В ладони

      Глава 8               Это самая уродливая собака, которую я когда-либо видела, и она пригвоздила меня к земле.        У меня кружится голова от недостатка сна, от усталости и, как ни странно, от ярости. Из зловещего вида пасти животного свисает струйка слюны, у него мало зубов, но единственный верхний клык острый.        Его рычание выглядит игривым.        - Слезь с меня, большой хулиган!       Залаяв, собака хватает меня за горло. Я обмочилась от страха и испуганно кричу. Перочинный нож все еще у меня в руке, и я поднимаю его…        Раздается громкий свист, и собака исчезает. Я пытаюсь сесть, но не могу: большая грубая рука заменяет собачью хватку на моей шее. Пара глаз с большим количеством белых пятнышек вокруг темно-коричневой радужки приближается к моим.        Я обмякла, выронила нож и раскинула руки сначала в стороны, а потом вверх. Универсальный знак капитуляции.               Человек - Глаз - находится так близко от меня, что мы дышим одним воздухом. Я осторожно замедляю дыхание и облизываю губы, хочу сказать "пожалуйста" (не убивай меня), но это звучит как:       - Хрх.        Тело, лежащее на мне, не шевелится. Оно тяжелое и прижимает меня к земле, твердое, мускулистое бедро давит на мою испачканную мочой промежность. Я краснею и мысленно качаю головой. Меня пытается затолкнуть в землю неизвестный злоумышленник, я едва избежала смерти от утопления, от некроза, от голода и обезвоживания, но я переживаю, что мой возможный убийца или возможный спаситель заметит, что мои штанишки мокрые?        - Хрх, - снова предлагаю я, и на этот раз рука на моем горле немного расслабляется. Глаза прищурились. Горячее дыхание с моих губ перемещается в сторону, скользя по щеке, и незнакомец отрывается от меня… Несмотря на влажное тропическое окружение, я чувствую себя... обделенной каким-то образом, замерзшей и невыносимо одинокой. Непролитые слезы щиплют мне глаза. У меня чешется нос. Я поднимаю руки и обнимаю себя.        Рядом со мной стоит квадратная пара ног. Ошеломленная увиденным, я поднимаю взгляд и вижу женщину, обнаженную, крепко сложенную, но красивую, с маленькими упругими грудями подростка, но с лицом, которое, кажется, потрёпано Временем.        Глаза ее блуждают по моему распростертому телу, ее лицо не выдает никаких эмоций, никакой реакции, кроме любопытства.        Я почесываю культю.        - Quoi? (Что? Французский язык) - Ее глаза широко распахиваются. Она закидывает руку за спину, и я понимаю, что на ней кожаная сумка, оттенок которой так близко подходит к ее тону кожи, что вполне может казаться частью ее самой.        - Pourquoi? (Почему)        Она жестом указывает на мою руку без ладони, открывает сумку и вытаскивает…               Я кричу во всю ширь горла. Но безуспешно. Безумная островитянка продолжает держать мою ладонь - мою гнилую, наполовину истлевшую, отрезанную мной ладонь! - протягивает ее ко мне, трясет ею, а затем она опускается на колени и пытается пристроить ее к моей культе.        Я поворачиваю голову в сторону и изливаю на землю скудное содержимое своего желудка. Где-то слева от меня воет собака. Когда женщина прижимает мою гнилую ладонь к культе, я чувствую, как мягкая, похожая на слизь плоть скользит по моей коже. Я задыхаюсь и снова блюю от ее запаха, от ее ощущения, борюсь с гулом в голове и в ушах, угрожающим мне потерей разума. Я не теряю сознания, да поможет мне бог, или дьявол, или тот и другой вместе.        - Стой! - кричу я. - Пожалуйста, прекрати!        Женщина продолжает свою безумную попытку вернуть ладонь на место. Она морщит лоб. Ее непроницаемые глаза снова скользят по мне, и она повторяет свой вопрос:       - Почему?        Что-то щелкает в моем затуманенном мозгу. Французский язык сдан на 5, целую жизнь назад, несколько жизней назад - но я смогу это сделать; это язык, который я знала, ну, или почти знала, я могу говорить на нем:       - Elle est cassee. Cassee. (Она сломана. Сломана.)        - Cassee? - выразительные брови женщины взлетают вверх. - Faut pas repar?? (Нет ремонтировать?)        - Нет, -  произношу я, качая головой, изо всех сил стараясь говорить по-французски. Я вся дрожу, если уж на то пошло. - Вполне возможно. Je t’en pris. Laisse-la. (Пожалуйста. Оставь ее.)        Наконец-то она убирает ладонь с моей культи. Я прерывисто вздыхаю.        - Dommage. (Жалость) - Женщина, периодически прищелкивая языком, поглаживает вонючую плоть и мою травмированную руку. Ее глаза стали мягкими и печальными.        - Oui. (Да) - Мои веки тяжелы и медленно двигаются, мой голос, кажется, доносится откуда-то издалека. - Tant pis... (Очень жаль…) Печалька.               Мне очень, очень хочется спать. Последние три дня я провела на ногах, продвигаясь к неведомому сердцу этого клочка земли, по почти непроходимой местности. Я могла бы воспользоваться мачете или топором, но все, что у меня было - этот маленький перочинный нож, сумочка, набитая кокосовыми орехами и остаток никотиновой жвачки. Громоздкие, самодельные сандалии я в какой-то момент потеряла. Не знаю точно, когда.        И ради чего все это? Какой помощи я могу ожидать от этой сумасшедшей, от этого дикого ребенка, который повсюду таскает в своей сумке человеческие останки - выкопанные из песка! Но когда она это сделала? Как давно она наблюдает за мной?        Фигура рядом сдвигается. Я кладу культю на ее ногу, и простое ощущение теплой кожи на моей собственной, мельчайшие вибрации жизни, проходящие через это существо, заставляют меня дрожать и вздыхать.        - Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста. Ne bouge pas. (Не уходи).        Ее глаза моргают, глядя на меня. Положив руку на колени незнакомки, я перестаю бороться с неизбежным и закрываю тяжелые веки.              Глава 9               Он сладкий и желтый. Хотя желтый - это не вкус, а цвет, но мой разум стремится оценить то, что чувствует, и дать этому имя: плод, мягкий, с косточкой, а когда он созреет, это…       "Манго".        Мои веки дергаются. Я облизываю губы, жую и глотаю - начинаю есть еще до того, как полностью просыпаюсь. Мурашки удовольствия покалывают мою кожу. Как же хорошо, я хочу, я жажду, мне нужно больше.        Еще один кусочек плода попадает мне в рот. Я жадно посасываю его.       - Ммм, - моя рука поднимается к шее. Я липкая от фруктового сока и пота - интересно, как долго это продолжается? Мои глаза напрягаются, чтобы сфокусироваться, горло слегка раздувается.        - Хороший, хороший.        Чья-то рука ласкает мой живот. Грубая ладонь на моей коже - на моей полностью обнаженной коже - вызывает во мне трепет, который не имеет ничего общего с удовольствием от кормления. Я напрягаюсь. Рука исчезает, но только для того, чтобы сунуть мне в рот свежий кусочек манго.        Мои соски возбуждены и устремлены к небу. Мой живот, как и шея, как все мое тело с ног до головы и обратно, они обнажены и уязвимы. Позорно, смущающе возбуждены.        Быстро сев, я скрещиваю руки на груди и,стесняясь, смотрю ей в глаза.        - Что ты делаешь? Где я? Где моя одежда?        Лицо островитянки ничего не выражает. Я борюсь с желанием дернуть ее за спутанные черные волосы, броситься к ней и...        - Одежда? - Я показываю на свое обнаженное тело, одновременно делая все возможное, чтобы прикрыть его. - Или?        Женщина вскидывает голову и ловит пальцем капельку пота, стекающую по моему лбу.        - Trop chaud. (Очень жарко).        Воздух практически полностью покидает меня. Да, мне слишком жарко - лихорадка, кажется, снова пришла и ушла, и я полагаю, что снять с меня одежду было разумным поступком. Как и кормить фруктом, поддерживая водно-соляной баланс. Я склоняю голову.        - Merci, (Спасибо) - неохотно бормочу я.        Островитянка молчит, затем встает и отходит от меня. Дикая собака, отдыхающая недалеко от нее, встает и следует за ней.        - Подожди! - Обнаружив перспективу снова остаться одной, я, как большая плакса, с трудом поднимаюсь на ноги, и слезы немедленно начинают течь по моему лицу. - Пожалуйста, я не хотела…        Женщина наклонилась и что-то поднимает с травы. Вернувшись, она протягивает мне пиджак и юбку, выстиранные, высушенные и аккуратно сложенные в квадраты.        - Одежда.        - О! Но… - Я забираю сверток, как будто принимаю доставку из химчистки в отеле "Даниэль". Одежда выглядит идеально, роскошно чистой и хрустящей, полностью не соответствуя нашему окружению. - Как ты?        Глаза хитро скосились.         - Рэн чистый. Одежда для Диманш. А теперь идти, идти.        Она говорит на французском, на детском французском, и я не уверена, то ли это специально для меня, то ли под этим скрывается другой язык, родной. Сейчас это не имеет значения. На данный момент все, что я чувствую, - это глубокое, бездонное, невыразимое счастье от такого простого подарка, несмотря на полное отсутствие его практического применения в том месте, где мы находимся: моя одежда тщательно выстирана, прополоскана и высушена. Я прижимаю сверток к груди.        - О, спасибо, спасибо!        Островитянка поднимает с земли свою сумку.        - Идти вместе, Диманш и Рэн.        - Диманш? - Я натягиваю пиджак. Я уже и забыла, как неприятно ощущается этот материал на коже. Островитянка совершенно права. Под защитным пологом джунглей ходить голым бесконечно предпочтительнее. Это просто… Хорошо. - Рэн?        Губы женщины едва заметно кривятся - первый призрак одобрительного выражения лица, которое я заметила у этого странного существа.        - Диманш. - Она решительно постукивает пальцем по моей груди.        - О! - Она назвала меня. Это, несомненно, высокомерно, своевольно и практически граничит с хамством, но, учитывая все обстоятельства, довольно практично. - Меня зовут Диманш.        Она кивает с выражением глубокого удовлетворения на лице, которое наполовину комично, наполовину тревожно. Я касаюсь рукой ее груди, и она замирает, а ее челюсть отвисает.        - Рэн?       В ответ она кивает. Внезапно ее проницательные глаза отказываются встретиться с моими.        - Идти, - хрипло повторяет она. - Диманш, идти.              Глава 10               Шиен уверенно бежит впереди нас. Это имя - вообще не имя. Шиен - это на французском собака, ясно и просто. Так почему же Рэн не назвала меня Человеком или Женщиной? Диманш - звучит приятно, заставляет меня думать об ангелах, позволяет мне чувствовать себя важной, в некотором роде реальной: кем-то, кто заслуживает настоящего имени. Только когда начинает сгущаться тьма, я вспоминаю, что на самом деле означает это слово. Шиен останавливается, на его рыжевато-коричневой шкуре отражаются последние лучи солнца, падающие с запада - или с той стороны, которую я считаю западом. У меня нет ни малейшей взаимосвязи с тем, что я когда-то была хорошим мореплавателем.        Диманш - на французском означает воскресенье.        Меня назвали в честь дня недели.               Когда островитянка останавливается рядом с псом и оглядывается вокруг почти так же, как он, я спрашиваю, чувствуя себя задетой:        - Какой сегодня день недели, Рэн?         Рэн не отвечает. Она не из тех, кто говорит просто так, если у нее нет какой-то информации, которую она сама считает жизненно важно донести до меня. Я проглатываю кислый привкус во рту.        - Куда мы идем?        Рэн накрывает ладонью мои губы. Другой рукой она плотно прижимает меня к себе, ее предплечье давит как тиски на мои ребра. Я давлюсь и отплевываюсь. Затем я чувствую дыхание Рэн возле своего уха и ее едва слышное:        - Молчать.        Больше ощущение, чем звук. Мое тело расслабляется. Пульс Рэн бьется о мой позвоночник.        Что-то шевелится в листве. Влажный, жесткий, шлепающий звук движущейся плотной поросли предупреждает о чем-то большом, но тихом. Шиен подходит поближе к нам: Рэн и Диманш, Диманш и Рэн, заключенные в не совсем любовные объятия.        - L'Ours, (Медведь) - шепчет Рэн мне на ухо, и так оно и есть: огромный медведь неторопливо пробирается между стволами деревьев. Его голова поворачивается к нам, и белая морда изящно нюхает воздух. Однако он быстро теряет интерес к нам и продолжает свой одинокий путь. Мои ноги превратились в желе. Я благодарна и смущена, что Рэн без особых усилий удерживает меня в стоячем положении.        - Охота, милый, - напевает Рэн, медленно ослабляя хватку и позволяя своей руке опуститься с моего рта туда, где кажется, было ее любимое место: поперек моего живота. Она легонько похлопывает по нему. - Нет плохо.        - Проклятье! - ругаю я сама себя, блаженно пытаясь игнорировать enfant terrible (ужасного ребенка), который все еще держит меня и все еще дружески ласкает. - Кажется, я опять обмочилась.        - Голод, - подсказывает Рэн, и я не уверена: вопрос это или объявление. - Кушать.               Как если бы я была младенцем, потерявшемся в лесу, Рэн усадила меня на землю и оставила Шиена охранять меня. Затем она достала из сумки еще одно манго и положила его мне на колени.        Я нерешительно поглаживаю фрукт и не могу не вздрогнуть от мысли, от которой мой желудок сжимается: это не первый раз, когда одна из моих ладоней лежит на этом фрукте.        - Ты все еще ходишь с этой мерзостью? - Я смотрю на ее рюкзак, в котором она хранит мой ужас и еду.        Рэн показывает на манго.         - Сладко. Для Диманш.        Я глубоко вздыхаю.         - Ладно, ладно. Я съем его. А ты разве не хочешь?        Она упрямо молчит, явно ожидая, когда я сделаю то, что мне сказано.        - Прекрасно. Тогда будь по-твоему. - Я подношу фрукт ко рту и откусываю большой кусок. Сок стекает по моему подбородку. Во второй раз за сегодняшний день - может быть даже за воскресенье, а может, и нет - губы дикарки скривились в подобии улыбки. Она поднимает руки и переводит пристальный взгляд с меня на Шиена.         - Отдыхать.        Я продолжаю грызть сочный фрукт и отказываюсь отвечать. Возможно, я помню недостаточно, чтобы понять свое прошлое, настоящее и опасное будущее, но одно мне совершенно ясно: я не привыкла подчиняться приказам.        Я все еще размышляю о себе, когда Рэн поворачивается и исчезает в зарослях, а Шиен тихо скулит, прежде чем плюхнуться на задние лапы рядом со мной. Он исподтишка хмуро смотрит на меня, явно размышляя о том, куда, черт возьми, ему идти? Как бы мне не было неприятно это признавать, но, даже если лихорадка снова поднимет свою уродливую голову, под надежной защитой моего странного окружения, снабжающего меня манго, водой и заботой, это именно то, что мне нужно. Правда в том, что Рэн - это дар божий для меня. Вот только если бы она дала отдохнуть своему властному, решительному настрою.        И еще перестала прикасаться ко мне так, от чего у меня голова идет кругом.        - Дико и неуместно, - ворчу я, хихикая над собственным остроумием.        Шиен рычит.        - О, захлопни свой зубальник, ладно? - Я протягиваю ему последний кусочек манго и улыбаюсь, когда пес радостно хватает мое предложение мира, его длинный шершавый язык щекочет мою ладонь.              Глава 11               Вернувшаяся после наступления темноты Рэн, застала меня дремлющей; моя левая рука лежала на спине Шиена. Мне хочется и дальше злиться на нее, но я не могу, хотя она приласкала меня почти так же, как Шиена, словно говоря, что я вела себя очень хорошо. Да, это действительно так. Она принесла связку свежевыловленной рыбы - я не вижу ее, но чувствую запах и слышу радостный вой пса, когда она бросает ему одну рыбину.        Я чуть не плачу от радости, потому что она вернулась, и с трудом сдерживаю желание броситься к ней на шею и требовать с нее обещания никогда больше не покидать меня. Ради этого я готова отрезать себе правую ладонь. Фигура речи, конечно же. В конце концов, это для меня теперь практически невыполнимо.        Рэн бросает мне на колени рыбу - два холодных, пухлых и скользких серебряных экземпляра. Хотя под луной все выгладит серебряным, что-то... что-то дергает меня, какая-то полузабытая строчка из стихотворения. Рэн переводит взгляд с рыбы на мою сумочку. Я растерянно щурю глаза, пытаясь разглядеть ее черты, но это невозможно: прямо за ней светит луна.        - Резать, - наконец произносит она, словно ломая голову над глаголом. - Хороший Диманш.        Конечно. Дрожь пробегает по моей спине, странная смесь отвращения, восхищения и гордости. Всего несколько дней назад она видела, как я потрошила рыбу. Она знает, что я умею обращаться с ножом.        - Диманш резать, - повторяет она. - Рэн огонь.               - О! Прелестно, - говорю я и, найдя в сумочке перочинный ножик, приступаю к выполнению поставленной задачи. - Я не знала, что у тебя есть спички. Я довольна. Слушай, когда мы доберемся до твоего дома, может быть, я смогу воспользоваться твоим телефоном или радио, или еще чем-нибудь, что ты используешь для связи с внешним миром? Или, может быть, ты уже позвонила... и помощь в пути?        Островитянка игнорирует поток моей болтовни, как делала это весь день. Вместо этого она строит пирамиду из маленьких веточек, листьев и более крепких веток и достает что-то из своей сумки. Не спички. Похоже, это всего лишь два куска камня.               В этот момент она как будто нечаянно щелкнула во мне какой-то выключатель, и воспоминания нахлынули на меня. Дэни и я, безымянная я, находимся в лесу недалеко от наших домов и пытаемся развести огонь, как это делали пещерные люди в наших причудливых учебниках истории для младших классов. Это был сырой и серый день, я дрожала всем телом, ожидание превратилось в страдание, пока я часами сидела на холодной куче листьев, наблюдая, как Дэни стучит двумя камушками друг об друга. Дэни яркая и светлая, Дэни с кудрявыми волосами, Дэни - моя соседка, Дэни - моя первая…       "Этого никогда не будет".        Рэн требуется целых десять секунд, чтобы разжечь огонь из искры. Она дует на него, и в оранжевом свете я вижу веселый огонек в ее блестящих глазах. Позвякивая камнями, как кастаньетами, она кладет их обратно в сумку.        - Огонь, - беспечно говорит она, а мне хочется стереть самодовольное выражение с ее лица, потому что Дэни так долго старалась, а она просто… Но я этого не делаю, я слышу, как радостно кричу:        - Ух ты!               Ее улыбка становится шире. Она откидывается назад и, положив руки на бедра, беззастенчиво разглядывает меня в свете пламени.        Жар ползет по моей шее, щекам, покалывает кожу головы. Сердитая и смущенная, я возвращаюсь к работе и злобно разрезаю бедной рыбине жирное брюхо.        "Гребаное тщеславие, бля…" Я провожу ножом до самой головы. Она не первый человек на планете, который сумел разжечь костер.        И я не первый человек, который разделал рыбину или две, сидя у костра. Но даже в этом случае я не могу скрыть удовлетворение от хорошо выполненной работы, которое отражается на моем лице и в моих движениях, когда я насаживаю плоды своего труда на палки, протянутые мне Рэн.        - Хороший, хороший, - напевает она и кивает, а я ерзаю на месте и прихорашиваюсь, как ребенок, получивший снисходительный комплимент от любимого дальнего родственника.               После этого мы почти не разговариваем. Рэн жарит рыбу на огне, запах и ожидание моей первой приготовленной еды с тех пор… как…заставляют мой желудок урчать громче, чем у Шиена. Я пристально смотрю, разинув рот, пока не понимаю, что смотрю я не только на готовящееся блюдо, но и на обнаженную кухарку. Я резко отворачиваюсь и, протянув руку, подзываю Шиена. Он подозрительно принюхивается ко мне. Затем, словно вспомнив о подношении в виде кусочка манго, он высовывает язык и облизывает мою руку.        - Нет укус, - замечает Рэн, и в ее явно ровном тоне заметно смущение. - Хороший Шиен. Хороший Диманш.        У меня волосы встали дыбом. Если она ожидала, что он укусит меня, то почему, уходя, не предупредила, чтобы я не пыталась подружиться с этим зверем? Не то чтобы у меня был излишек конечностей.        Шиен прикусывает мой палец. Я кричу, слишком остро реагируя на укус, я знаю это, но я устала, голодна и... и застряла на проклятом необитаемом острове!        - Любовь укус, - пожимает плечами Рэн, вытаскивая горячую, поджаренную рыбу из огня и перекладывая ее на широкий зеленый лист, который я раньше видела только по телевизору (я совершенно уверена в этом). - Нет проблема.        - Это может стать проблемой для меня, большое спасибо, - хмурясь, говорю я, но тихо и по-английски, потому что она права. Конечно же, она права. Кроме того, она пододвигается ко мне поближе, с "тарелкой" рыбы в руках, и я готова согласиться на что угодно, отдать кое-кому свою душу, ну почти, за один единственный, ароматный, горячий и парящий укус…        Рэн засовывает пальцы в одну из рыбин и вытаскивает из нее идеально приготовленное белое нитевидное мясо. Она откусывает часть и одобрительно кивает, а затем остатки протягивает мне, но не для того, чтобы я взяла рыбу пальцами. О нет! Это было бы слишком цивилизованно для королевы Безымянного острова! Она подносит еду к моим губам. К моим дрожащим губам, и помоги мне боже, но я слишком далеко зашла, чтобы церемониться, слишком голодна, чтобы не раздвинуть рот и не позволить ей засунуть в него еду.        - Ох, хмм… - стону я, когда вкус рыбы - тонкий, теплый, неописуемый - наполняет мой рот. Мои глаза закрываются от удовольствия, а пальцы сжимают лацкан пиджака. - О черт! Ммм…        Рэн издает какой-то звук. Что-то среднее между смехом и кашлем - сухой, рваный звук, словно вырвавшийся из ее горла непроизвольно. Я открываю глаза, но она уже отвернулась от меня и занимается тлеющими углями костра, оставшаяся на листе рыба небрежно лежит у меня на коленях, испачкав ткань юбки. Я поднимаю ее и ем, с трудом сдерживая визг восторга, стон гурманского удовлетворения. И замечаю краем глаза, как мурашки бегут по плечам островитянки, как ее дерзкие соски напрягаются в тихом, благоухающем ночном воздухе.              Глава 12               Я просыпаюсь на земле возле потухшего костра липкой от пота и зажатой между Рэн и Шиеном. Не помню, как я сюда попала, не помню, как рука туземки собственнически легла мне на бедро, не помню, когда она прижалась всем своим телом к моей спине. Мохнатая голова Шиена уткнулась черным носом между моей шеей и подбородком.        Что я помню: так это блаженную наполненность моего желудка, как я, постанывая, облизывала пальцы, чтобы собрать с них последние остатки вкуснейшей еды, как мои веки с измученным видом удовлетворения пытались прикрыться.        Из моего горла вырывается смех. И собака, и женщина, окружившие меня, вскакивают, как Бык Фердинанд, ужаленный пресловутой пчелой.        Это выглядит очень смешно. Я не могу не смеяться.        Рэн шипит. На ее лице появляется настоящий ужас и откровенный страх, от чего мой смех застывает на губах.        - Я не хотела вас напугать, - я виновато приподнимаю плечи и сажусь, скрестив ноги. - Прости, что я рассмеялась. Но то, как вы двое стояли по стойке "смирно"… Ты должна признать, это выглядело довольно забавно.        - Смеяться, - выдыхает Рэн, сдвинув брови. - Диманш болеть?        - Болеть? - смущенно повторяю я и чуть не задыхаюсь от возмущения, когда ее руки начинают исследовать меня: щупать мой лоб, шею, ключицы, пробежались под пиджаком... - Эй!        Мое колено рефлекторно приподнялось и встретилось с животом напавшей на меня женщины, сильно отталкивая ее. Она на мгновение растерялась. Может, на этом куске земли в далеком море я и не самый сильный человек, но ей, должно быть, больно. А потом ее лоб разглаживается, губы раздвигаются в широкой, по-детски милой улыбке.        - Хороший Диманш. Дать отпор. Будь храбрый.               Шиен радостно лает и прыгает в щенячьем возбуждении, игриво хватаясь за любую выступающую часть тела - моего или Рэн, или любого, до которого может дотянуться.        - Да, хороший, - я покраснела от жара импровизированной стычки и необычного, но странно приятного комплимента. - Пожалуйста, не трогай меня, не предупредив. Это... грубо, - неуверенно заканчиваю я, размахивая культей в воздухе, словно гоняю назойливую мошку или комара.        Рэн склонила голову набок.         - Трогать? - эхом отзывается она, словно пробуя слово на вкус. Мои щеки пылают.        - Можешь прикоснуться ко мне, - великодушно предлагаю я. - Но только не под одеждой, пожалуйста.        Рэн протягивает руку и, приоткрыв рот, гладит меня по щеке. Мои пальцы зудят, желая ответить на этот жест, но я... не думаю, что должна.        - Нет болеть?        Я морщусь, и этот вопрос напоминает мне о тысячах маленьких болей моего избитого, изувеченного, но возбужденного тела.         - Я исцелюсь.               После завтрака кокосовым орехом и манго, последних припасов из наших сумок, часть которых мне все еще хочется сохранить, хотя Рэн, по-видимому, не испытывает таких угрызений совести, мы продолжаем наш путь. Шиен накручивает вокруг нас ленивые восьмерки.        Я изучаю широкую мускулистую спину женщины, идущей передо мной. Мне так много хочется у нее спросить, так много хочется, чтобы она объяснила, но я начинаю понимать - мое сердце сжимается от беспокойства и страха - что она просто не привыкла много говорить. Что ей уже давно не с кем разговаривать.        Капля пота образовалась у основания ее шеи и медленной улиткой спускается вниз по позвоночнику, прежде чем добраться до… И кто, черт возьми, когда-либо слышал о том, что можно бродить по проклятому тропическому лесу без клочка одежды?        - Рэн, - требую я ответа в сотый раз, съеживаясь от жалобной нотки в голосе. - Куда мы идем? Когда мы туда доберемся?        Она поворачивается ко мне - впервые. Ну хоть что-то; это практическое признание моего существования, даже если меня назвали в честь дня недели.        Последнего или первого, в зависимости от того, кого вы спросите.        - Диманш голод?               Она снимает свою сумку, а я вдруг понимаю, что она несла ее через плечо, подражая тому, как я таскаю свою диковинную сумочку - и,не дожидаясь моего ответа, достает горсть красных ягод.        - Я... нет, ну да, но... - Я скептически смотрю на ягоды, мой опыт с рвотным средством слишком свеж в моей памяти, чтобы не волноваться. - Ты уверена, что они съедобны?        Она протягивает их мне с тем решительным выражением на лице, которое неизменно приводит меня в замешательство от досады до странной дрожи в коленях.        Я качаю головой, не зная, как перефразировать свой вопрос, чтобы она поняла мои сомнения. Взяв одну ягоду, я держу ее между большим и указательным пальцами. Она более мягкая, чем те, что я ела.        - Болеть? - спрашиваю я, указывая культей на живот и поднося ягоду ко рту.        Она озадаченно смотрит на меня, пока что-то не щелкает в ее голове.         - Нет плохо. Диманш не ест плохо. Рэн знать.        Она сама берет одну ягоду, кладет ее в рот и шумно жует.         - Хороший, видеть?        - Понимаю. - На меня, видимо, это не произвело особого впечатления, потому что она взяла еще одну и повторила процесс, все еще протягивая мне руку, чтобы я присоединилась к ней.        - Ладно, ты меня убедила, - и начинаю есть одну, две, три штуки за раз. Я ожидала, что они будут терпкими, как клюква, но они сладкие и сочные. Я киваю в знак согласия. - Хорошо.        - Хорошо, хорошо.        Под бдительным и всегда внимательным взглядом я доедаю свою закуску, чувствуя себя ребенком в бесконечном путешествии. Я не знаю, был ли у меня когда-нибудь такой опыт или это просто еще одно воспоминание из поп-культуры. Я, кажется, не помню своих родителей - вообще никаких родителей. Только дедушку. У дедушки не было машины.        - Мне нужно... - я указываю на нижнюю область тела. Рэн смотрит туда с любопытством. Похоже, она считает это приглашением заглянуть мне под юбку и готова наброситься на меня, но я отступаю, поднимая руку и обрубок в подражание тому жесту, который она использовала со мной вчера. - Отдых, - говорю я, переводя взгляд с нее на Шиена. - Пожалуйста. Я вернусь через минуту.        Она выглядит обиженной; они оба обижены, и моя грудь наполняется неуловимым восторгом, взрывом всепоглощающей любви. У меня возникает желание ослабить бдительность, подбежать и крепко обнять ее, но я сдерживаюсь и повторяю:        - Хороший Рэн. Хороший Шиен. Скоро вернусь.        Рэн вздыхает и достает что-то из сумки. Крошечная палочка, болтающаяся на кожаном ремешке, как украшение из джунглей. Она вешает ее мне на шею, и я волнуюсь, что она не поняла меня, что она думает, будто мы прощаемся. Но затем, стоя так близко ко мне, что я чувствую, как ее бедра касаются моих через ткань юбки, она подносит палку ко рту и дует.        Раздается резкий и пронзительный звук флейты, заставляющий нас с Шиеном подпрыгнуть.        Рэн отступает назад.        - Звать. Рэн придет.        Я трепетно улыбаюсь.         - Спасибо. Отдых?        Она садится, Шиен тут же оказывается рядом, прыгает ей на спину и дергает за волосы. Одним взглядом она покоряет его. Он сидит рядом с ней, высунув язык и переводя взгляд с нее на меня.        - Рэн остаться, - снисходительно говорит она. - Диманш вернуться.              Глава 13               Сделав свое дело в сторонке и вытершись каким-то лопушком, услужливо растущим рядом, я возвращаюсь туда, где оставила пару своих странных компаньонов. Они сидят там же, где я их оставила, и выглядят невероятно скучающими. Они не заметили меня, и я не могу удержаться - подношу к губам свою новую сигнально-аварийную трубку и дую.        Начинается столпотворение.        Через пару мгновений Шиен вскакивает и лает, как сторожевая немецкая овчарка, почуявшая незваного гостя. Он бежит в мою сторону, Рэн следует за ним с грубым оружием в руке, которого я раньше не видела. И прежде чем я успеваю что-либо сделать, кроме как замереть и уставиться на них с открытым от удивления ртом, они в одно мгновение набрасываются на меня. В результате их кавалерийской атаки я оказываюсь на земле, где лежу ошеломленная, а неукротимый дуэт замирает на месте.        Рэн, упав на меня, шипит мне в ухо:        - Опасность? Где?        Шиен шумно сопит с другой стороны, по-видимому, задавая мне тот же вопрос.        - Нет, Рэн... - Одна из точек ее пульса прижата ко мне и отвлекает меня. Я смотрю вниз и вижу свои пальцы, находящиеся на ее бедренной артерии, на внутренней стороне бедра. Когда она шевелит ногой, я убираю руку - в своей профессии я, несомненно, тысячу...миллион раз проверяла пульс у людей. Это рефлекс, уговариваю я себя, однако мое сердцебиение становится неустойчивым, и я мечусь в поисках хоть какого-то возможного или невероятного оправдания. - Никакой опасности. Я не… Это была шутка.        Рэн снова оказывается на корточках. Я закрыла глаза. Ее рука поднимается к моей шее, и у меня есть время подумать, что на этот раз она дойдет до конца - она просто прикончит меня. Но вместо того, чтобы задушить, она хватает маленькую флейту и держит ее передо мной, встряхивая меня для выразительности, как будто наказывает непослушного ребенка.        - Опасность, - произносит она торжественно, хотя и не совсем дружелюбно. - Только опасность. Диманш звук.        Я рискую взглянуть на нее, пока она нависает надо мной. Рэн коротко кивает и гладит меня по щеке, прежде чем поднять за руку с земли.        - Хороший Диманш. Идти сейчас, идти.               Так мы и делаем. У меня кружится голова от однообразия всего: солнечный свет, пробивающийся сквозь полог крон деревьев, пятна на моих радужках, сдерживаемые, расстраивающие меня вопросы, всегда готовые соскочить с моих губ, но так никогда и не произнесенные.        "Куда мы идем? Где я? Кто я? Кто ты?"        У меня болят ноги, а ремень сумочки впивается в плечо, даже сквозь относительно прочный материал пиджака. У меня чешутся глаза. Я ничего так не хочу, как сесть и заплакать, заплакать и покончить с этим.        - Рэн... - хриплю я наконец-то, усталая и пересохшая, и она оборачивается ко мне с приоткрытыми губами, ее темные глаза широко открыты и блестят.        - Что… Что это?               Вместо того чтобы заговорить, она подзывает меня, раздвигает листья густой растительности, и шорох листвы заставляет с криком улететь невероятно яркую птицу. Челюсти Шиена автоматически щелкают, но я не думаю о нем - я не могу думать ни о чем, кроме того, что вижу перед собой, о мерцающем мираже, который показала мне Рэн, отодвинув пальмовые листья с нашего пути.        Я подношу руку ко рту. Кажется, я забыла, как дышать.        - Maison, (Дом) - подбородок Рэн лежит на моем плече, от ее сильного, дрожащего возбуждения моя грудная клетка становится слишком тесной для легких. - Bienvenue. (Добро пожаловать).        Дом маленький и старый. Там, где он стоит - на небольшой поляне посреди джунглей острова - он выглядит практически органическим. Как будто он не был создан руками человека, а скорее вырос из плодородной почвы. Побеги и листья сами по себе решили вырасти в форме дома, в течение многих лет сплетаясь вместе, а дикие и удивительные птицы создали крышу наверху путем последовательного строительства гнезд. Дверной проем треугольный, как вход в палатку. Пурпурная орхидея раскинула свои цветущие ветви над ним и вокруг него, завоевав толстую соломенную крышу, лежащую над головой.        Это человеческая обитель. Это дом Рэн. В "Бог Знает Где". Прямо здесь.        - Добро пожаловать, - повторяет моя островитянка-проводник, с трудом выговаривая это слово, но при этом сияя и почти подпрыгивая от радости. - Добро пожаловать домой, Диманш.        Я провожу культей по лбу, прикусывая нижнюю губу. Я знаю, она не это имела в виду, но мне вдруг становится холодно - холодно до мозга костей, хотя день (не правда ли?) жаркий и влажный.        - Рэн живет здесь, - говорю я, констатируя очевидное, и она нетерпеливо кивает, ее сильные руки обнимают меня за плечи, подталкивая к низкому входу.        - Пойдем, - решительно произносит она - повелительный жест, которого она твердо придерживается. - Внутрь.               Я затосковала по себе. С тех пор как я впервые увидела "Глаз" на берегу, с тех пор, как впервые обнаружила в этом заброшенном, пустынном месте присутствие другого человека, любого человека вообще, я тяжело трудилась, чтобы попасть сюда. Другой человек в моем подсознании равнялся возвращению в цивилизацию. Другой человек - означал спасение, выход из моего странного положения и в конце концов возможность выбраться отсюда.        Теперь я уже ни в чем не уверена. Сейчас, когда тяжелые руки Рэн толкают меня вперед, в темный дверной проём передо мной, мои внутренности дрожат от страха, потому что я вижу ветхое состояние этого жалкого сооружения, вижу длинные, тонкие стволы деревьев, образующие стены, связаны между собой вместе - просто и примитивно - с помощью изношенной, давно созданной руками человека веревки.        Я инстинктивно вздрагиваю. В этой хижине не будет телефона. Радио не будет. Ни электричества, ни водопровода. И никакой надежды.        Рука Рэн скользнула с моего плеча, направилась вниз по напряженному позвоночнику и нежно поглаживает меня, исследуя сквозь ткань пиджака. Я открываю глаза, только сейчас смутно сознавая, что закрыла их. Я уперлась руками в дверной косяк и отталкиваюсь от него, не решаясь войти внутрь и отказаться от своей хрупкой фантазии о спасительном проводе, о прямой связи с Сиануквилем, с остальным миром, ожидающим моего прибытия из ниоткуда.        Шиен, фыркая, протискивается между нами и исчезает в сумерках.        - Диманш нет идти?        Ее лицо не выражает никаких эмоций, никакой обиды на мое упрямство. Мой позвоночник покалывает под ее пальцами, которые рисуют круги вокруг каждого позвонка по очереди. Это успокаивает меня и одновременно выбивает из колеи, однако смягчает меня, несмотря на мое беспокойство.               Мой мир перевернулся. Я хочу, чтобы она обняла меня. Я хочу, чтобы она обняла меня, как тогда, когда мимо нас проходил медведь из джунглей. Хочу быть поближе к ней, вплотную к ее обветренной коже, хочу ее губы около моего уха, ее пах прижатый к моему… Я хочу ее. У меня голова идет кругом от всего этого безобразия. Я облизнула губы.        И в этот момент небо разверзлось. Буквально. Раздается раскат грома, вспышка, как будто кто-то только что включил флуоресцентные лампы в офисном здании, а затем - из ниоткуда! - на нас обрушился поток воды. Рэн качает головой, капли слетают с ее спутанных волос.        Она что-то бормочет, но я не слышу, не могу разобрать ее слов из-за ливня. Мои руки ослабевают, и я падаю внутрь, подгоняемая Рэн, дождем и всем остальным.        Шиен лает. Я мешком падаю на пол - настоящий деревянный пол.              Глава 14               Мне роскошно уютно. Откуда-то доносится шум дождя, лучше сказать, безжалостного ливня, но мне сухо и тепло; подстилка подо мной мягкая, но хорошо поддерживающая. Я завернута в слегка заплесневелое, но бесконечно плюшевое старомодное одеяло. Одеяло? Да, я уверена в этом. В изумлении я провожу кончиками пальцев по сшитым лоскутам ткани, глаза разглядывают цветочные принты, полоски, мелкие детали красного атласа и темно-зеленого вельвета.        Я сажусь, и в одно мгновение на меня налетает большой пушистый вихрь, его шерсть на моем лице заставляют меня чихать, его грязные лапы царапают мое драгоценное покрывало, обнажая розовую наготу тела под ним, но вскоре резкий свист кладет конец его любовной атаке.        - Рэн?        Она сидит, мягко покачиваясь, в одноместном гамаке, подвешенном к верхней балке. Ее лицо осунулось, как будто она не спала всю ночь, размышляя о тайнах Вселенной.        Или - меня странным образом поразила эта мысль, удивила, обрадовала и смутила - возможно, она просто волновалась. Обо мне.        - Дождь, - говорит она наконец. - Пошел дождь. Уже давно. Мокрый, мокрый, мокрый.        Я плотнее натянула на себя одеяло и осмотрелась в поисках одежды.        - О, - отвечаю я, а затем до меня доходит: - Ты имеешь в виду сезон дождей? Муссон? Это он?        Рэн встает и неторопливо подходит. Что-то в ней изменилось. Как громом пораженная, я выпалила:        - На тебе платье!        Она убирает волосы с моего лба, проверяет температуру, следит за румянцем. Я не могу винить ее за прикосновения. В них есть смысл.        Поскольку никаких объяснений, похоже, не последует, я сжимаю ткань платья между пальцами, притягивая его для осмотра. Она потертая, слегка заплесневелая и дырявая. Теперь я понимаю, почему она бесполезна снаружи.        - Это? - Я умоляюще смотрю на нее, желая услышать ответ. - Откуда она взялась? Ты купила ее? Мы можем пойти туда?        Она медленно качает головой, приглаживая мои волосы. Ее большие пальцы скользят по моим бровям, разглаживая края глазниц, ее прикосновения легки, как кисть художника.        - Идти к Маман. Назад путь нет.        - Твоя мать? - Я взволнованно беру ее за руку. - Где она?        Рэн загадочно смотрит в темный угол дома. Она хмурится, и я узнаю это выражение - она обдумывает свои слова.        - Маман всегда спать. Не просыпаться.        Маман спит… По моей спине пробегает холодок. Руки Рэн теперь лежат на моих плечах, исследуя узлы мышц и сухожилий под моей кожей. Я, конечно же, похудела - я не придавала этому особого значения, но в первые дни на пляже я определенно была полнее.        Что-то шевелится на задворках моего сознания. Я не могу достичь его, не могу получить доступ, и это расстраивает меня, заставляет жаждать…        - Где моя сумочка? И где моя одежда? - Я стараюсь скрыть раздражение в голосе, но это трудно - вдвойне труднее, когда она так невинно настаивает на физическом обращении со мной. С каждой последующей лаской она заставляет меня страстно желать сбросить одеяло, лечь на спину и пригласить ее сделать со мной все, что она захочет.        - Одежда мокрый, - невозмутимо говорит она, прижимая ладонь к моей шее. - Диманш холодный. Ничего хороший.        - Как бы то ни было, - говорю я, мои ресницы трепещут, когда я проверяю себя. Сама того не замечая, я наклонилась к ее ласкам, как сделал бы Шиен. - Я рискну. Мне неудобно проводить день без одежды. Кроме того, мне очень нужна моя сумочка, если ты не возражаешь.        Я знаю, что использую слишком много слов. Она перестает понимать меня, но чем пристальнее ее непроницаемые глаза следят за мной, тем сильнее я чувствую потребность прикрыться потоком слов.        Рэн шевелит губами. Затем она улыбается, искренне улыбается, ее лицо морщится самым очаровательным образом. Я не могу не смотреть на нее, даже когда она начинает расстегивать платье, и шок, и… - да, приятное возбуждение - напрягает и смягчает меня.        - Рэн, - я положила культю ей на руку. - Мне не поможет, если ты разденешься из солидарности со мной. Это не то, что я…        - Нет, - она приветливо похлопывает меня по культе, прежде чем убрать ее. - Рэн быть Рэн. Диманш будет одеться.        Она расстегивает последнюю пуговицу, снимает платье и отдает мне. Стараясь не смотреть на нее слишком пристально, я натягиваю на себя хрупкое одеяние, материал которого сохраняет ее тепло. Я признаюсь себе, что веду себя глупо: с тех пор, как мы познакомились, она всегда была в восторге от меня.        "Возьмите себя в руки, доктор Скэттербрейнс".        Рэн выглядит довольной, ее руки уперты в бока, ее кустик между ногами торчит…        Я опускаю взгляд на пол и пытаюсь сосредоточиться на ее грязных пальцах.        - Спасибо, - выдавливаю я.        - Хороший, - отвечает она. - Хороший Диманш. Красивый. Маман любит.        - Маман?        - Идти смотреть, Диманш. Добро пожаловать. Идти смотреть.       Рэн протягивает мне руку, и я беру ее, позволяя ей поднять меня с грубого, но удобного ложа. Она обнимает меня, и я позволяю себе сделать то же самое. Я не знаю, что мы делаем и почему, но чувствую, что мне может понадобиться ее поддержка.        Я не ошиблась.               Рэн ведет меня в укромный темный угол хижины. Там, как я и подозревала каким-то образом, хотя старалась не думать об этом, блокируя разум, сидит Mаман или то, что от нее осталось - несколько сухих лоскутов того, что могло быть кожей, копна каштановых волос, гротескно ухмыляющийся череп. Она прислонилась к стене, которая поддерживает ее, не давая упасть. На коленях у нее лежат кости и собачий череп. А рядом с ним - моя ладонь.        - Маман, - благоговейно шепчет Рэн, а затем указывает на остатки того, что когда-то было собакой. - Шиен.        Я качаюсь. Рэн крепче сжимает мое бедро. Я мучительно зарыдала.        - Мне нужна моя сумка, Рэн. Черт! Мне нужна моя гребаная сумка!              Глава 15               Рэн, помешивая в глиняном горшке, наблюдает за мной краем глаза. Я сижу в ее гамаке, качание убаюкивает меня, пока я яростно жую свою последнюю никотиновую жвачку.        Мы не разговаривали с тех пор, как встретились с ее родительницей. Я плакала, не переставая, выла и стонала, а Рэн не знала, что со мной делать. Затем она наконец-то послушно принесла мне сумочку, которую повесила рядом со своей.        - Диманш не нравится Маман? - с тревогой спросила она, и я дико замотала головой, потом кивнула, потом снова покачала. Наконец она сдалась, закрыла лицо ладонями и исчезла за дверью. Вскоре она вернулась, вся мокрая, с двумя мертвыми попугаями, болтающимися на веревочке у нее на плече, а Шиен зигзагами кружился вокруг ее ног. Я молча смотрела на них, отказываясь признавать ее возвращение.       Рэн принялась ощипывать бедных птиц, оставляя их пестрые перья в куче рядом с собой, в том месте, где, очевидно, готовили еду. Между стеной и крышей есть небольшое отверстие, предназначенное для того, чтобы выпускать дым от костра, не впуская внутрь дождь. Медик во мне хочет сказать ей, чтобы она была более осторожной, принимала меры безопасности, старалась не вдыхать слишком много дыма, иначе заболеет хронической обструктивной болезнью легких. Однако обиженная и озлобленная девочка, живущая во мне, предпочитает держать рот на замке.              Сейчас я действительно плыву по течению. Без имени и воспоминаний, мое тело почти не пострадало, даже одежда, которая сейчас надета на мне. Отрезанная от всякой возможной помощи, под почти непрекращающимся дождем и вдали от берега, на котором я появилась из ниоткуда, где осталось стоять мое хлипкое сооружение, которое должно было привлечь к себе внимание проходящих мимо кораблей и которое, по всей вероятности, уже разрушено ветром, птицами и ливнем.        Я никогда не чувствовала себя более потерянной, более неуместной: брошенная, как игрушка на обочине дороги, забрызганная грязью и потрепанная. Брошенная, но подобранная. Кем? Я ничего не знаю об этом странном существе - Рэн. Как она здесь оказалась? Какой национальности принадлежит? Почему… почему, ради всего святого, она живет одна посреди тропического острова, в обществе дикой собаки и трупа?        Вернее, останков ее матери, чье платье я ношу. Я бы содрогнулась, если бы у меня хватило сил и присутствия духа, чтобы отреагировать. Я быстро погружаюсь в сон.        - Еда, - Рэн стоит рядом со мной и протягивает мне вырезанную вручную миску с дымящимся рагу. - Поесть.        Я жду, желая услышать знакомые уговоры: "Диманш хороший", но ничего не происходит; она просто ставит миску на пол передо мной и отступает в сторону. Я внимательно разглядываю содержимое: густая жидкость, приправленная сухими травами, в которой плавают жирные куски мяса, похожего на курицу. Какая - то мысль мелькает у меня в голове, и невольная тень улыбки касается моих губ. Суп из попугаев. Суп для души из попугаев.        Опустившись на пол, я подношу миску ко рту, чтобы попробовать содержимое на вкус. Это… Это определенно съедобно. Не так уж и плохо.        Я смотрю на тлеющий костер, где сидит Рэн с отсутствующим выражением в глазах, положив руку на холку Шиена. Она не притронулась к еде.        Впервые мне приходит в голову мысль, что я, возможно, не единственная, кто здесь смущен и растерян. Возможно, я не единственная, кому больно и кто страдает.               Глубокой ночью я выползаю из-под одеяла - этой бесценной, удивительной роскоши, чтобы осмотреть тело. Рэн свернулась калачиком в гамаке - насколько это вообще возможно; в конце концов, она крупная женщина. Ей было бы удобнее в постели, но без каких-либо комментариев она уступила ее мне, без колебаний. Шиен - совсем не образец гостеприимства. Он, как обычно, я полагаю, спит на кровати у меня в ногах. Как только я пошевелилась, он поднял голову, и я протягиваю ему несколько кусочков мяса попугая, которые отложила специально для этой цели. Он проглатывает их и радостно стучит хвостом, но поскольку больше ничего не предвидится, он снова опускает голову на лапы и искоса поглядывает на меня.        Я прикрываю рот от пришедшего ко мне воспоминания. Он удивительно похож на лабрадора Эффи, несмотря на то, что его место проживания, время и порода изменились. Эффи? Собака дедушки, его лохматая, радостная, вездесущая тень. Эффи - Золотая звезда.        Как я могу помнить Эффи, а не помнить себя? Мысли об этом приводят в бешенство и порождают уныние. Сколько недель прошло с тех пор, как я покинула свой номер в отеле "Даниэль"? Но кто-то же наверняка предупредил о моей пропаже соответствующее посольство. Они будут искать меня повсюду. Моя фотография, может быть, даже появиться на международных новостных каналах. Мои пятнадцать минут славы. Я даже не знаю - Доктор, Как Бы Тебя Ни Звали - узнала бы я себя, увидев на экране?               Я шлепаю себя культей по лбу, и это все еще больно, моя плоть болит. Рэн ерзает в гамаке.        Я сижу совершенно неподвижно, едва дыша, пока гамак не перестает двигаться. Соберись, Доктор, Кто Бы Ты Ни Была. Вспомни о своем объекте. Когда я вновь слышу отчетливый храп Рэн, лежащей на спине, я наконец-то осмеливаюсь снова вздохнуть. Встав на четвереньки, я ползу по грязному полу. Шиен понимает голову в явном недоумении - я не могу винить его - и к счастью, он не преследует меня.        Я знаю, где находится тело - с точностью до одного квадратного дюйма. Весь день я ощущала его присутствие, как неприятный привкус в горле.        - Здравствуй, Маман, - шепчу я, как еще одна сумасшедшая. - Надеюсь, ты простишь меня за то, что я покончила с формальностями, но есть пара вещей, которые мне действительно хотелось бы знать о тебе.        К счастью, она не отвечает. Такая же молчаливая, как ее дочь. С широко открытыми глазами я ощупываю ее тело, по привычке считая ребра. Я весь день ломала голову, пытаясь вспомнить, что надо искать. Мне нужен череп.        Бедный Йоррик, когда-то я была хорошо знакома с тобой. Вот он. Убирая с дороги клок оставшихся волос, я прикусываю себе губу, открываю рот Маман и засовываю палец внутрь.        Это нестандартная процедура, но, оказавшись на необитаемом острове без операционного стола, без инструментов, без дневного света... Я задыхаюсь и недовольно шиплю на себя из-за подобных воспоминаний. Но вот они: резцы в форме лезвия с плоским профилем. Значит, она не из Восточной Азии. Я достаю ладонь изо рта Маман и провожу пальцем по носу - он длинный и узкий, с высокой переносицей и острым кончиком. Привкус железа у себя во рту сообщает мне о том, что я прикусила язык.        Мать Рэн была белой, я опускаю ладонь к тазу и, чувствуя себя насильницей, провожу большим пальцем по лобковому симфизу - ей было не больше тридцати лет, когда она умерла.              Глава 16              - Почему ты зовешь меня Диманш, Рэн?        Мы сидим на полу в помещении, названном мной "кухней", и едим манго, которое Рэн принесла не знаю откуда. Непрекращающийся шум дождя начал действовать мне на нервы, да и ей тоже. Она ненавидит сезон дождей, ненавидит быть изолированной и запертой. Я знаю это так же ясно, как если бы у нас состоялся разговор, и она сама рассказала мне об этом. Но нет, она ничего не говорила.        Это как-то утешает меня - знание. Не могу сказать почему.        - Рэн знать Диманш, - говорит она просто, как будто это самый глупый вопрос в мире, и слизывает манговый сок с пальцев.        - Что значит "знать"? Как ты можешь знать меня? Мы никогда раньше не встречались. Неужели? Ты встречала меня раньше, Рэн?        Мой разум плывет от возможностей до невозможностей. В глубине души я знаю: Рэн всегда жила на острове. Она никогда не была в Сиануквиле. И она, конечно же, никогда не была в Европе.        Сомневаюсь, что она вообще знает о существовании таких мест. Слезы гнева и горя, в котором я не готова признаться самой себе, жгут мне глаза.        - Как ты можешь знать меня, когда я сама себя не знаю!        Она серьезно смотрит на меня. Я потираю ладонью культю.        - Диманш не знать Диманш?        Качая головой, я делаю усилие, чтобы поднять глаза и встретиться с ней взглядом. Я до сих пор чувствую себя виноватой из-за того, что посреди ночи осквернила останки ее матери. Мне следовало спросить разрешения, и я должна была задать... О, так много вопросов! Но что толку?        - Я не знаю Диманш. Я не помню своего настоящего имени. Я потеряла память. Ты понимаешь? Я потеряла все!        Пуговица от маменькиного платья оказывается у меня в ладони. Я и не заметила, что крутила ее.        - О Рэн, прости, мне так жаль! Ты всегда была так добра ко мне, а я плачу тебе тем, что порчу твои вещи, ворую у тебя кровать, неуважительно отношусь к твоему... твоему дому.        Она склонила голову набок, и я не уверена, что она поняла хотя бы половину моей вспышки. Не могу даже сказать, на каком языке я говорила.        - Диманш грустит, Рэн грустит, - она кладет руку мне на колено, и тут ее лицо начинает светиться от удовольствия, потому как что-то пришло к ней на ум из отбросов ее молчаливой истории: - Поднимать, дорогая.        Ее интонация такая успокаивающая, такая материнская, что я бы снова расплакалась, если бы не была так удивлена. Рэн улыбается и подходит ближе, в ее глазах появляется озорной блеск, как раз перед тем, как ее пальцы внезапно оказываются у меня на животе, под мышками, где, извиваясь, щекотят меня, пока я не начинаю фыркать и кричать от невольного смеха.        Она останавливается как вкопанная.        - Никак болеть Диманш. - Она заключает меня в объятия с неистовством, которое я не могу истолковать, но мне кажется правильным это неожиданное объятие. Я расслабляюсь, моя голова падает на ее плечо, мои руки обнимают ее талию.        - Я не больна, - шепчу я ей в волосы, и наши роли тут же меняются. - Не беспокойся об этом. Благодаря тебе я иду на поправку.               Мне так хорошо, так замечательно обнимать ее. Несмотря на ее наготу, несмотря на влажный воздух вокруг нас, моя щека прижимается к теплой коже ее плеча. Она пахнет дровами, мокрым Шиеном, нотками фруктового сока и более глубокой сладостью - чем-то мускусно-сладким, от чего у меня перехватывает дыхание, а мое тело становится горячим и слабым.        Она гладит меня по спине, тонкая ткань платья дразнит мою кожу, и, черт возьми, я хочу…        А потом между нами протискивается мокрая собачья голова - повизгивающий, возбужденный Шиен, вернувшийся со своей дождливой экскурсии, желает присоединиться к игре.        Мы отпускаем друг друга, как два подростка, пойманные назойливым младшим братом. Я изливаю на Шиена всю свою давно сдерживаемую бурю эмоций, лаская до тех пор, пока его задняя нога не начинает дергаться. Я не поднимаю глаз, боясь встретиться с ней взглядом, но чувствую, что он, как сигарета, обжигает мне бок. Я знаю, что мое лицо пылает, знаю, что выгляжу такой же растрепанной, какой чувствую себя.        Это неправильно. Она... я... и... этого просто не может быть.        Рэн хватает меня за руку, и в выражении ее лица что-то есть, смятение, ревность и... и она тащит меня прочь, подальше от восторженного пса, ее рука обхватывает мой бицепс, сжимая чуть сильнее.        - Рэн! - Я неуклюже следую за ней, смущаясь и остро ощущая пульсацию в интимном месте, бег жидкого пламени в моем теле, но это детское, собственническое рукоприкладство едва ли сможет успокоить меня. Во всяком случае, это поднимает нас на ступеньку выше. Мы направляемся к кровати. - Рэн, подожди!               Но она не ждет. И не бросает меня на спину, и не набрасывается на меня, а когда я сажусь на кровать, массируя руку, которую она отпустила, чтобы заглянуть под импровизированный матрас, я не могу не почувствовать укол разочарования. И прикрываю его хмурым взглядом.        - Ты сделала мне больно, - бормочу я, и даже сама не понимаю, что имею в виду. Рэн игнорирует мой комментарий. У нее это просто невыносимо замечательно получается. - Что ты делаешь? Что ты ищешь?        - Диманш! - торжествующе восклицает она, вытаскивая из-под нас коллекцию старых бумажных журналов и гравюр. Я смотрю на все это. Куча довольно внушительных размеров, не меньше пяти сантиметров в высоту, и все же я не могу припомнить, чтобы чувствовала какой-либо дискомфорт от всего этого, пока спала, так сказать, на этой куче. Думаю, это очередное доказательство. Настоящей принцессой я не являюсь.        Я прижимаю руку ко рту, чтобы скрыть вспышку слегка безумного юмора. Мне кажется, моя защита прочнее, когда я смеюсь над собой.               - Диманш, - нараспев произносит она, радостно кладя мне на колени самое дорогое из своих сокровищ: настенный календарь с картинами французских импрессионистов - мои глаза слегка напрягаются - за 1975 год.        Она опережает меня, открывая июль, который начинается в воскресенье и иллюстрируется портретом хорошенькой рыжеволосой женщины в бальном платье с глубоким вырезом. Ее розовые губы озорно улыбаются, а глаза нахально встречают взгляд зрителя. Это Рэнуар, сообщает мне подпись, картина называется "Мечта" и закончена она в 1877 году.        Я перевожу взгляд с фотографии на Рэн. Она кажется такой взволнованной, такой восторженной, что я не хочу разрушать эти чары, но я...        - Диманш! - Ее голос низкий и интимный. От этого у меня на шее волосы встают дыбом. Она нежно прикасается к щеке женщины на картине, потом к моей. - Рэн знать Диманш.        Июль начинается в воскресенье. Я моргаю. Затем робко дотрагиваюсь до щеки женщины на фотографии, боясь, что бумага развалится от моего прикосновения. Календарь такой старый. Что касается бумаги, то она хранится в далеко не идеальных условиях. Это…        - Диманш? - спрашиваю я, и Рэн кивает. Она думает, что женщину так зовут. Она назвала меня не в честь дня недели. Она думает, что нарисованную красавицу зовут Воскресенье, а я - это она. Магическое размышление ребенка, и все же…        - Она прекрасна, - замечаю я, мое лицо краснеет, когда кончик пальца обводит контур женщины на картине. - Она тебе нравится?        Я украдкой бросаю взгляд на Рэн. Она неподвижно сидит у кровати, смотрит на меня, сложив руки на коленях.        - Любовь. - Она, как ни в чем не бывало, поправляет меня, и мне приходится чем-то заниматься, чем угодно. Я поднимаю календарь и рассматриваю остальную стопку под ним. Есть французский журнал, почти развалившийся на куски и изрядно потрепанный. И… книга?        Блокнот, осознаю я, мое сердце начинает биться быстрее, когда я поднимаю его.        - Что это?        Рэн пожимает плечами, едва взглянув на него.        - Маман, - отвечает она и роется в списке знакомых слов, в запасе давно забытых выражений. - Маленький друг Маман.