Время — песок

Первое рабочее совещание в Припяти затянулось далеко за полночь. Говорил в основном Легасов — после ареста руководства станции он остался в комиссии единственным, кто хоть что-то понимал в атомной энергетике. По-прежнему сыпал цифрами, названиями химических соединений и компонентов, которые нужно было ввести в реактор, чтобы остановить выбросы. Требовал закрыть город на въезд и рекомендовать выезд всем жителям, у которых имелся личный автотранспорт. Борис, после недавней ссоры, не вмешивался. Легасов на него не смотрел, зато остальные взглядывали то и дело — понимали, что организовывать всё, что озвучил профессор, придется Щербине. — И самое важное сейчас — надо понять, какая часть активного вещества вырвалась наружу. В любом случае, это продлится десятки, в некоторых случаях сотни лет. Вот то, с чем нам предстоит иметь дело, — завершил свою и без того неутешительную речь Легасов. В конце собрания Борис сам взял слово. — Подытожим, товарищи, — сказал он, когда Легасов наконец умолк и сел. — Нам требуется в ближайшее время получить и сбросить в реактор две тысячи тонн песка и две тысячи тонн бора. Затем — две тысячи тонн железной дроби, — он поднял глаза от записной книжки в кожаном переплете, в которой сам еще в начале заседания стал отмечать ключевые моменты. — Кроме того, всю работу разделяем между четырьмя группами. Первая, под руководством генерала Пикалова, занимается дозиметрическими измерениями. Вторая, под руководством генерала Антошкина, отвечает за ввод компонентов. Третья — под руководством службы гражданской обороны — берет на себя заботы о пострадавших и обеспечение медикаментами. Четвертая — разработку комплекса мер безопасности. Возглавляет профессор Легасов. Обо всем докладывайте мне напрямую. Руководителям отрядов — провести вводный инструктаж. Следующее заседание комиссии состоится в девять ноль-ноль. То есть, — он взглянул на часы, — меньше чем через пять часов. Нет вопросов? Тогда я иду на переговорный пункт. Связист, со мной. Там я буду ждать приказ о назначениях и протокол совещания, — закончил он, адресуясь уже непосредственно к секретарю комиссии. После чего первым покинул палатку оперативного штаба. Его больше не волновал ни кофе, ни терзавшее с самого утра минувшего дня желание сходить в душ. Видно, включилась наконец окопная память. Это больше не была рабочая поездка — это была война. *** Москва на доклад из Припяти отреагировала на удивление спокойно. Разговор проходил в деловом тоне. Едва Борис положил трубку, явился Пикалов и лично выдал костюм и маску-респиратор. — На въезде в лагерь организован пункт дезактивации, — доложил он. И, кашлянув, добавил: — Отнесите туда пальто и прочие вещи. — Испортят! — скривился Борис. Особенно жаль было пальто, почти нового, привезенного из-за рубежа. — Как угодно, — легко согласился Пикалов и перешел к следующему вопросу: — В городе есть гостиница. Но на ближайшие часы я распорядился подготовить для вас место отдыха в лагере. Вас там никто не побеспокоит. Пойдемте, покажу дорогу. Они прошли мимо рядов совершенно одинаковых брезентовых военных палаток. Несмотря на глубокую ночь, никто не спал, в свете прожекторов сновали военные, при виде Щербины и Пикалова вытягивались по стойке смирно. — Вольно, — говорил Пикалов. Пока они шли до места, он произнес «Вольно» не менее пятидесяти раз — Борис хотел было считать, но сбился. Где-то в отдалении продолжали развертывать все новые шатры — городок как по волшебству разрастался под уже начавшими светлеть небесами. «Я же никогда не найду дорогу сам», — сердито подумал Борис, когда они наконец достигли цели. Пикалов словно угадал его мысли. — Найти будет нетрудно, Борис Евдокимович, — сказал он. — Вон там видна крыша оперативного штаба. — Вы мне лучше скажите, сколько это будет в «вольно» от аппарата ВЧ-связи, — фыркнул Борис. — Его-то я днем и ночью найду. Пикалов удивленно сморгнул, а потом рассмеялся, обнажив крепкие зубы. — Мы повесим флаг над штабом, — обещал он. — А там, левее, полевая кухня. Она работает круглосуточно. Поужинайте. Я пока проведу инструктаж и вернусь за вами. Борис кивком отпустил его и забрался в небольшую палатку, предназначенную для него. Здесь помещалась только узкая койка, застеленная свежим бельем с клеймом Советской Армии — пятиконечной звездой. Скудная обстановка палатки вызвала почти ностальгию — по большим делам, которые остались в прошлом. Борис не льстил себе — Горбачёв не поручил бы ему сейчас ничего значительного: они с Шарковым давно сговорились списать его в расход, не первый год уже стул под ним раскачивался всё сильнее. Тяжело вздохнув, Борис бросил на койку защитный костюм, после некоторых раздумий повесил на шею респиратор и вышел наружу. И почти сразу увидел Легасова, узнал его со спины в серой утренней мгле. Тот стоял лицом к дымящейся станции, но отреагировал на звук шагов. Как и Борис, он не сменил одежду, оставшись в своем костюме и при галстуке, поверх которого на шее так же бесполезно болталась защитная маска. — Песок и бор уже в пути, — сказал Борис, разглядывая его побледневшее от усталости лицо и догадываясь, что сам выглядит сейчас не лучше. Он постарался говорить мягко — не хотел, чтобы прошлая ссора определила их отношения в дальнейшем. Кто знает, на сколько придется ещё здесь задержаться. — С дробью вопрос будет улажен после полудня. — Дробь, возможно, не понадобится, — откликнулся Легасов. Смотрел он хмуро, настороженно, будто ждал продолжения конфликта. Но все-таки счел нужным добавить: — Здесь, на станции, ее должно быть много на складах. Я как раз собирался это выяснить. — Я пойду с вами, — неожиданно решил Борис. Легасов пожал плечами. Из прохода между палатками вынырнул солдатик с погонами лейтенанта, и Щербина узнал своего недавнего связиста. — А вы, я смотрю, везде успеваете, Лебедев, — заметил он. — Так точно! — связист от усердия даже каблуками щелкнул. — Пора, — сказал Легасов. — Захватите лом, Валентин. В такой обстановке персонал станции едва ли вспомнит, где ключи от складов. *** Борис дал себе обещание впредь использовать служебный автомобиль — пешком до станции они добирались не менее получаса по дрянной грунтовой дороге. Даже закралась мысль, что Легасов нарочно подстроил эту прогулку. По бокам в серой дымке тянулись однообразные поля, вдали черной кромкой их обрамлял лес. В небе, невидимые в этот час, уже щебетали птицы. Территория станции выглядела ухоженной, однако первое, что поразило Бориса, были открытые, никем не охраняемые ворота. Обе створки болтались на погнутых петлях, будто кто-то протаранил их на большой скорости. «Неужто мародеры?» — подумал Борис и внутренне порадовался, что с ними солдат, вооруженный ломом. В остальном никаких следов проникновения на станцию не было. Почти сразу за воротами дорога раздваивалась. Они оставили по правую руку большие корпуса — тот, разрушенный и по-прежнему дымящийся, был скрыт от обзора соседним, целым, в узких окнах которого горел свет: работала ночная смена. Борис ждал, что Легасов опять заведет разговор об остановке третьего реактора или, хуже того, об эвакуации, но тот сразу молча свернул налево, будто знал, куда идти. Позади пыхтел солдатик, выдерживал почтительную дистанцию в несколько шагов. В отличие от своих спутников, он надел маску-респиратор и посильнее надвинул на лоб форменную кепку. Лом он нес на плече на манер штыка. — Как мы найдем склады? — спросил Борис, подлаживаясь под шаг Легасова. — Вы ведь не взяли карту. — Карта ни к чему, — откликнулся Легасов. И, взглянув на Бориса, пояснил: — Это типовая постройка. Я несколько раз бывал на аналогичных станциях. — Всего несколько раз? — переспросил Борис. — А, ну да, вы же теоретик, зачем вам. — Я не специализируюсь по РБМК, — сказал Легасов раздраженно. Борис воззрился на него с изумлением, и ученый поспешил исправиться: — Не специализировался до этого дня. Теперь нам с вами придется стать экспертами. — Да уж, придется, — пробурчал Борис. — А что, собственно, не так с РБМК? Вы это слово произносите как ругательное. Предполагается, что есть альтернатива? — Конечно, есть! — оживился Легасов. — Взять соляные реакторы. Первое их достоинство — унификация. Такой реактор известен и в Европе, и в Америке. Я убежден, что в вопросе технологий границы между странами должны быть стёрты. Ученые всего мира когда-нибудь заговорят на одном языке, и это будет язык технического прогресса. А наша страна может стать, я уверен, тем локомотивом, который… — он осекся, взглянул на дым, поднимающийся из-за корпуса станции, и сказал уже другим, бесцветным тоном: — Впрочем… Думаю, мы пришли. Они остановились перед приземистыми длинными постройками из бетонных блоков, с покатой жестяной крышей. Ближайшие к ним грузовые ворота венчал огромный замок. Борис даже засомневался, что тощий и гибкий, будто тростник, Лебедев сладит с такой махиной. Лебедев, впрочем, был полон энтузиазма: поплевал на руки и занес лом. Окрестности огласил механический треск. — Что это? — спросил Борис. — Охранная сигнализация? — Я еще ничего не сделал! — воскликнул Лебедев. Лицо у него сделалось растерянное. Он обернулся к Легасову. — Валерий Алексеевич, кажется, это дозиметр. Он сунул руку в карман куртки и достал оттуда жестяную коробку, в которой Борис не сразу опознал измерительный прибор. Треск усилился. Солдат протянул дозиметр профессору. Легасов бросил один взгляд на прибор — и бесцеремонно схватил Бориса за рукав пальто. — Надо уходить, — сказал он отрывисто. — Оставьте лом здесь, Валентин. Он нам не понадобится. Склады заражены. *** На утреннем заседании к ним присоединился новый фигурант. — Генерал-полковник Николай Тимофеевич Антошкин, — сказал он, с энтузиазмом пожимая руку Щербине. — Вас, Борис Евдокимович, я сразу узнал. Много раз видел по телевизору. «Скажите, пожалуйста, по телевизору», — подумал Щербина, но приосанился. Невысокий, плотный, с веселыми глазами, Антошкин производил впечатление неугомонного мальчика, хотя на вид ему было за пятьдесят. — Задача нам ясна, — сказал он сразу, барабаня пальцами по крышке стола. — Я взял лучших ребят, самых толковых. — Только помните о периметре в тридцать метров, — сразу ввязался Легасов, таким тоном, будто с ним кто-то спорил. — Берегите людей, а не компоненты. Их мы при необходимости закажем еще. Он при этом взглянул на Бориса. «Опять проверяет на вшивость», — подумал Борис, но в этот раз решил вести себя умнее и просто кивнул. — Да вы не волнуйтесь, они у меня не неженки, — возразил было Антошкин. Борис увидел, как Легасов начинает заводиться. У него потемнели глаза и краска хлынула на щеки. К счастью, вмешательство Пикалова погасило зародившийся было конфликт. — Там внизу температура две тысячи градусов. И радиация в пятнадцать тысяч рентген, — сказал он. — Валерий Алексеевич не перестраховывается. Это действительно важные меры для сохранения жизни людей. — Понял вас, — уже без бравады сказал Антошкин. — Тридцать метров так тридцать метров. Они ушли вместе с Пикаловым — забросы должны были начаться через полчаса, и начальник химических войск хотел установить на вертолеты свои измерительные приборы. Борис остался в палатке с Легасовым. Профессор снова выглядел отрешенным. Борис уже заметил, что в такое состояние он впадал всякий раз после вспышки гнева. — Я собираюсь присутствовать на операции, — сообщил Борис. — Власти Украины предоставили нам наблюдательный пункт на крыше здания горкома. Вы присоединитесь? — Да, конечно, — рассеянно откликнулся Легасов. Похоже, он даже не слушал. Борис шагнул к выходу, подумал и вернулся на свое место за столом, напротив профессора. — Ну, что не так? — спросил он терпеливо. Легасов посмотрел на него. — Почему вы не носите респиратор? — спросил он вдруг. — А вы? — парировал Борис. — Это очень вредно, — продолжал Легасов, игнорируя его встречный вопрос. — Я получил данные изотопного анализа сегодня утром. Те вещества, которые сейчас содержатся в воздухе, быстро усваиваются организмом. Проще говоря, воздух здесь ядовит. А через один-два дня облако полностью накроет город, после чего двинется на Киев. Борис невольно потянулся к горлу, как будто испытал на миг чувство удушья. — А наша операция по забросу компонентов? — спросил он глухо. — Выиграет нам несколько часов. Возможно, сутки. Но часть радиоактивных изотопов уже вышла из реактора. — Я позвоню в Москву, — сказал Борис. — Вопрос серьезный. Скорее всего, придется ехать и говорить лично. Легасов кивнул. Он медленно, будто во сне, поднял респиратор и закрыл им лицо. Борис отзеркалил его жест.