Время — песок

Борису снилось гадкое: Шарок, его мокрые губы и наглые руки, которые бесцеремонно забирались под одежду, сжимали, сминали. Несмотря на накатывающее отвращение, тело реагировало, отзывалось на эти омерзительные ласки. Это и в реальности случалось не раз. Борис при этом всегда был мертвецки пьян, без воли к сопротивлению. Шарок пользовался. Глаза его масляно блестели. На периферии памяти даже всплывали эпизоды, как он перед этим подливал Борису рюмку за рюмкой, подначивал. Как отрывал пуговицы на рубашке. Как шептал, слюнявя ухо… Моя подстилка… Ну давай, насадись сильнее… Ах, как хорошо… Расскажешь кому-нибудь — убью. — Какая же мерзость… Мерзость! — подумал Борис и проснулся. Было уже совсем светло, но западная сторона, на которую выходило окно его номера, спасала по утрам от прямых солнечных лучей. Борис сел в постели — рубашка на нем была влажной от пота. Он чувствовал себя грязным, дурным человеком — как всегда бывало после подобных снов. — Мерзость! — повторил он беззвучно, отбросил одеяло и стал собираться. Он сам не знал, что всколыхнуло его память, подняло с ее дна этот песок и ил. Их отношения с Шарком — их половая дружба, как он окрестил ее про себя, — закончились много лет назад и напоминали о себе только снами. Да и те возвращались очень редко. Почему же именно теперь? Наверное, здесь их пробудил к жизни пропитанный ядом воздух. В самом дурном расположении духа Борис вызвал служебный автомобиль и вышел, не потрудившись даже запереть номер — из города в обязательном порядке выселили всех приезжих и в гостинице не осталось никого, кроме ликвидаторов аварии. По дороге постучался в дверь Легасова, но, должно быть, профессор не возвращался вчера из лагеря и заночевал в своей лаборатории. От этого на душе стало как будто еще паршивее. Хотелось выместить на ком-то злость на себя самого. Все встречные лица в этот день, казалось ему, ухмылялись. За спиной слышались ехидные шепотки. «Шаркову ведь ничего не стоит уничтожить меня, — думал Борис, сидя в палатке штаба после совещания, на котором он едва улавливал, о чем говорят руководители оперативных групп. — Меня пока спасает только то, что я — здесь». Тот факт, что за минувшие годы Шарков ни разу не использовал свои знания против Бориса, сейчас нисколько не утешал его. «Он просто ждет. Просто выжидает момент. Я всегда был сильным. Он хочет найти слабину — и тогда уж, как волк, вцепится мне прямо в горло». С этими мыслями он поднял взгляд от столешницы в разводах чернил и еще бог знает каких химических пятен и встретился глазами с Легасовым. Должно быть, тот что-то говорил ему, но Борис прослушал. Сейчас Валерий продолжал развивать свою мысль. — И я все время думаю, как это могло случится, — произнес Легасов с горечью, закуривая. — Реакторы РБМК можно назвать какими угодно — несовременными, даже устаревшими… но только не взрывоопасными. И вдруг — эта авария… Необходимо понять, как такое вообще возможно. Ведь если взорвался один… могут и другие. — Может, поговорить со специалистами? — вяло поддел Борис. — Я с первого дня говорю со специалистами. В Курчатовском институте, в Ленинграде, в Минске… Оборвал все телефоны. Всех заботит этот вопрос — но никто пока не предложил сколько-нибудь адекватной версии. Он никак не среагировал на шпильку, и Борис попытался снова: — Вам поставлена задача потушить реактор. Разбираться в причинах — не ваша работа. — А чья же ещё? — ответил тот, спокойно и прямо глядя на него, и Борис стушевался. Он молчал, и Легасов со вздохом поднялся. — Извините. Мне нужно вернуться в лабораторию, — сказал он. Борис некоторое время смотрел ему вслед. Что-то дрогнуло и заныло в этот момент в его груди. Ни один так называемый специалист из Москвы, Ленинграда или Минска не изъявил желание приехать сюда и на месте разобраться в причинах аварии. Ни один, кроме него, Легасова. Всего один его поступок — против тысячи пустых слов, сказанных другими. Вот что отличало Валерия. Делало непохожим на людей из привычного Борису круга. На людей, которых Борис презирал и которые презирали его — за пустословие, за оболочку без содержания, за означающее без означаемого. Всего один поступок. Этого оказалось достаточно, чтобы в душе Бориса зажглась искра — которой суждено было стать пламенем.