Время — песок

Прежде Борис тратил долгие часы на сборы в любую, даже самую незначительную, командировку. Возил с собой килограммы тряпья. Теперь, перед поездкой в Москву, он за одну минуту переоделся в последнюю оставшуюся белую рубашку, кое-как отчистил щеткой брюки и пиджак, взял из прихожей один ботинок, потом отыскал второй, почему-то под кроватью. Аккуратно сложил на стуле свой защитный костюм, шапку, респиратор, рядом поставил сапоги. Сел на край кровати, провел рукой по покрывалу и тяжело вздохнул. Всего несколько дней назад здесь, на этой постели он, казалось, навсегда отдавал себя другому. В каждом его движении, в каждом вздохе содержалась безмолвная клятва верности. И что же теперь? В самое трудное время, когда в проклятом реакторе снова начались процессы, он уезжает. Что сказать Легасову? «Береги себя»? Боже, это глупо! Напоследок он хлопнул дверью номера — его досада, близкая к отчаянию, искала и не находила выхода. Служебная машина, как обычно, дожидалась у крыльца гостиницы. Борис налегке, но с тяжелым сердцем, вернулся в военный лагерь. Оттуда генерал-полковник Антошкин обещал лично доставить его на вертолете на аэродром в Киеве — все остальные пилоты у него были снова заняты на тушении реактора. Вертолет уже стоял наготове, на площадке у ворот лагеря. Борис попросил у Антошкина четверть часа отсрочки и направился в химическую лабораторию. Легасова среди сотрудников лаборатории он узнал не сразу. В лагере ввели чрезвычайное положение, и химики облачились в прорезиненные костюмы с масками, закрывавшими всё лицо. Одинаковые в своем камуфляже, они торопливо перемещались от стола к столу, передавали друг другу склянки, планшетки с данными. Наконец один из них подошел ближе и снял маску, превращаясь в Валерия, хмурого и сосредоточенного. — Уже уезжаешь? — спросил Валерий. Борис склонил голову. Почему-то не хватило духу произнести это предательское: «Уезжаю». — Найдется минута? — сказал он вместо этого. Валерий кивнул и, на ходу давая указания лаборантам, вышел наружу. Остановился, дожидаясь Бориса, недалеко от входа в палатку — чтобы сразу же вернуться к работе, как только закончится разговор. — Я вернусь, — сказал Борис. — Скоро. Сразу, как только смогу. Сбереги ту вещь, пожалуйста. Нашу вещь. — Ту, у которой нет имени? — прищурился Легасов. — Что за ребячество! Ты прекрасно знаешь, что у неё есть имя, — голос Бориса дрогнул. Он неловко привлек Валерия к себе и обнял, ощущая под ладонями только грубую ткань костюма. Нос Валерия, покрытый веснушками, и его капризно изогнутые губы были сейчас так заманчиво близко от губ Бориса… И так недосягаемы. — Что это за мир, в котором я не смею даже взглянуть на тебя чуть ласковее, не опасаясь последствий? — прошептал Борис. — Зачем спасать такой мир, Валера? — Потому что ты должен, — ответил Легасов. Он тоже задержал взгляд на губах Бориса — и с заметным сожалением отступил. — Береги себя, — сказал он и скрылся в шатре. Ему было не до сантиментов. А на Бориса будто опустился лютый холод и не отпускал всю дорогу до Москвы: все его мысли, его душа, его сердце остались в Припяти. *** Шарков его не дождался. Бориса встречал его заместитель Абрамов. — Александра Викторовича вызвали на срочное совещание, — сказал он с вежливой улыбкой, разводя руками. — Он просил передать вам свои извинения. А также слова, что ждет вас у себя в понедельник. — Что ж не через неделю? — разозлился Борис. — Так ведь праздник. День победы. Глаза Бориса налились кровью: — А, так он себе выходной решил устроить? Абрамов рассмеялся почти искренне: — Какой выходной. Весь день от рассвета до заката будет на праздничных мероприятиях. — Он же сам просил приехать как можно скорее, — воскликнул Борис. — Вы вообще в курсе нашей ситуации в Чернобыле?! — Знаем, знаем, — Абрамов быстро перестроил лицо с веселого на горестное, и в этом мнимом участии была такая же фальшь, как и во всем, что здесь говорилось и делалось. И как Борис не замечал раньше? — Но вы ведь уже отладили комплекс мероприятий по ликвидации, — продолжал Абрамов. — Я тоже читаю ваши отчеты. Мы все в восхищении! Борис молча пошел к дверям. — Борис Евдокимович, — окликнул его Абрамов. — Ваша сотрудница, товарищ Хомюк, освобождена и отправлена в Минск. Не беспокойтесь. Мы выполняем обещания. Борис кивнул, не глядя на него, и вышел. *** Дома было пусто и тихо. Накануне праздника соседи разъехались на дачи. Борис достал из почтового ящика целый ворох газет за неделю, поднялся на свой этаж, зашел в квартиру и остановился на пороге в растерянности. Он не знал, что ему делать с появившимся у него временем. Не понимал, зачем он здесь, когда совсем недалеко бушует катастрофа… Катастрофа. Он впервые назвал происходящее в Чернобыле этим страшным словом — наиболее подходящим тому, что творилось там на самом деле. В течение следующих дней Борис метался по своей роскошной правительственной квартире, как тигр по клетке. Всё валилось из рук. Ни на чем не получалось сосредоточить мысли. Несколько раз он садился в кресло возле телефона, поднимал трубку — и ронял ее на рычаги. Кому звонить? Что делать? Этих вопросов не возникало у него там, в Припяти. Там он точно знал порядок действий, чётко выстраивал в уме их последовательность. Делая звонки, рекомендовался просто «Щербина». Это работало. Им привозили материалы, давали людей. Они сделали подкоп под основание реактора и ввели туда охладитель — азот — самый дорогой материал в Советском Союзе. Они начали строительство защитных дамб на реке на тот случай, если какая-то часть топлива все же проникнет в грунтовые воды. Они сняли слой зараженного грунта, содрали облицовку со зданий, согнали в одно место всю зараженную технику — и похоронили все это в цементе. Они эвакуировали ближайшие деревни и собирались эвакуировать еще, ведь процессы по-прежнему шли в разрушенном реакторе. Они готовились возводить над четвертым энергоблоком защитный «саркофаг», над которым сейчас день и ночь трудились инженеры-проектировщики. Вся жизнь Бориса была теперь там. Он получал результаты своих трудов каждый день, когда брал сводки и видел, как уменьшается фон. Когда стало совсем невмоготу, он все-таки дозвонился до штаба и попросил разыскать ему кого-нибудь из членов аварийной комиссии — доложить обстановку. Через некоторое время ему перезвонил генерал-полковник Пикалов. — У нас всё нормально, Борис Евдокимович. Погасили! Работаем! — сквозь треск помех сообщил он. — Отчет вышлем вам через секретаря, в приемную! — Хорошо, — сказал Борис. И решился: — Легасов рядом? Дадите ему трубку? — Нет, что ему передать? — Передайте ему, что… — Борис помедлил, пережидая треск в трубке. — Что та вещь все ещё со мной. — Только это? — Да. Он поймёт. Борис с досадой разъединился и закрыл лицо руками. Что с ним происходит? Как будто часть его души вынули и забыли вернуть обратно. Мир вокруг выцвел, стал серым. Он скучал по Легасову. Сейчас он сожалел, что у него нет хотя бы его фотокарточки. Чернобыль отучил его питать привязанность к вещам, но эту карточку он бы хранил до самого конца. Телефон тренькнул, заставив Бориса едва не подпрыгнуть от неожиданности. Он схватил трубку в надежде на чудо, хотя знал, что чуда не будет: звонок был не междугородний. — Это Юрий! Куда ты пропал? — сказала трубка. — Я не понимаю… — ответил Борис раздраженно. — Какой Юрий? — Твой сын. Повисла пауза, во время которой Борис пытался соотнести свою прошлую жизнь со своей нынешней. — Юра, — сказал он растерянно. — Это ты? — Отец? Ты в порядке? Тебе нехорошо? Мы сейчас на даче… Вызвать тебе скорую? — зачастил Юрий. — Я в порядке, — сказал Борис. — В порядке. Я недавно приехал… из командировки. — Уже знаю, — откликнулся сын. — Но в апреле, когда ты просто исчез, мы изрядно понервничали. А потом прочли в газете, что ты на Украине. Там всё нормально? — А? Да. Нормально, — пробормотал Борис. — Вот что, Юра. Воздержись этим летом от своих поездок на дачу. И от прогулок по ВДНХ. И никакого моря. Вообще, сидите дома. И пропейте все курс йода. И ты, и Света, и Боря. Я всё объясню тебе позже. *** Шарков принял его в понедельник. Сразу указал на кресло и сам первым сел в соседнее. Обошлись, к счастью для Бориса, без рукопожатий. — Я попросил тебя приехать для важного разговора, — начал он, ни словом не упоминая их недавние разногласия. — Германия и Скандинавские страны возмущены. Мы еле их успокоили. Но мировое агентство по атомной энергии ждет нашего доклада о причинах аварии. Конференция назначена на 25 августа. Время подготовиться есть. — Я не специалист по РБМК, — вяло напомнил Борис. — Михаил Сергеевич главой делегации назначил Легасова. Борис все силы направил на то, чтобы сохранить невозмутимый вид. Едва ли это удалось ему в полной мере. Шарков казался расслабленным, но Борис знал, что именно в такие минуты он и ведет свое наблюдение. — Что требуется от меня? — кое-как справившись с собой, уточнил Борис. — Присмотреть за Легасовым. Он известен как человек неуравновешенный, может ляпнуть что-нибудь не то. Поговори с ним, объясни задачи. Проследи, чтобы в отчет не попало ничего лишнего. Если начнет возражать, не спорь. Докладывай сразу мне. Мы его купим. — Что? — не поверил своим ушам Борис. — Вы… что сделаете? Купите? Легасова? Он засмеялся. Смех был неудержимым, потому что его нервы, натянутые до предела за последние дни, наконец сдали. Шарков терпеливо пережидал эту вспышку. — Вам его не купить, — сказал Борис, отсмеявшись. — Напрасно ты так считаешь, — дружелюбно улыбнулся Шарков и, дотянувшись до стола, взял с него какую-то папку. — Всё имеет свою цену. Вот, постой-ка… — он перевернул несколько страниц. Листы шелестели с песчаным шорохом. — «Доктор химических наук… Профессор… С 1983 года — в должности первого заместителя директора Института атомной энергии имени И.В. Курчатова», — прочел он. — Понимаешь, о чем я? — Нет, — сказал Борис устало и зло. — Ах, Боря, Боря, — укоризненно покачал головой Шарков, все еще улыбаясь. — Ну, подумай сам. Какая пешка не мечтает стать королевой? Мы пообещаем ему должность директора института в обмен на сотрудничество. И потом, каждый патриот своей страны обязан защищать ее секреты. Разве он не патриот? — Разве он сейчас не в Чернобыле, разбирается с последствиями катастрофы? — Борис поднялся, не в силах больше слушать голос Шаркова. — Словом, вот тебе первое задание. Выясни у Легасова, что для него всего важнее. И доложи мне. Постой-ка минуту, — глава КГБ закрыл папку, но продолжал сидеть, закинув ногу на ногу и разглядывая Бориса из-под полуприкрытых век. — Последний вопрос. Что за «та вещь» у тебя от Легасова? Борис опешил. Шарков прослушивает его домашний телефон! Вот мразь! Борис, конечно, догадывался, но не мог и подумать, что тот решится признать это вслух. — Молчишь? — по-своему понял это Шарков. И пропел, фальшивя: — Egli tace… Traditor!*** Борис поморщился. — Это касается только меня и Легасова, — холодно сказал он. — У нас всё и всех касается. Говори. Или мне обыскать твою квартиру? Борис неожиданно успокоился. Шарков ничего не знает. Шарков везде ищет измену, предательство, преступный сговор. Ему никогда не понять… Ему не понять! — Эх, Саша, — сказал Борис с брезгливой жалостью. — Как был ты Шарок, так и остался. Лицо Шаркова побагровело. Видимо, если что-то и способно было его пронять, так это напоминание о его юношеском прозвище. — Придержи язык, Щербина. Забыл, из какой грязи я тебя вытащил? — А кто меня туда загнал? Не скажешь? Обыскивай. Можешь прямо сейчас вывернуть мои карманы. — Ладно. Не обостряй, — смягчился неожиданно Шарков. — Я знаю, ты снова собрался в Припять. В этой поездке нет нужды. Я могу замолвить слово Михаилу Сергеевичу. Это не твоя работа. — А чья же еще? — ответил ему Борис словами Легасова. — Как угодно, Борис Евдокимович, — снова сменил тон Шарков и поднялся. — У нас в советском государстве каждый сам хозяин своей судьбы. Встречайте вашу. Борис не стал на это ничего говорить и с каменным лицом раскланялся. Уже по пути на аэродром ему пришла мысль, что в словах Шаркова о встрече с судьбой был либо прямой намёк, либо пророчество.