буквы, как в твоем календаре, понимаешь? - Я поднимаю блокнот, потом снова кладу, чтобы провести пальцем по буквам, которыми написано мое имя. - Послушай, Ди-манш. Разве Маман не учила тебя читать?       Рэн оглядывается через плечо на тело в углу. Я почти забыла о нем. К чему только не привыкнешь!        - Маман спит. Рэн рисовать один.        Печаль, нет - горе, мучительное отчаяние за маленькую девочку, оставшуюся с мертвой матерью на необитаемом острове, обрушивается на меня, как физический удар. Какой ее возраст? Как давно они здесь? Сколько лет ей сейчас?        Все эти вопросы, наложенные на мои собственные вопросы и мою потерю, все еще свежи, все еще дезориентируют меня, и я не знаю, что делать, чтобы остановить этот кошмар...  Однако, мы здесь.        - Я могла бы почитать тебе это вслух. Это твоя история, Рэн. Мы могли бы узнать ... может быть, мы могли бы узнать, как вы с Маман оказались здесь. Мы могли бы проследить ваши шаги. О! Тебе бы это понравилось?        Она грустно смотрит на меня, и я понимаю, что в своем возбуждении употребила слишком много слов, слишком быстро произнесла их.        - Диманш маленький друг Маман?        Я радостно киваю.         - Да, он рассказывает историю…        Она встает и слабо улыбается мне.         - Рэн любит историю. Перед сном. Диманш идти, найти еду?        - Но… - Я замолкаю. Для нее это практически целая речь. Она делает над собой усилие. И она права - дневник лежит заброшенный уже (двадцать? тридцать? сорок?) лет. Вряд ли в нем содержится секретное и до сих пор актуальное расписание парома с Безымянного острова. В лучшем случае, это просто сказка на ночь. После того, как мы позаботимся о нашем ежедневном пропитании.        Я беру ее за руку и позволяю стащить себя с матраса.         - Спасибо, - неуверенно улыбаюсь я. - Я с удовольствием пойду.              Глава 18              "Я с удовольствием пойду".        Очевидно, я не подумала о последствиях. Представляла себе, как мы выбегаем из дома, чтобы запастись кокосовыми орехами и фруктами, а потом быстренько возвращаемся к теплу очага. Я не представляла, что мы будем часами стоять в мутном ручье под проливным дождем, а Рэн будет рыться в воде в поисках рыбы.        Время от времени она бросает мне одну из них, а я должна поймать ее и положить в плетеную руками корзиночку. И чтобы она не выскользнула у меня из пальцев, пока я стою по колено в грязи. У меня стучат зубы. Моя культя натерта до крови о корзину. Все идет как-то не очень хорошо.        - Рэн, - ворчу я, роняя еще один улов обратно в воду, мои щеки пылают в равной степени от вины и раздражения. - Мы поймаем здесь нашу смерть. Это бесполезно, я... от меня мало толку. Может быть, я могла бы вместо этого готовить?        Сначала я думаю, что она просто игнорирует меня. Из-за дождя я почти ничего не вижу. Затем холодная паника охватывает меня при мысли о том, что я останусь здесь на острове одна. Я уже готова закричать, будь прокляты все здешние хищники, когда меня сзади обхватывают две руки. Я прижимаюсь к ней, слишком радостная, чтобы говорить.        - Хороший Диманш, - напевает она мне в ухо. - Много рыбы. Хороший улов.               Я откидываю голову назад и смотрю на нее, гадая, не сошла ли она с ума. Она гладит мой живот сквозь промокшую ткань одежды, и, хотя я могла бы поклясться, что совсем недавно я замерзла практически так, что в ближайшее время едва ли смогу согреться, тем не менее семя тепла разливается по моему животу.        - Смотри, - ободряюще говорит она, и я, следуя ее примеру, заглядываю в корзину. Она заполнена более чем на три четверти.        - О! - Я удивленно смотрю на Рэн, потом снова на содержимое корзины. - Я не знаю… Как это случилось?        Каким-то образом она выхватила ношу из моих рук и обняла меня за талию. Без дальнейших церемоний она выводит меня из ручья, а я слишком устала, чтобы протестовать, слишком растеряна, пока краем глаза не замечаю Шиена, поднимающегося на задние лапы с другой стороны от нас и бросающего в корзину еще одну жирную белобрюхую рыбу.        Я останавливаюсь как вкопанная.        - Ты... ты обманула меня!       Рэн ухмыляется и крепче обнимает меня, пока мы пробираемся по грязи. Я замечаю, что впервые между нами возникает настоящее взаимопонимание, настоящий словесный обмен, когда она качает головой и говорит:         - Шиен хороший рыбак. Все работать вместе. Все едят, спать хорошо.               Следующие несколько часов мы проводим в дружеском молчании, чистя и разделывая наш улов, расплющивая его и привязывая на плетеные из лозы рамы, чтобы прокоптить и высушить у огня. Меня поражает экономность Рэн и ее мастерство, она ценит мое умение обращаться с перочинным ножом. Шиен просто любит нас - просто так, без всякой причины, или потому, что мы такие же существа, как и он, которые дают ему тепло, пищу и убежище от стихии. Он облизывает мои пахнущие рыбой пальцы, и где-то на задворках моего уже, в основном, несуществующего профессионального ума, я понимаю, что должна бы побеспокоиться о загрязнении и микробах. Его счастливый, виляющий хвост делает это невозможным. Я обнимаю пса и снова ощущаю внезапное напряжение, мою кожу покалывает от ощущения, что за мной наблюдают. Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на свою дикую спасительницу. В сумраке хижины ее глаза кажутся черными, как смоль.        - Откуда взялся Шиен?        Она коротко кивает.         - Хороший Шиен. Хороший Диманш. - Она говорит это сквозь стиснутые зубы, как будто пытается убедить в чем-то саму себя, но плохо с этим справляется.        Я слегка улыбаюсь ей.         - Ты не должна ревновать меня к Шиену. Я могу и тебя тоже обнять. Я имею в виду, если ты хочешь, чтобы я… - Мой голос затихает. Я бы с удовольствием обняла ее, просто не могу полностью доверять себе и вовремя остановиться, а... а она такая невинная. Девственница на девственной земле. Вся эта обстановка сбивает мой моральный компас с курса.        - Диманш... обнять? - Она смотрит на меня серьезно и выжидающе. На самом деле мне остается только одно.        Напоследок похлопав Шиена по спине и сделав ему знак оставаться на месте, я встаю со скрещенных ног и подхожу к костру с той стороны, где сидит Рэн. Она протягивает ко мне руки.        - О! Моя маленькая, ты знаешь, что такое объятия! - Я ругаю себя, но не могу остановиться, а опускаюсь на колени и обнимаю ее. Глаза Рэн искрятся весельем.        - Любовь объятия, - бормочет она, а я крепче прижимаю ее к себе, мои руки тисками сжимают ее плечи. Она гладит меня по спине, ее руки опускаются вниз, чтобы охватить мой зад и приподнять меня вверх, пока я не седлаю ее. Я перестаю дышать.        - Рэн, я…        Выражение ее лица восторженное и напряженное, а рот приоткрыт. Я закрываю глаза, и дрожь желания пробегает по моему телу. Ее ладонь скользит по моей щеке.        - Красивый, - хрипло говорит она, а ее рука продолжает спускаться вниз по моей шее, останавливаясь на плече, ее большой палец ласкает впадинку между ключицами.        Я грубо ругаюсь по-английски. Затем, переходя на французский, я объявляю хриплым голосом:         - Нам лучше поесть.              Глава 19               Я раскисла от тоски и от непрекращающегося дождя, как земля, стены и все, что есть снаружи. После того как я решила, что пришло время для дружеских объятий, любовные заигрывания Рэн увеличиваются с каждым днем, с каждым часом, и мне требуется все мое оставшееся самообладание, чтобы давать ей отпор, легко и добродушно.        Ночью, как только я слышу, что она начинает храпеть в гамаке, я снимаю с себя основную тяжесть возбуждения, накопившуюся за день. На это не требуется много времени; я давно созрела для разрядки. Не знаю, сколько еще я смогу так прожить.        Но нас отвлекает история Элоди. Пока я читаю Рэн блокнот ее матери, она молчит, с мрачным выражением лица погруженная в себя. А я рассказываю, как закончилось время пребывания в провинции Кампот для нескольких иностранных семей и как ее бабушку с дедушкой и тетей депортировали через границу в Таиланд, а Элоди - ее Маман - сбежала ночью с монахом Хавом. Короткие, отрывистые, сводящие с ума обрывки дневника рассказывают об их бегстве через джунгли, настоящие ужасы, происходящие в деревнях, мимо которых они проходили, об их выживании вопреки всем мыслимым шансам.        - Плохие люди, - морщит лоб Рэн. Ее словарный запас растет с каждым днем, хотя назвать ее болтливой можно было бы с большой натяжкой. Нет, она скорее практичная женщина. Я прячу пылающее лицо. - Почему?        Я даже не знаю, с чего начать.         - Люди… Они очень сложные, понимаешь? Жить вместе… Это трудно.        Я, к сожалению, не в состоянии объяснить ей политические потрясения в Камбодже, произошедшие за последние сорок лет. Или где угодно.        Она берет мою руку и прикасается губами к костяшкам пальцев. Да, она открыла - или заново открыла - поцелуи. Полагаю, мне следует поблагодарить за это Маман.        - Нет трудно, - высказывает она свое мнение. Я невольно улыбаюсь.        - Совсем другое дело, когда вокруг много людей. Хотя, уверяю тебя, иногда бывает нелегко даже вдвоем.        Она ошеломленно качает головой.         - Глупые люди. Хорошо быть друзья.        Я закрываю дневник и кладу его обратно под матрас. Это стало для нас ритуалом.         - В постель?              Рэн закатывает глаза и украдкой смотрит на меня.         - Обниматься?        Вздрогнув, я открываю рот и снова закрываю его. Она никогда раньше не употребляла этого выражения.        - Рэн, - произношу я, стараясь говорить ровно. - Я не Mаман. Между двумя взрослыми людьми, это... не одно и то же.        - Что будет?        - Просто все не так. Извини, но я не могу быть для тебя Маман. Мне очень жаль, Рэн.        Она опускает голову.         - Не хочу Маман, - она машет рукой в сторону темного угла. - Там Маман. Хочу Диманш.        Я стону. Она встает и отходит от меня, и вдруг мои доводы, мои умные, извилистые доводы кажутся мне ничтожными. Я знаю только, что она затронула струны моего сердца. Эта странная, чудесная, единственная в своем роде особа, выжившая из выживших, обхватила мою душу своими большими, нежными руками.        - Подожди.        Она поворачивается и смотрит на меня. Я глубоко вздыхаю.        - Я тоже тебя хочу.               Мои соски твердые, как камушки, трутся о ткань одеяла Маман и пульсируют. Я мечтаю о воде, о русалках, о том, чтобы они несли меня по ласковым волнам. Все это совершенно не в моем характере. У меня никогда не было таких невероятных, причудливых снов, но, когда я выныриваю на поверхность сознания, я понимаю, что это был не совсем сон. Рэн - мой собственный кусочек фантазии, ставший реальностью, баюкает меня в своих объятиях, ее тело прижато к моему, как недостающая часть головоломки. Ее рука движется от моего бедра и по животу к грудине - к мечевидному отростку, думаю я механически. Я прерывисто вздохнула.        Она останавливается, ее теплые и слегка влажные губы, как будто она их только что смочила, прижимаются к моему затылку. От интимности происходящего мою кожу покалывает, и едва слышным шепотом она спрашивает:        - Трогать?        Мое горло слишком сжалось, чтобы говорить, поэтому я просто киваю и снова вздыхаю, когда ее рука скользит вверх и обхватывает мою грудь. Тепло расцветает во мне, тупая тоска поселяется у меня в паху. Рэн проводит большим пальцем по тугой, сморщенной коже моих ареол, и я непроизвольно постанываю.        - Хороший?        Ее голос ликующий и восхищенный, но есть в нем еще что-то: смущение и облегчение от того, что у нее получается поджечь меня и заставить гореть.        Конечно. Ей сорок с небольшим лет, она живет на необитаемом острове. У нее было достаточно времени, чтобы изучить все тонкости женского тела.        Не такая уж она невинная, несмотря ни на что.        - Ммм, - соглашаюсь я, расслабляясь рядом с ней и отдаваясь наслаждению ее рук. - Конечно, конечно же.       Рэн гладит меня по всей длине своими грубыми ладонями, поднимая и уговаривая, издавая гортанные звуки одобрения и признательности, которые заставляют меня балансировать на краю. Вихри жидкого тепла скапливаются в моих конечностях, мой разум покидает меня.        Она прижимается ко мне, ее влажный лобок давит на меня, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закричать от возбуждения. Я прижимаю культю ко рту и впиваюсь в нее зубами изо всех сил.        Не колеблясь, ее рука находят дорогу к пульсирующему источнику моего бедственного положения. В одно мгновение она проникает в мою гостеприимную промежность. Пальцы левой руки трепещут над моим клитором, но в этом нет особой необходимости: я уже кончаю, содрогаясь вокруг нее, упругой и тяжелой, как паровая машина или грузовой корабль. Проклятый сезон дождей!       Рэн рычит и прижимается ко мне. Видимо, мой оргазм доставил и ей удовольствие. Она такая драгоценная и важная для меня - в потоке чувств я поворачиваюсь в ее объятиях и, прижимаясь к ней, нежно целую, а моя рука скользит вниз по ее телу.        - Пойдем со мной, - шепчу я ей в губы, и, хотя она не может понять мою фразу, она доверчиво раскрывается передо мной, помогая моей руке добраться до цели. Она мокрая и готовая для меня, практически засасывает мои пальцы. Пока я ласкаю ее, она не сводит с меня глаз с выражением абсолютного изумления на лице, сжимает мои бока и повторяет мое имя, как молитву:        - Диманш, Диманш.        Я смаргиваю слезы. Что породило их, не могу сказать: оргазм, страсть, траур, счастье? Ее освобождение было тихим, но мощным, с резким рывком ко мне, от чего я задыхаюсь и смеюсь от удовольствия.        - О, любовь моя! - выдыхаю я, обнимая ее рукой без ладони и отказываясь в данный момент выходить из нее. - О, как это красиво и чудесно! Да!              Глава 20               Проснувшись во второй раз, я слышу, как у меня в ушах звенит тишина. Сначала я не могу понять, в чем дело, не могу определить свое отношение к происходящему, но понимаю, что, по-видимому, я лежу в постели, и все вокруг меня пропитано сладким, липким запахом любви.        Пришли первые воспоминания. Я улыбаюсь задумчиво, удовлетворенно, вытягивая руки над головой. Я не могу вспомнить (черт возьми!), когда в последний раз у меня была любовница.        Самая неожиданная из любовниц. Я ухмыляюсь и поворачиваюсь к Рэн.        Только ее рядом нет. Я подпрыгиваю и сдергиваю одеяло. Ее там тоже нет.        - Рэн? - в отчаянии я поворачиваюсь к гамаку - нет, к кухонному уголку -нет, ее нет. Ни Рэн, ни Шиена.        С растущим во мне беспокойством я натягиваю юбку и пиджак, они жесткие и немного заплесневелые от неиспользования.        У меня все еще звенит в ушах. Я всхлипываю и прикусываю щеку от страха и раздражения.        "Пристегнись, лютик! Проклятье, возьми себя в руки!"        Заправив волосы за уши, я крадусь к двери, щурясь от света. Так много света. Это…        - Дождя нет!        Она стоит рядом, поднимает меня с земли и прыгает вместе со мной с правой ноги на левую. Чистое, неподдельное счастье одолевает меня, я обнимаю ее за шею и смотрю вверх на солнце - благословенное, священное солнце светит на небе. Рэн легонько целует меня в ухо, а Шиен фыркает и, тявкая, кружит вокруг нас, неуверенный в том, что мы делаем, но полон решимости быть частью этого.        Я смеюсь. Запрокинув голову, я смеюсь, как дура, потому что это так много для меня, слишком много - неожиданное свалившееся на меня блаженство.              Рэн напрягается. Ее губы останавливают свое исследование, ее хватка на мне ослабевает, но всего на мгновение, а затем ее руки крепко смыкаются. Меня опять резко поднимают с земли и несут внутрь, я перестаю смеяться, смущенная происходящим, моргая от внезапного возвращения в сумерки дома.        - Что случилось... - Она бросает меня на кровать, я смотрю на нее и нервничаю, потому что не избыток страсти побудил ее к таким действиям... нет. Что это такое... страх?        Издавая низкий стон, она опускается на колени и кладет голову мне на грудь, прижимаясь ухом к моему сердцу. Я обнимаю ее, насколько это возможно в такой позе, моя гладкая, полностью зажившая культя неловко гладит ее волосы. Даже сквозь грубую ткань моего пиджака я чувствую ее слезы.        - Рэн... О Рэн, в чем дело? - Мне приходится прикусить язык, чтобы не продолжать, чтобы не завалить ее своими вопросами, беспокойством и болью.        Плач продолжается, ее руки путешествуют вверх и вниз по моему телу, сжимая мою плоть, сминая одежду, и… Боже, помоги мне! Я слышу, как мое собственное дыхание становится прерывистым, потребность собирается и пульсирует внутри меня там, где ее отчаянные руки хватали и гладили меня.        Она тоже это слышит. Слышит мое учащенное сердцебиение, мое прерывистое дыхание и в мгновение ока она поднимает вверх мою юбку. Выражение ее лица пылкое и возбужденное, несмотря на слезы на ее круглых щеках и подбородке. Они стекают на меня, и в сумасшедшей, бессвязной напряженности момента я думаю:        "Мы устроили наш собственный дождь".               Я вся мокрая для нее. Конечно же, это так. Однако она делает паузу, мозолистые подушечки ее пальцев прижимаются к моей ноющей плоти, ее брови хмурятся, пытаясь сформулировать вопрос, пароль, о котором мы договорились, и я издаю странный квакающий звук, притягивая ее к себе, а моя голова кивает: да, да, да!        Она впивается зубами в мое плечо, входит в меня пальцами, и я выгибаю спину, чтобы встретить ее, принять глубже - да, вот так!        Одна из нас рыдает: я уже не знаю, кто именно. Мы обе издаем странные, хриплые звуки, как звери, как не совсем люди, по крайней мере, не цивилизованные люди. Я провожу острыми, неровными ногтями оставшейся у меня ладони по обнаженной коже ее спины, и она отвечает мне тем же, вонзаясь в меня, влажно хлопая ладонью по мне, ее слезы падают на меня, ее зубы близки к тому, чтобы пустить мне кровь. И где-то на задворках памяти, каким-то образом я смутно осознаю, что в другой жизни, в другое время я была бы потрясена таким своим поведением, мне стало бы тошно, потому что я доктор, утонченный врач в виниловых перчатках, который, стуча каблуками, идет по коридору из своего кабинета. Цок-цок, цок-цок.       "Уже почти полночь, доктор Джеймс, вам больше некуда идти?"         Моя смена...закончилась…        Сила моего оргазма заставляет нас обеих выть, как бешеных собак, как брошенных детей - боль и ликование, ужас и восторженное наслаждение - я не могу говорить. Не могу... здесь и сейчас я Диманш. Я не доктор Джеймс.        Я дико цепляюсь за Рэн, она обнимает меня, повторяя одно и то же монотонное сообщение, снова и снова, пока я, наконец, не понимаю его.         - Нет спать. Нет спать.        - Расскажи мне.               Мы сидим у огня после чая, прижавшись друг к другу, Шиен положил морду на колено Рэн, его задняя часть прижата ко мне. Она массирует мне поясницу, ее рука у меня под пиджаком лениво рисует круги вокруг сросшихся позвонков крестца. Это так приятно, так успокаивает, что я бы замурлыкала, если бы могла; вместо этого я провожу пальцами по лохматой рыжей шкуре Шиена, лаская его.       Рэн медленно кивает. Она знает - конечно же, знает, что именно я имею в виду; она совсем не глупа. Она трет нижнюю губу о верхние зубы.        - Маман, - наконец произносит она, и в ее глазах отражаются отблески пламени. - Маман смех, - она хлопает себя по бедру и кивает в сторону маминого угла. - Спать.        - Сначала смех? - Я положила руку ей на правое бедро. - Потом спать? - Я перекладываю ладонь слева.        Ее голова падает вперед. Ее спина горбится.        - О Рэн! - я касаюсь ее лица, челюсти, приподнимаю за подбородок, пока она снова не смотрит на меня. - Маман заснула не от смеха. Я не знаю почему, но могу тебе точно сказать, что это произошло не из-за смеха. Хорошо, когда люди смеются.        Она недоверчиво качает головой.         - Смех - сон. Долгий смех - долгий сон. Плохо. Плохо для Диманш. Рэн - надо - не хочу - долго спать. Милый, милый Диманш.        Она берет ладонью мою культю и подносит к губам, и я дрожу, когда она кусает ее, как животное - как любовный укус Шиена - я вижу это, но не чувствую; моя кожа лишь частично сохранила свою чувствительность, свою жизнеспособность. Доктор Джеймс замечает это, отстраненно и бесстрастно, но я загоняю ее обратно в амнезийные закоулки своего поврежденного разума, потому что я не хочу видеть ее здесь. Она появилась слишком поздно, не сейчас, не тогда, когда я обнаружила...        - Я влюбляюсь в тебя, - шепчу я, огонь потрескивает, а Шиен слегка рычит, потому что мы движемся; меня двигают. Рэн подхватывает меня на руки и садит к себе на колени, я вздыхаю, а мое сердце бьется, как поршень у двигателя. - Я не думала, что это возможно. Никогда бы не подумала.              Глава 21               Я нахожусь в джунглях, писаю недалеко от дома, когда приходит L'Ours (медведь).        Я до смерти перепугана, сижу полностью беззащитная и уязвимая, из меня льется моча, ее запах, без сомнения, привлекает внимание большого зверя. Он обнюхивает землю, стволы деревьев, листву, приближается ко мне, и я застываю вместе с ним. Поглощенная мгновенной паникой я забываю все, чему научила меня Рэн.        Гигантская голова медведя поднимается, его глаза бусинки - черные и мерцающие, как маслянистые спины мух - оглядывают меня и смотрят прямо в лоб. Совершенно рефлекторно моя рука поднимается к шее - к ожерелью - к аварийному свистку!        Я подношу его к губам и слабо дую сквозь стиснутые зубы. Медведь выглядит слегка оскорбленным таким шумом. Он недостаточно громкий, слишком тихий, чтобы бояться.        Наполнив легкие воздухом, я дую изо всех сил, моя грудь сжимается от усилий, а потом все происходит одновременно: медведь убегает, радуга экзотических птиц взлетает с деревьев и бежит Рэн - мой личный торнадо летит мне на помощь, вняв моему зову - но…               Но что-то идет не так. Она пошатывается и падает на колени в нескольких метрах от меня, а затем Шиен появляется позади бледной ее, яростно тряся длинной черно-желтой веревкой, зажатой между челюстями.        - Стой, где стоишь! - кричит доктор Джеймс Рэн, которая невидящим взглядом смотрит в джунгли, и я (нет, это она - доктор Джеймс) бросается к ней, наваливаясь всем своим весом на плечо и прижимая ее к земле, в то время как Шиен роняет мертвую змею на землю.        - Она тебя укусила? - спрашиваю я, хотя это простая формальность - ее левая лодыжка уже распухла, под кожей проступает сердитая краснота.        Она пытается обернуться, чтобы посмотреть, но я толкаю ее на землю, и доктор Джеймс властно рявкает:        - Не двигайся!        - Боль. - В ее голосе слышатся нотки недоверия и изумления.        Я киваю головой в знак согласия.         - Змея. - А потом я ломаюсь. - О боже, мне так жаль, черт, черт, черт! Это все из-за меня!       Шиен тянет ее за волосы, как всегда делает, когда она падает, и она поднимает руку, чтобы схватиться за него, но я рычу:        - Нет!        Они оба подпрыгивают. Рука Рэн опускается. Шиен садится.        - Слушай, ты должна оставаться на месте, хорошо? Ты должна лежать совершенно неподвижно, иначе заснешь. Рэн, ты заснешь, как Маман, и, черт тебя побери, но этого не случится во время моего дежурства! Так что - лежи тут! - Я перевожу бешенный взгляд с одной на другого. - Хороший Шиен, хороший Рэн. Останьтесь тут.       Рэн начинает кивать, а я, поймав ее голову рукой и обрубком, рычу:        - Тут!        Она моргает.        - Хорошо.        Теперь - давящая повязка. Доктор Джеймс бесцеремонно снимает с меня юбку и рвет ее на широкие функциональные полосы. Это трудно, это должно занять много времени, но почему-то для доктора Джеймс это не проблема. Она находится в рабочей зоне, не сводя глаз с укуса и считая драгоценные минуты. Минуты, в течение которых змеиный яд беспрепятственно течет по лимфатической системе моей возлюбленной.        Странный, пронзительный стон эхом разносится между деревьями и внутри моего черепа. Я смотрю вверх, но Шиен и Рэн смотрят точно так же, рты их закрыты, глаза слегка выпучены, и они ждут моей следующей команды.        Это я издаю такой противный звук. Доктор Джеймс дает мне пощечину.        - Соберись! - приказывает она, осторожно поднимает ногу Рэн и, уложив ее на мои колени, убирает лесной мусор, прежде чем начать бинтовать. Рэн шумно втягивает в себя воздух.        - Мне очень жаль. - Доктор Джеймс использует мои голосовые связки, чтобы сказать это, ее спокойный голос кажется чужим, жестоко раздражающим в нашем нынешнем отчаянном положении. - Повязка должна быть тугой. Это наша лучшая возможность.        Доктор говорит по-английски. Рэн никак не может понять ее и закрывает глаза, ее губы сжимаются в тонкую линию. Мне хочется поцеловать ее. Я хочу заключить ее в объятия и завыть от боли, проклиная это место, эти обстоятельства, свое собственное опустошающее бессилие, но доктор не позволяет мне. Она спрятала меня в комнату ожидания на задворках своего сознания. Она встает, поднимает руки, чтобы Рэн и Шиен оставались на месте, и уходит на поиски шины.               С помощью одеяла Маман я метров сто тащу Рэн к нашему дому. Она тяжелая, как груда камней, то теряет сознание, то приходит в него, но ночь быстро надвигается на нас, и у меня нет времени, чтобы остановиться и отдохнуть, поддаться слабости и несчастью. Мы провели весь день в джунглях, растянувшись на земле и глядя в небо.       Рэн не произнесла ни слова, податливая, как больной ребенок или умирающий пациент, в то время как я изливала непрерывный поток болтовни, рассказывая историю жизни доктора Миранды Джеймс. Слова лилась с моих губ беспорядочно, а Шиен стоял на страже и ни разу не отошел от нас.       "Странная она птица, этот доктор. Я до сих пор не знаю, как она оказалась здесь".        Используя последние силы, я затаскиваю расслабленное тело Рэн на кровать, а когда ее веки открываются, я качаю головой, прижимаясь сухими губами к ее лбу.        - Нет, любовь моя. Отдых. Поспи немного. Но не слишком долго, понятно? - Я, задыхаясь, падаю на колени, и ни доктор Джеймс, ни кто-то другой ничего не могут с этим поделать.              Глава 22               В течение всей следующей недели я выхожу из дома только для того, чтобы найти пропитание: манго, кокосы, яйца, которые я ворую из птичьих гнезд, моллюсков, которых я выдергиваю с мокрого, скользкого дна речного русла. В таких случаях Шиен остается с Рэн, хотя ведет себя беспокойно, если я отсутствую слишком долго, разрываясь между тем, какая из его любимых женщин больше всего нуждается в его защите. Глядя на него, я слабо улыбаюсь, хотя улыбаться особо нечему.       Рэн подхватила инфекцию. Она тает в лихорадке, чахнет на моих глазах, а я ничего не могу поделать, несмотря на годы учебы и практики, несмотря на недавнее воссоединение с Мирандой Джеймс, доктором медицины. По крайней мере, яд не кажется смертельным, но так много других причин для волнения.        Мы должны убраться с этого острова.        В качестве компании я до поздней ночи продолжаю читать дневник Элоди, потому что не могу заснуть - боюсь заснуть. Давным-давно произошедшие трудности Элоди отвлекают меня. Ее побег с Хавом через разоренную страну Демократической Кампучии ни с чем нельзя сравнить, он фантастичен и вызывает глубокую печаль. Такого не должно быть.        А потом она забеременела.        Я громко сглатываю, Шиен вскидывает голову - хотя я знала, что это произойдет.       Рэн ворочается во сне. Я убираю дневник Маман и меняю пальмовые листья, которые расстелила под ней, прежде чем вымыть ее в предварительно кипяченой воде с помощью тряпки - остатком моей юбки. Свой парадный пиджак я тоже порвала. В нем нет никакого смысла, он мне больше не нужен. Я могу использовать платье Элоди до тех пор, пока… Столько… сколько времени нам потребуется, чтобы найти отсюда выход.        С помощью чистой тряпки я капаю воду в рот Рэн.              Маман и Хав планируют отправиться в море на крошечной лодке, которую они обменяли на драгоценности, принадлежавшие французской бабушке. Это меня раздражает. Я кое-что забыла. Последний недостающий фрагмент, то, что сделает картину завершенной. Я снова беру дневник и пролистываю несколько записей, пока не нахожу:       Мы в лодке, Хав, я и мой круглый живот, и все, что мы собрали, в основном принадлежит мне, потому что Хав, как хороший буддист, не думает о земном имуществе. И все же из-за своей земной любви ко мне он позволил мне взять дорогие для меня безделушки, которые я тайком вынесла из нашего дома в Кампоте. Вот мой новый календарь, присланный мне тетей, которую я никогда не увижу, блокнот, несколько журналов (не знаю почему, но я думала, что у меня будет свободное время для чтения. Журнал "Elle", чтобы смотреть - все это для меня утешение, как сказки, как je-ne-sais-quoi (я не знаю, что), и стеганый плед, который мама сшила для меня раньше - до всего этого.        Мы плывем в лодке, Хав и я, и малыш внутри меня, который начал уже двигаться, раскачиваясь, как море. Сначала я думала, что мои менструации прекратились из-за недоедания, как и у большинства женщин в этом районе, я слышала это от Хава. То, что о нем не доложили новым властям, не схватили его, не отослали или, что еще хуже, не расстреляли - потому что все еще есть те, кто под навязанной оболочкой государственного атеизма цепляется за Будду в своих сердцах.        Еды у нас немного, но скоро мы доберемся до какого-нибудь клочка земли, где сможем спокойно спрятаться, пока я не рожу ребенка.        И тогда я стану матерью. Как странно это звучит!               Следующий абзац неразборчив - испорчен морской водой или слезами? Возможно, и то и другое. Я переворачиваю страницу, и все сжимается у меня в животе от дурного предчувствия.               Шторм утих, нашу лодочку выбросило на чужой берег - кажется, на остров. Мы живы, ребенок внутри меня и я, но какой ценой!        Я не могу…        Но я должна! Да простит меня Пресвятая Дева ради моего ребенка, ради которого я... О, мама, папа и Клэр! О, я никогда…       Хав мертв. По всем правилам, по всем разумным соображениям, я тоже должна была умереть. И умерла бы, если бы.... Если бы не исполнила его безумное предсмертное желание, и все же...        Его ребенок будет жить. Его дитя, его сын, которого я назову Рэн, потому что Хав, заклиная, просил меня, шептал мне об этом снова и снова. Когда все запасы еды начали заканчиваться, он отказался есть, чтобы я и ребенок могли прожить достаточно долго, чтобы добраться до земли.        Я пыталась урезонить его, умоляла, чтобы он поел, попил, чтобы не бросал меня, не бросал нас, что я не смогу этого вынести - я никогда...        Но это еще ничего! Ибо то, что он заставил меня сделать в конце концов, превратило меня в настоящего изгоя, недостойного когда-либо находиться среди других человеческих существ. Я попробовала…        Я ела (пиши!)        Я уничтожу лодку. Я буду гореть в адовом пламени…       Я буду…        Безумие - мясо - безумие - мясо - безумие - мясо - рождается…               У нее его глаза. Она сосет мою грудь, здоровая, пухлая (о!), испачканная кровью - она сосет меня. Я буду…               Я отбросила нож, которым резала его плоть и ее пуповину, хотя должна была сохранить его, ради Рэн, но я ... С этого момента все будет для нее. Я уже потеряла ее отца, ее историю, наше единственное средство передвижения, единственное полезное орудие. В те первые дни я думала, что должна ненавидеть ее. Она даже не сын, которого он хотел. Все не так, как должно быть, я хотела утопить ее в ручье, как котенка, но она вцепилась в меня…        Схватила меня за ладони и держит…своими ручонками...               Остальные страницы пусты. Но нет, когда я переворачиваю последнюю страницу, онемевший, липкий мой мозг сжимается, гудит от ужаса, там есть каракули, прямо внизу листа.              Прости меня, дорогая. По моим расчетам, которые, мягко говоря, могут быть ошибочными, тебе сейчас шесть лет, я никогда не учила тебя читать, зато я научила тебя всему, что знаю о выживании, о жизни в таких условиях. Ты уже превзошла меня, даже в твоем нежном возрасте. Это, скорее всего, мой последний час в сознании - уже слишком поздно, слишком поздно!        Я не могу желать, чтобы что-то было уничтожено.              Глава 23               - Ты чувствуешь что-нибудь, когда я прикасаюсь к тебе здесь? - Доктор Джеймс поднимает взгляд от обнаженной ноги пациентки, а я качаю головой и повторяю вопрос по-французски.       Рэн тупо смотрит на меня. От нее исходит резкий запах рвоты и, честно говоря, фекалий, хотя я так старательно ухаживала за ней, однако прирожденной медсестрой я не являюсь.        Кажется, это ее беспокоит, и, вспоминая все наши отношения, я понимаю, что она привередлива, любовь моя. Кто бы мог подумать? Неграмотная, но чистая - безупречно чистый одичавший ребенок.        - Ты хочешь помыться.        Я встаю, чтобы набрать воды и принести тряпки, но она останавливает меня; ее пальцы цепляются за платье матери. Теперь мое платье.        - Диманш.        Волосы у меня на затылке встают дыбом: наконец-то я снова услышала ее голос, услышала свое имя. Забыв о врачевании, я падаю на колени возле ее головы, склоняюсь над ней - от облегчения, от безудержной радости, что она снова со мной.        Она морщит нос.        - Ванна.        Я улыбаюсь и целую ее в щеку, но ее рука обхватывает мой затылок с какой-то возвращающейся прежней силой и направляет мои губы от своей щеки к губам. На вкус она совсем не похожа на розы или мяту, но я не возражаю - я бесконечно рада, что мы целуемся, потому что иначе я бы от всей души хохотала, радуясь освобождению от напряжения и блаженно приветствуя ее возвращение в страну живых.        Она мягко отталкивает меня и пытается сесть.        - Нет, Рэн, тебе не нужно вставать, я принесу…        Она кряхтит и слегка покачивается.        - Ванна, - повторяет она, как заезженная пластинка. - Рэн и Диманш. Вместе идти. Большая вода, много грязи.        Я почти оскорблена.         - Ты не настолько грязная, я уже пробовала…        Она смотрит на меня исподлобья, и я, проследив за ее скрытым взглядом, замечаю слои грязи и корки на своей груди, хотя руки и предплечья я держу тщательно вымытыми. Я тихонько хихикаю и не могу обижаться, а мычу, соглашаясь с ней, потому как тут двух мнений не может быть.        - Наверное, я отвлеклась немного.        Она хватает меня за подбородок.        - Хороший Диманш. Храбрый Диманш. Сразись со змея и победи.               Мое лицо пылает. Доктор Джеймс, конечно же, слыхала подобное и раньше: благодарные пациенты, страстные пациенты, пациенты, готовые упасть к ее ногам за спасение их жизни. Но никогда так. Никогда она не воспринимала благодарность так близко и так лично. Никогда - как Диманш.        - На самом деле Шиен убил змею.        Собачья голова появляется между нами, как по сигналу, его смешная, уродливо-очаровательная морда пылко требует признания.        - Хороший Шиен, - уступает Рэн, грубо похлопывая его по шкуре, что неизбежно приводит его к щенячьему визгу. Однако она не сводит с меня глаз. Ни на мгновение. Даже для того, чтобы спасти свою жизнь.               Вода совсем не холодная - она никогда не бывает холодной. Нервничая, я наблюдаю: Рэн качаясь, плавает на спине, как труп в лунном свете. Змеиные укусы зажили, ее тело побороло инфекцию, но все же, глядя на нее, я задумываюсь о том, какой она была совсем недавно, еще несколько часов назад, еще до того, как села и потребовала ванну и еду. Я изменила порядок ее требований. Это все, что я смогла сделать: у женщины железная воля и, слава небесам, вернувшаяся сила. Она - единственная моя забота. Меня поражает и пугает, когда я вижу ее, распростертой вот так, в жутком черно-белом цвете. Я подплываю к ней и ловлю за ногу, мне нужно проверить, посмотреть ее рану. Она игриво пинает меня.        - Эй!        Я хихикаю и кидаю в ее сторону пригоршню воды, а потом ее голова оказывается под водой. Я испуганно вскрикиваю, когда ее руки обхватывают меня за талию, затягивая в тугие, захватывающие дух подводные объятия.        Она трется об меня, как дельфин, из ноздрей у нее вырываются пузырьки воздуха. Мы здесь как тени, и это слишком возбуждает - совсем не то, что мы должны делать. Я яростно качаю головой, отталкиваясь от нее культей, в то время как мои ноги обхватывают ее бедра. Она наклоняет голову и с рыбьей легкостью поднимает нас на поверхность, мы обе задыхаемся и несколько мгновений восстанавливаем дыхание.        - Трогать?        Ее губы уже на моей шее, как раз на линии подбородка, и от этого простого слова по моему телу разливается тепло. Мои бедра сжимаются вокруг нее. Я пытаюсь протестовать, но слабо, так слабо, что это выходит лишь хриплый вздох:        - Мы не должны…        Ее руки сжимаются вокруг моей задницы, подтягивают и наклоняют меня, пока моя скользкая плоть не трется об нее, и я стону.        Она ослабляет хватку.         - Трогать?        - Черт! - Мои волосы плавают вокруг меня. Они стали длиннее - гораздо длиннее, чем когда-либо носила Миранда Джеймс. Я беспомощно смотрю на свою самоуверенную пациентку, превратившуюся в любовницу, и склоняю голову, признавая поражение. - Если ты… Если ты думаешь, что у тебя есть на это силы. Трогай меня. Пожалуйста.        Она приподнимает меня вверх, пока моя грудь не появляется из воды, а мои ноги продолжают обхватывать ее тело. Моя влажная левая грудь уже у нее во рту, ее ласки жесткие, быстрые и грубые, но именно такие, какие нужны мне.        Я снова стону, а она продолжает тереть, сосать, поднимать и наклонять, пока я не теряю чувство времени, пространства и направления, пока не становлюсь единым целым с водой и луной.              Глава 24               - Мы должны идти, Рэн. Должны выбраться отсюда.        Она необычайно хорошо исцелилась. Только выглядит немного усталой и слегка бледной, но на ней не видно и следа недавней немощи. Весь последний час я говорю без умолку: о Маман, о болезнях головного мозга, связанных с инфекцией, и психологических травмах, о мире, о докторе Джеймс.        Я не знаю, сколько из этого всего она поняла. Похоже, все же уловила суть. Я надеюсь.        - Ми-ранда, - говорит она, и я ободряюще киваю.        - Да, это я.        Она выглядит потерянной. Еще более потерянной, чем я когда-либо видела, и я не знаю: может ли она себе представить...        Она берет мою руку и подносит к губам, ее поцелуй - как прикосновение перышка к моей ладони.        - Хороший Диманш.        Я вздрагиваю. Дрожу, но твердо стою на своем.               Мы хороним Маман в том месте, где она сидела. Кажется кощунством убрать ее куда-то после стольких лет. Мое сердце снова болит за Элоди и ее странных спутников, оказавшихся с ней в одной могиле: кости давно умершей собаки и гниющая левая ладонь, которая когда-то была частью меня. Но все это из одной коллекции. Обломки выживших. Бюро находок Безымянного острова.        Мы заканчиваем собирать скудные пожитки Рэн и Маман: одеяло, календарь, дневник, множество предметов домашнего обихода, которые Рэн мастерила годами: веревки, ремни, глиняные горшки и сковородки. Рэн связывает их в узелок и взваливает на плечо, а я несу на спине ее сумку и свою сумочку, перекинув через плечо. Шиен неуверенно виляет хвостом. Мы переезжаем.               На этот раз дорога до пляжа кажется мне ближе. Я подозреваю, мы выбрали другой, менее окольный путь, чем тот, по которому я бродила много месяцев назад.       После времени, проведенном в джунглях, белизна песка ослепляет; волны, набегающие на берег, заставляют мой пульс учащаться. Я подхватываю культей под руку Рэн, и она, остановившись, прижимает меня к себе, пока я не задыхаюсь. Мои волосы влажные там, где она прижимается к ним лицом. Я не настаиваю на том, чтобы смотреть на ее слезы.        Наконец она отпускает меня, разворачивается и указывает на что-то вдалеке. На секунду я думаю, что это корабль. Корабль! Но, конечно же, это не так. Это куча палок и камней. И что-то хлопающее на ветру. Это мой бюстгальтер, привязанный на шесте.        - Черт побери! Я не думала, что он продержится так долго.       Рэн причмокивает губами.         - Ми-ранда вязать хороший узел.        Я подозрительно покосилась на нее.         - В самом деле?        - Рэн помогать очень мало.        - Хм, - я придвигаюсь поближе к ней. - Да, это так. Но почему ты не вышла ко мне? Почему ты не пришла, когда я звала?        Она опускает голову и тянет меня к каменной хижине без крыши.        - Испуг. Страшно видеть Дим-ранда. Выходить из моря, выходить как Маман. Маман спит.              Рэн плетет новую крыша так непринужденно, как будто в этом нет ничего сверхъестественного. Но с другой стороны, она, должно быть, сотворила их сотни за эти годы, медленно и кропотливо изучая и совершенствуя навык, который изобретали и которым пользовались давным-давно наши предки. Размышляя над этим и наблюдая за ней из-под ресниц, я пытаюсь вести домашнее хозяйство. Распаковываю наши безделушки и инструменты, выбрасываю старые пальмовые листья, которые составляли мою первоначальную кровать, и заменяю их новыми. Как смог шестилетний ребенок выжить здесь? Как может это существо сорока с чем-то лет сидеть передо мной, скрестив ноги, и несмотря ни на что, плести новую крышу для еще одного временного убежища?        Когда я думаю обо всем, что могло случиться с ней, на меня наваливается свинцовая тяжесть донкихотского горя.        - Жаль, что я не смогу вернуть тебе твою жизнь, Рэн. Это просто нечестно.        Слова вылетают у из моего рта прежде, чем я успеваю их осмыслить, перефразировать так, чтобы она смогла понять их. Она смотрит на меня.        - Рэн жив. Спасибо, доктор. Дим-ранда храбрый.        Я отрицательно качаю головой.         - Я не храбрая. Мне до смерти страшно. Ты храбрая, раз согласилась... пойти со мной, несмотря ни на что.        Она сбрасывает листья с колен и встает. Я недоуменно моргаю.        - Рэн идти с Диманш. Идти к черту.        Она протягивает мне руку, и это такой милый, защитный жест. И такое неверное понимание того, о чем я говорила, что я начинаю дрожать, беспомощно, едва сдерживая смех.        Губы Рэн кривятся. Я кладу свою руку в ее и позволяю ей помочь мне подняться, ее улыбка становится шире, на щеках появляются ямочки, и я срываюсь, бросаюсь к ней на шею, истерически смеясь.        - Мне очень жаль, Рэн. Прости, - бормочу я. - Не бойся!        - Дерьмо, - говорит она, идеально подражая моей интонации, и я чуть не впадаю в истерику от смеха.        Я смеюсь и плачу, а она прижимает меня к себе, гладит по спине, шепча тихо, но решительно:         - Хороший, Хороший. Хороший Диманш.               Поднятая наверх крыша держится. Мы держимся. После нескольких месяцев, проведенных в зеленых зарослях джунглей, я испытываю облегчение, оказавшись на открытом месте, у моря. Несмотря на первоначальные сомнения, Рэн тоже не возражает. Нет, из нас троих Шиен, кажется, больше всех тоскует по дому. С наступлением темноты я часто вижу его сидящим спиной к нам и под нескончаемый шум накатывающихся волн жалобно скулящим, повернувшимся носом в сторону леса.        В такие моменты Рэн имеет привычку нападать на него, и в результате веселой драки между собакой и женщиной песок летает повсюду. Я всегда долго наблюдаю и наслаждаясь демонстрацией выходок моей возлюбленной, ее мускулами, туго натянутыми под кожей, и бесценно-смешным выражением морды Шиена. Я почти подозреваю, что им нравится устраивать такие шоу специально для меня. Это, конечно же, отвлекает все наши мысли от чего-то еще, кроме как здесь и сейчас.               Здесь и сейчас. В последнее время я часто думаю об этом. Если бы можно было жить - так сказать, вечно - здесь и сейчас.        Сама мысль об этом идет вразрез со всеми моими базовыми культурными программами, заставляет меня чувствовать себя безответственной, злой и распутной. И все же.        - Откуда взялся Шиен? - спрашиваю я снова в один из таких вечеров, когда оба борца, потные и довольные, терпят взаимное поражение, и я имею честь видеть, как их головы лежат на коленях у меня, сидящей у огня, по одной голове на каждой ноге. Мои пальцы неторопливо чешут у Шиена за ухом, а Рэн прижимает мою культю к своей щеке, ее глаза закрыты, лицо такое умиротворенное, что мое сердце сжимается в груди, как кулак - счастливый кулак, если такой вообще существует. Нежный, яростно любящий кулак.       Рэн неохотно открывает один глаз и смотрит на меня. Она уже привыкла к моему любопытству. Знает, что нет смысла притворяться, будто она меня не слышала.        - Малыш Шиен, - говорит она. - Маман малыш Шиен спит, Маман Рэн спит. Друзья. Охотиться и выть вместе.        - Но... - Я не знаю, как это выразить. - Но Шиену ведь не может быть больше десяти лет?        Она ничего не знает о годах. Я не смогла объяснить ей тонкости течения времени. Пробую снова.        - Долго, много дождей, Рэн был один?        Я прикусываю язык. Мне не хотелось огорчать ее, тыкать пальцами в ее раны, но она просто улыбается. Улыбается и мечтательно смотрит на меня.        - У Рэн есть Шиен, есть Дим-ранда. Очень, очень любить.              Глава 25              В море мы плаваем вместе. Поначалу настороженная Рэн вскоре наслаждается соленой плавучестью бесконечной синевы, по-собачьи гребя под себя и плавая рядом со мной, пока я делаю не совсем изящные гребки своими руками: одной длинной и одной три четверти. Иногда, там, где дно под нами уходит вниз, где я теряю ощущение, не понимая, лечу ли я или плыву, или что-то среднее между ними, я думаю о мужчине, Хаве, отце Рэн, его обглоданных любимой женщиной костях, покоящихся где-то в глубине. Мой разум становится непривязанным, расплывчатым, изменчивым. Я думаю о том, что все мы сначала поглощены, потом извергнуты и, наконец, разрушены и развеяны Временем.        Я думаю о дедушке и Эффи, о том, как мне не хватает их, и о том, что нет корабля, построенного человеком, который мог бы вернуть меня к ним.        Я думаю о родственниках Маман, о Клэр, о бабушке с дедушкой, о том, как они, должно быть, еще много лет назад смирились со своей потерей, если вообще с этим можно смириться.        А потом, медленно, сначала с усилием, я стараюсь вообще ни о чем не думать.               - Что? - Рэн отодвигает моллюска ко мне и выглядит такой же растерянной, как и тогда, когда столкнулась с тайной моей отрезанной руки.        Я улыбаюсь.         - Ты уже ела их, но не помнишь. У тебя тогда была высокая температура. Они для еды. Я подумала, что мы могли бы набрать их на обед.        - Есть? - Она выглядит ошеломленной. - Дим-ранда ест камни?        Хихикая и качая головой, я беру перочинный нож и показываю ей, чтобы она положила моллюска на мою самодельную разделочную доску для кокосов. Это одна из первых вещей, которые я сделала для себя и которая приближает меня к современным удобствам. Я невероятно горжусь собой. Бесконечно!        - Я открою ее для тебя. Это деликатес, честное слово. Уверена, Маман одобрила бы.        С фирменным недовольным выражением на лице Рэн кладет передо мной противного для нее моллюска и внимательно наблюдает, как я нахожу почти невидимый шов между двумя раковинами и протыкаю его лезвием. Ее губы образует бессознательное "О". Мне хочется поцеловать ее, но я сдерживаюсь, вырезаю мясо моллюска и возвращаю ей его на половинке раковины, как устрицу.        - Просто откинь голову назад и позволь ему скользнуть в рот. Поверь мне, тебе понравится.        Следуя моим инструкциям, она не сводит с меня потемневших глаз, и, чтобы успокоить ее, я выбираю еще одного моллюска из кучи, собранной в ближайшем ручье, и повторяю ее действия. Когда мягкая, скользкая плоть встречается с моим языком, я закрываю глаза, а мои шея, руки и верхняя часть бедер покрывается мурашками.        - Что? - Рэн что-то бормочет, и когда я снова открываю глаза, то замечаю, что ее взгляд прикован к моим соскам, твердым и торчащим сквозь тонкую ткань платья.        Я краснею, а Рэн склоняет голову набок.        - Диманш любит камешки, хорошо, как манго.        - Это просто… Моллюски мне кое о чем напомнили, - отведя взгляд в сторону, я еще больше краснею, хотя и не знаю, почему именно. Я разделила с этой обнаженной женщиной свою жизнь. Почему бы не разделить с ней и это?        - Что? - снова спрашивает она, и для того, кто так скупо использует слова, она точно знает, как извлечь из них максимальную пользу.        - Я… Это нелегко объяснить. Я покажу тебе позже, хорошо? Если ты этого захочешь.        - Ладно. - Она решительно кивает. - Хочу.        Я невольно улыбаюсь. От одной только мысли об этом меня захлестывает поток плотских чувств. Я киваю в ответ и поворачиваюсь, чтобы позаботиться об остальных моллюсках.               Тем вечером в ее руках я достигаю оглушительного, душераздирающего оргазма. Этому более чем поспособствовала мысль о том, где мои губы и язык будут находиться, что исследовать, как крепко мою голову сожмет коленями Рэн…        Когда я прихожу в себя, она нежно гладит меня, ее дыхание глубокое и успокаивающее, по счастливой случайности мы все еще лежим на нашей свежей воскресной постели.        Я не знаю, воскресенье ли сегодня. Названия дней недели я выбираю бессистемно, в соответствии со своими впечатлениями и настроением. Сегодня для меня воскресный день в апреле. Рэн - королева острова, а я - ее верный паж, ее фрейлина, ее лекарь.        Вот так перевернулась моя жизнь. Как же чудно!        - Я хочу попробовать тебя на вкус.        Слова, звеня, вылетают из моего рта, как драгоценные металлы, дорогие монеты, а я сама(вся такая угловатая, почти квадратная и неуклюжая) пылаю от желания.        Брови Рэн приподнимаются.        - Вкус?        - На самом деле я не буду есть тебя буквально, - успокаиваю я, дрожа в ее теплых крепких объятиях, даже сама не совсем понимая то, что говорю. - Это просто выражение такое, это… то, о чем мы говорили раньше. С моллюсками?        - Показать, - она наклоняет голову, доказывая, что действительно помнит. - Да.        Я приподнимаюсь на локтях и целую ее, провожу кончиком языка по ее губам, пока она не раздвигает их с тихим, бесконечно возбуждающим стоном.        - Вот это, - шепчу я, все еще слегка касаясь губами ее губ. - Я хочу сделать это там... - Я толкаю свое бедро между ее ног. - Вот здесь.        - Хороший, - говорит она (ее любимое выражение на данный момент), добродушно похлопывая меня по заднице в знак согласия. - Да.        Это не то страстное одобрение, на которое я надеялась, но я понимаю, что ради ее похвалы мне придется как следует потрудиться.        И я делаю это.               Я делаю это до тех пор, пока полностью не пропитываюсь ею, пока мы обе не охрипли и не размякли до такой степени, как будто лишились костей. Пока я не нахожу и не пожираю (образно говоря) каждый уголок ее пышной промежности, пока не могу отличить свой язык от ее набухших губ, кончик моего носа от ее напрягшегося клитора. Я потеряла счет нашим оргазмам, приходам и уходам, нашим общим и отдельным существованием.        Когда она наконец-то больше не в силах терпеть, она склоняется надо мной и тащит меня наверх по своему судорожно сокращающемуся телу, напевая и ворча, шепча отчаянно и свирепо:        - Хороший, хороший. Хороший Диманш. Хороший.        Я кашляю и смеюсь. Если честно, я улетаю с феями. Полностью и окончательно выписываюсь из отеля.              Глава 26              Рен бродит по джунглям в поисках еды, а я расхаживаю взад и вперед по пляжу - бесцельно, просто ради удовольствия почувствовать песок под ногами, между пальцами, ради спокойных, бодрящих запахов моря, соли и ничего более.        Доктор Джеймс, верная себе, вполглаза следит за горизонтом, а я постукиваю пальцем по ключице в такт давно забытой мелодии.               И тут я вспоминаю.        Я вспоминаю, как она встала и оделась - доктор Миранда Джеймс, терапевт, я имею в виду, как будто она действительно собралась в тот день отправиться в выставочный центр. Я помню, как она положила свой паспорт, ключи и бумажник - все, по чему ее можно было бы легко опознать, - в ящик стола в номере 206 отеля "Даниэль". Я помню, как из порта в Сиануквиле она отправилась на маленькой рыбацкой лодке - экскурсия для небольшой группы туристов, как получила несколько косых взглядов из-за своего наряда, неподходящего к данному случаю. Странно было видеть ее со стороны - целой и невредимой. Обе ее руки с идеальным маникюром на пальцах, вцепившимися в перила, когда лодка,покачиваясь, отправилась в море. Странно ощущать ее неимоверное страдание, ее утраченное чувство жизни. Более чем странно слышать гул ее пульса спустя несколько часов, когда лодка, окруженная со всех сторон водой, остановилась, и руки всех, кто находился на борту были заняты одним делом: вытаскиванием сетей с рыбой. А смертельно несчастная Миранда, скрылась от всех на опустевшей корме, откуда… она…        Она сделала решительный шаг за борт лодки.        Остальное она не помнит. Даже она.               Я вспоминаю о Дэни. Какой сияющей она выглядела в свадебном платье. Насколько ее свадьба застала меня врасплох. Как отвратительно я чувствовала себя - маленькой, брошенной и осиротевшей, несмотря на всю свою самодостаточную гордость врача-спасателя, несмотря на свои дорогие привычки, несмотря на свой образ жизни в мегаполисе.        И тогда я отправилась в Камбоджу. И вышла в море на лодке.               Я бегу изо всех сил. Мое сердце стучит в кончиках пальцев, дыхание хрипит, подошвы бьются и скользят по рыхлому песку.       Там лодка. На краю моего поля зрения появилось судно, и я не ошибаюсь; мне даже кажется (но так ли это?), я слышу его громкий, гулкий зов, рассекающий внезапно ненормально неподвижный воздух. Птицы спрятались в джунглях. Рыбы притихли в море. Я задыхаюсь от напряжения, от страха, от непреодолимой потребности добраться до нашего жилища.       "Подорожник", как мы его окрестили, - диковинное сооружение, которое я возвела много-много месяцев назад, чтобы привлечь внимание всех и каждого моряка, проходящего мимо на корабле или лодке. Рваные остатки моего бюстгальтера на косточках все еще развеваются на ветру.        Я изо всех сил ударяю по шесту, всем своим весом наваливаюсь на него, и он сгибается - да, он ломается! Крича, как шимпанзе, я хватаю фиолетовое кружево, а остальное оставляю лежать, как куча обломков - надеясь, что любой, посмотревший в бинокль или в подзорную трубу, или телескоп, ничего, кроме обломков не сможет разглядеть. Со сдавленным горлом, со слезами, бегущими по моим щекам, названия которым не могу дать, я бегу в заросли джунглей и скрываюсь из виду.               А она уже здесь. Конечно же, она здесь. Ни разу со "Дня Змеи", она никогда не отходила от меня слишком далеко, оставаясь в пределах слышимости. Две сильные, любящие руки протянулись ко мне и обняли беспрекословно, а Шиен гулко приветствовал меня лаем под названием "Добро пожаловать домой".        После того что показалось мне вечностью, она ослабила хватку и вытерла мои слезы нежными пальцами.        - Нет идти -  произносит она, но это скорее утверждение, чем вопрос, потому что она знает. Она всегда знала.        - Нет, - отвечаю я, а затем произношу так, как обычно говорит Рэн, без какой-либо привязки ко времени и месту, без начала и конца:              Увидеть мир в одной песчинке       И Космос весь - в лесной травинке!       Вместить в ладони бесконечность       И в миге мимолетном вечность!                     Конец